Затерянные в лесах и веках

01 мая 1990 года, 00:00

Однажды мне довелось прочитать путевые заметки немецкого этнографа А. Грубауэра «Среди головорезов Центрального Целебеса». Свои ученые набеги туда он совершил в 1911 году. Так вот, ему удалось наблюдать многочисленные жертвоприношения буйволов. Животные в описании Грубауэра, ожидая своей участи, были охвачены паникой и вызывали сострадание: «Их привязывали к сваям канатом из волокон ротанговой пальмы, чтобы те не убежали. С раздутыми ноздрями, трясясь от страха, каждое животное вынуждено было смотреть, как забивают его товарищей по несчастью. Буйвола убивали ударом особого копья, и если попадали в сердце, то это считалось признаком большой сноровки. Однако часто промахивались, и удар повторяли».

Мне пришлось наблюдать другой способ. Человек втыкал мечеподобный нож в шею зверя и взрезал ее движением снизу вверх. Смерть наступала мгновенно. Но, по местным обычаям, животное должно истекать кровью. Этого момента ждут мальчишки, они сразу подскакивают с заостренными бамбуковыми трубочками и наполняют их теплой алой жидкостью. Из нее потом готовится лакомство.

Еще в сочинениях пророка Моисея присутствовал небезызвестный «козел отпущения». Его приносили в жертву, чтобы умилостивить Бога и злые силы. Он принимает на себя грехи «человеков» и отмывает их своей кровью. Чем более жестоко такое кровопролитие, тем действеннее жертвоприношение и оправданнее надежда на доброе отношение потусторонних сил. В разных видах «козел отпущения» очень живуч и присутствует во многих верованиях.

В поисках обряда

«Целебес» теперь называется Сулавеси»,— сказала миловидная дама в окошке, когда я попросил билет на Целебес в салоне индонезийской авиакомпании в Маниле. «Мне только до Макасара»,— уточнил я. «Значит, до Уджунг Панданга»,— улыбнулась она.

Конечно, я знал, что голландская Батавия в независимой Индонезии была переименована в Джакарту. Но что касается Целебеса и Макасара, то «перескочить» сразу на «Сулавеси» и «Уджунг Панданг» было трудно.

На географической карте остров Сулавеси плывет по голубизне южных морей и похож на паука или, если поромантичнее, на раскрытый цветок орхидеи. Острова обычно бывают круглые, овальные или вытянутые в длину, но я что-то не встречал их в виде гигантских полипов, хватающих море жадными щупальцами. И вот там, где у этого «паука» спина, а у «орхидеи» — тычинки, то есть примерно в середине острова, живет племя тораджа. Обрывистые горы, плохие дороги и тропические дожди служат хорошим заслоном чужеземным веяниям. Поэтому племя и сохранило свои древние обычаи.

Обряд торжественного погребения умершего — самое главное событие в жизни тораджа. Про них так и говорят: они сегодня живут, лишь чтобы умереть. Прощание с покойным проходит с невообразимой пышностью.

В церемонии погребения основную роль играют буйволы. Их приносят в жертву, чтобы они сопровождали душу усопшего в «пуйа» — страну духов и душ — и свидетельствовали там о его авторитете и богатстве. Чем больше буйволов, тем лучше для души и, конечно, престижнее для родственников. Торжество длится неделями. Приглашаются сотни гостей. Их траур, конечно, больше показной, ведь между смертью и похоронами покойного проходят месяцы, а иногда и годы...

Наш автобус подошел ровно в семь утра. После обеда мы должны быть в Макале, центре округа Тана Тораджа («Земля племени тораджа»). Однако до Макале мы добрались лишь ночью — слишком уж безобразные здесь дороги. Как только автобус укатил, а мои глаза привыкли к темноте, я обнаружил рядом какую-то фигуру. «Пасторан католик?» — спросил я. Он кивнул и пошел вперед, я — за ним. Дело в том, что благодаря рекомендательному письму генерала из Джакарты меня должны были принять местные отцы-католики. Миссионеры были удивлены моим опозданием и растрогали своим гостеприимством.

Приветствовал я их на «бахаса индонезиа» — сравнительно новом государственном языке Индонезии, которым пожилые туземцы не владели. Пасторы его знали, но между собой говорили на французском или на голландском, которых не знал я.

На празднества тораджа попасть было непросто. Во-первых, они и не могли точно знать, когда состоится очередной Праздник Погребения. В таких случаях требуются долгие приготовления, то и дело возникают различные проблемы. А во-вторых, как истинные горцы, они предпочитали молчание болтовне.

Ждать годы я не мог и уже терял надежду увидеть тораджанский праздник, который мне не раз обещали показать, но потом почему-то отказывали.

Моим первым проводником на Сулавеси стал Йоханнес. Он учился в католической школе в Макале, и святые отцы дозволили ему взять отпуск. От меня он получил вознаграждение и вроде бы должен был радоваться такому удачному случаю, но улыбка лишь изредка скользила по его спокойному лицу. Однако свои обязанности он выполнял исправно, сопровождая меня на туземные тор-жертва, и лишь иногда протестовал против долгих пеших переходов. На большую часть моих вопросов он лаконично отвечал: «Это твое дело».

Хотя Йоханнес был чистокровный тораджа и имел друзей и родственников даже в отдаленных деревнях, он, к сожалению, немногое мог рассказать об обычаях своего народа. И часто охлаждал мое любопытство безучастным «биаса» — «так было всегда» или «тидак биаса» — «так не принято». Лишь много позже я понял, что это-то и были единственно правильные ответы на все мои вопросы.

Племя тораджа представляет собой застывшее или даже закостенелое общество строгой подчиненности, в котором живучи доисторические предания и обычаи. Священный Адат до сих пор для них убедительнее государственного законодательства. Он основан на двух нравственных ценностях: «сири» — разумное чувство ответственности, достоинства, стыда и «патье» — совокупность чувств-переживаний, таких, как любовь, нежность, заботливость, а также ненависть. В обыденной жизни все это как бы в душе человека и выплескивается лишь в особых случаях. Именно Адат предписывает многодневные заупокойные празднества и принесение в жертву буйволов.

Кто знает повседневный быт тораджа — на полевых работах они всегда угрюмы и даже на еженедельный базар идут нехотя, тот никогда не поверит, какой многосложный мир божеств они себе создали. Их религия — это в основном культ предков с разнообразными анимистическими украшениями. Если «Восходящее Солнце» олицетворяет собой жизнь, питание, сев, урожай, рождение детей, то «Заходящее Солнце» — это все, что связано со смертью.

По их языческой вере, одушевлены как живые существа, так и неживые тела и предметы. Тут невольно вспоминается мудрое изречение Фомы Аквинского: бог спит в камне, пробуждается в цветке, поднимается в звере, действует в человеке.

И тораджа верят во всемогущего господа. Но он так далек, что простые смертные редко обращаются к нему. В их жизни господствуют духи. Хороших они называют «дэвата», а злых «бомбо». От них и исходят различные предписания и запреты.

Духов слишком много, и их взаимоотношения с человеком весьма сложны, так что даже Салурапа, самый образованный тораджа из всех, кого я встречал, наверное, не все о них знает. Он задавал мне сногсшибательные вопросы: «Человек — хозяин времени или время — хозяин человека?», «Если ДНК запрограммирована, то какая цель у нее, когда я тружусь?»

Согласно легенде тораджа, как и вавилоняне, пытались построить башню до неба. Однако старший «дэва-та» сказал им, что для этого они должны исполнить 7777 божьих заветов. Такое оказалось непосильным для тораджанских поклонников неба, поэтому строительство было приостановлено.

Йоханнес относился к этим героическим легендам безразлично. Его пристрастием была народная школа, в которой он пока учился сам. Где бы мы с ним ни были, первое, чем он интересовался, это есть ли в деревне школа или когда будет строиться. Не иначе, как он сам мечтал стать учителем. Каждое утро я посылал его на рынок, чтобы он осторожно разузнал, где ожидается обряд. Так удалось выяснить, что в Кондо должно быть «то-матэ» — последняя церемония в погребальном ритуале, с принесением в жертву двадцати буйволов. Мы двинулись туда, но встретившиеся нам по дороге крестьяне уверили нас, что торжество, очевидно, перенесут. Однако на берегу реки Саданг мы увидели, как строят к празднику домики, которые должны приютить гостей. Местные жители подтвердили, что скоро намечается праздник большого «томатэ», собираются принести в жертву восемьдесят буйволов. Когда? В ноябре или декабре, отвечают, добро пожаловать!

Да, погребальный ритуал для них был действительно праздником, если приглашают за полгода до него!

Но вот однажды Йоханнес приходит с вестью, что в селе Рандан Бату должен состояться обряд погребения. Это совсем недалеко, за лесом, и мы сразу отправляемся в путь, хотя и без особой надежды.

Как только мы преодолели тенистые заросли, увидели похоронную процессию. Восемь парней несли на носилках обернутый в красные платки гроб. Однако это еще не было торжественным траурным шествием. Под громкие крики они подбрасывали его вверх, затем делали несколько шагов назад. Все это для того, как выяснилось, чтобы обмануть злых духов. Я удивился тому, как ладьеобразная крыша над гробом выдерживала такое грубое обращение. Впереди шли гуськом восемь девушек, совершенно не обращая внимания на бешеные усилия парней прогнать духов. «Девичий кортеж» двигался с достоинством, лица словно каменные, как того требовал обряд. На густых черных волосах девушек красовались роскошные «золотые» шапки из цветной бумаги, похожие на короны. Сами в черных одинаковых блузках и длинных саронгах, волочившихся по земле, ярких, разрисованных цветами, птицами и диковинным орнаментом. А впереди девушек скакали мальчишки на картонных лошадях.

Вскоре мы достигли Рандан Бату, и гроб водрузили на высокую веранду «домика для усопшего». Плакальщица заняла свое место. Как только ритуал погребения продолжится, она пронзительным голосом выразит боль по ушедшей соплеменнице. Но сейчас плакальщица курит сигарету и поправляет крышу домика, чтобы не мешала потом работать.

Домик для усопшего строят лишь для того, чтобы на несколько дней торжества приютить покойника. После этого его временную обитель забросят, как и домики, служащие пристанищем для гостей.

Я узнал, что умерла простая крестьянка по имени Нэ'Тэкок, а в жертву будет принесено лишь десять буйволов. Гостеприимные участники принесли извинения за столь скромное торжество. Однако не без гордости подчеркнули, что у них состоялось уже шесть церемоний в честь покойницы. Я присутствовал при седьмой и последней. Нэ'Тэкок умерла всего лишь год назад. И, следовательно, церемонии прошли друг за другом почти до непристойности поспешно. Жертвенных буйволов должны были умертвить уже на следующее утро...

Томатэ по ранжиру

В деревне Рандан Бату жертвоприношение свершалось сравнительно гуманно. Как только мальчишки наполняли свои бамбуковые трубочки кровью и животное умирало, тушу отволакивали в конец ритуальной праздничной площади и разрубали. Тораджа — прирожденные мясники, они точно знают, каким образом разделать огромную тушу. Мясо разрезается на куски величиной с кокосовый орех. Головы буйволов ставят в ряд, сверху на них кладут убитых свиней, тоже принесенных в жертву, хотя и без особых церемоний.

Рядом в бамбуковых хижинах сидят на корточках приглашенные на праздник гости и сквозь щели в хрупких стенах жилищ с достоинством наблюдают за тем, как совершается ритуал жертвоприношения...

Старинные причитания над усопшими — «бадонг» — при обряде похорон продолжаются долгие часы. Монотонная и в то же время волнующая мелодия придает церемонии какое-то возвышенное настроение. Свирепый спектакль жертвоприношения уже забыт. Бадонг исполняют на манер католического песнопения. Стихи в честь скончавшихся складываются из многих сотен строф. Каждая строка имеет восемь слогов, а слог состоит из одного гласного звука. Часто вторая строка повторяет другими словами мысль первой. Эта многоречивость ведет к искусной игре слов, рождает яркие образы.

Миссионер Ван дер Вээн перевел немало таких песен на английский язык. В одних слышится боль прощания с ушедшим; в других прославляются его замечательные качества, героические деяния, примерная жизнь. Нередко дается восторженное описание родословной вплоть до божественного происхождения. Вряд ли сегодня даже какой-нибудь сумасшедший диктатор мог бы мечтать о таком вот высокопарном некрологе: «Его создали боги, когда спустились на землю. Его жизнь — это великолепные дела и мудрые мысли. Душа его, словно стройная пальма, поднимается до самого неба и достигает небесной тверди. Большая Медведица берет усопшего за руки, Плеяды обнимают его, Звезды прижимают к себе».

В жизни тораджа созвездия Большой Медведицы и Плеяд играют важную роль. Сроки посева риса определяются только по расположению светил. И они же — благожелатели усопшего — посылают на землю дождь.

Во время похоронного обряда имя покойника никогда не упоминается. Если умер мужчина, то его называют «Большой солнечный луч», «Корона небесной тверди», «Блик молнии»... А женщин — «Принцесса, спустившаяся с неба», «Она, объявшая все моря», «Мореподобная»...

Слово «бомбо» (бес, дух) не произносится. Иначе злые духи не дадут покойнику попасть в «пуйа» (страну духов).

Однако не столько ритуал жертвоприношения и пышность обряда говорят о том, какое большое место в сознании тораджа занимает сама смерть, сколько именно причитания.

Во время моего следующего приезда хоронили женщину по имени Лай Банни. Ритуал был скромным, погребение, так сказать, второго класса. Но я тогда в первый раз услышал многочасовое ночное причитание. Церемония проходила высоко в горах, где не было селений, стояли лишь отдельные постройки. Поля здесь малы и скудны. Гостиница тоже скромная — убогое, без пола, строение из пиленого бамбука. День был тусклый, дождливый, и я удивился, насколько холодно может быть на тропическом острове вблизи экватора. Обряд погребения, как и всегда, шел медленно. Долгие часы хозяева и гости смотрели куда-то отсутствующим взглядом. Но, чтобы увидеть ритуал раздачи мяса, я должен провести ночь здесь, под дырявой крышей.

Впрочем, мы были, пожалуй, чересчур избалованными гостями. В хижине, где нам предоставили кров, нас угостили вареным рисом, который принесли в большом жестяном тазу. Каждый ел руками, и вскоре ничего не осталось. К рису подали обжаренную свинину, лучшие куски — мне как гостю. Я успел незаметно выкинуть через щели в стене некоторые «деликатесы» из жира и щетины — и вездесущие собаки тут же их подобрали. Затем я улегся на сухие пальмовые листья, ими же и укрылся...

Дождь прекратился, но зато поднялся холодный ветер. Ночью я проснулся — с места совершения ритуала слышалось многоголосое пение. Я разозлился. Там, в темноте, происходит действо, неизвестное почти никому из европейцев, а Йоханнес храпит, и меня никто не предупредил. Я схватил его — может быть, немного грубо — за плечо и стал трясти, пока он не приоткрыл заспанные глаза. Я показал в направлении, где слышалось пение: «Что там такое?» — «Бадонг»,— ответил он обиженно, как будто мы пришли сюда, чтобы отсыпаться, а не изучать местные обычаи.

Полянка, где совершались ритуалы, находилась в лощине. В самой глубокой ее точке высился столб, к которому было привязано жертвенное животное. Вокруг стояли мужчины, образуя большой «хоровод». Женщины и дети — так же, как и я,— оставались зрителями. Мужчины завернуты в саронги — большие платки, которые служат им, в зависимости от настроения и погоды, и пиджаком, и кофтой, и чалмой. Во время пения мужчины приглушали голоса, как бы боясь всколыхнуть тишину ночи. Когда песня резко обрывалась, танцовщики замирали на месте.

Ни дирижера, ни запевалы я не увидел. После нескольких минут паузы певцы одновременно начинали новую песню. Танцевальные движения тоже менялись, но я не заметил, чтобы они повторялись одновременно двумя танцующими. Участники траура напоминали мне стаю птиц в полете, которая, как и стадо зверей, на полном ходу в долю секунды может круто повернуть в другую сторону. И в племени каждый человек занимает свое определенное место, унаследованное от отца, неважно, был тот рабом или хозяином. Строгий Адат точно предписывает ему, когда и как он должен действовать. Любое своеволие осуждается как нарушение Старого Обычая.

На следующее утро были умерщвлены и разделаны несколько буйволов. Погода улучшилась, выглянуло из-за туч солнце. Танцовщики снова превратились в убогих, неопрятных и малоразговорчивых крестьян. Я раздал им последние сигареты. Мужчины предложили мне попробовать местный табак, который оказался довольно приятным.

После обеда площадь для ритуалов заполнилась гостями. Мужчины и женщины приходили раздельно. На бамбуковых носилках мужчины несли подарки — живых свиней и собак, мясо которых для местных жителей — лакомство. Я вспомнил, как в первый раз меня настойчиво угощали в хижине, и поэтому готовился к трапезе со смешанным чувством.

На краю площади специально для торжеств соорудили помост шестиметровой высоты. Тораджа называли его «бала казн». На него и были водружены совместными усилиями под одобрительный шум четвертованные животные. Наверху мужчина разрезал их на порции, которые оказались гораздо скромнее, чем в Ран-дан Бату. После того как туши были разделаны, мужчина с помоста произнес довольно длинную речь. «Приветствие,— пояснил Йоханнес,— сотня фраз с одинаковым смыслом». Затем последовала раздача подарков, оратор бросал кусок мяса и выкрикивал чье-нибудь имя: «Для Палинги!», «Для Ромоелаиу!», «Для Нэмани!»... Такая работа требует ума и великолепной памяти, чтобы соблюсти точную последовательность раздачи, не нарушая иерархию людей в племени. Гостей было около двухсот человек, но мужчина знал свое дело блестяще. Люди сидели на корточках полукругом возле помоста. Тот, чье имя называли, неторопливо поднимался, с достоинством подходил и принимал мясо.

Среди гостей я увидел пожилого человека, выразительное лицо которого было мрачным. Когда раздатчик почти сотым выкрикнул и его имя — Каладин, мужчина только усмехнулся. Возможно, он и пришел на это торжество лишь для того, чтобы удостовериться, не понизили ли его в «звании».

Пару дней спустя я с восхищением рассказывал своему знакомому Салу-рапе об уникальной памяти раздатчика. Но тот лишь недоуменно пожал плечами: «Каждый ребенок знает ранжир людей племени. Это никакая не заслуга».

И все же, если человек на помосте ошибется, сорок второго по счету, например, выкрикнет сорок пятым? Тогда, сказал Салурапа, это было бы более неприятное происшествие, чем, скажем, в Европе нарушение протокола при государственном визите. Злоумышленнику пришлось бы услышать сердитые выкрики потерпевшего, вроде «баратитик!» — «чтоб ты стал карликом!» или «та боло!» — «чтоб тебя пронесло!». Впрочем, он мог бы наладить отношения с потерпевшим искупительной жертвой — несколькими курами или свиньями.

Итак, раздачей мяса закончилась торжественная часть церемонии, и началось всеобщее пиршество. Слава богу, собак «а-ля тораджа» мне не преподнесли, зато «туаг» — бродящее пальмовое вино — лилось рекой.

Но вот и ритуальный луг опустел, лишь несколько ребятишек да собаки выискивали что-то в отбросах. Шкуры жертвенных животных обычно натягивали на рамы для высушивания. Готовили для продажи самые дешевые — серые или коричневые шкуры буйвола («тэдонг»). Пятнистые, бело-черные («тэдонг бонга») — уже в десять раз дороже.

Люди с благоговением рассказывали об одном «томатэ», когда пять «тэдонг бонга», что стоит, примерно, шесть тысяч марок ФРГ, было отправлено в «страну духов», а кроме того — много простых «тэдонгов», десятки свиней, несчетное количество кур, риса, вина... Приличный «томатэ» может разорить семью.

Если умирает раб или бедняк, то, по правилам, достаточно, чтобы родственники «накололи» куриное яйцо на бамбуковую изгородь вокруг свинарника — это символ жертвоприношения. Однако чаще всего близкие не допускают такого позора. Может прийти сосед и сказать: «Ваш отец был моим другом. И чтобы он не отправился нищим на тот свет, возьмите буйвола». Такое предложение никогда не отклоняется, но «подарок» необходимо в будущем возместить: отдать такого же буйвола, участок рисового поля или отплатить многодневным трудом.

Имущество и собственность усопшего делятся между детьми соразмерно числу буйволов, принесенных ими в жертву. Если старший сын отдал десять буйволов, а младший — только одного, то и наследство первенца в десять раз больше.

Если детей у умершего нет, то вопросы наследства решаются вначале «внутренним кругом» родственников и друзей, затем — «внешним», и опять-таки в пользу буйволожертвователей. Однако правительство запретило такой вид наследования, и теперь признается лишь личное завещание. Но Адат племени тораджа сильнее законодателей в далекой Джакарте. Кроме того, считают, что покойник сам предпочитает Старый Обычай — ведь благодаря ему на последнем «празднике» будет много буйволов. Когда течет их кровь, тораджа словно ощущают близость потустороннего мира. А деревянная голова буйвола над входом в дом свидетельствует о знатности хозяина.

Во время праздников буйволов привязывают к «симбуангам» — мегалитам. Сейчас тораджа, может быть, последние из строителей этих мегалитов — огромных каменных надгробий, предметов культа, являющихся, вероятно, напоминанием о каких-то достопамятных событиях. Их находят в различных частях планеты, главным образом на побережьях морей и океанов. Объясняют их по-разному и все чаще говорят о существовавшей некогда общей мегалитической культуре. Она, вероятно, пришла в Индонезию двумя волнами: в каменном веке оставила после себя каменные столы, сиденья, террасы, пирамиды и выложенные большими плитами места собраний; в бронзовом веке от нее остались каменные склепы и гробы, иногда высеченные из цельного куска скалы.

До сегодняшнего дня тораджа ставят мегалиты вместо памятников наиболее выдающимся людям. Такие камни, высотой до пяти метров, по форме иногда напоминают растение мандрагору и ставятся в центре «рантэ» — ритуальной площадки. Нет, наверное, ни одной деревни без «рантэ» и «симбуанга».

Свои дома тораджа строят всегда на удобных местах: возле рисовых полей, на берегах рек, у родников. Однако для «рантэ» они выбирают самое красивое место. Часто жертвенные камни порастают мхом и выглядят весьма почтенно. Но это не так, ведь самые гигантские из них воздвигнуты после второй мировой войны. И сегодня иногда можно наткнуться на свежевыкопанные ямы под новые мегалиты. Самое сложное — доставить многотонные камни на место, для чего собирается все мужское население деревни.

Под взглядом деревянного человека

Мы возвращались пешком, из очередного похода, и Йоханнес, предпочитавший отцовский джип своим ногам, запросил передышки. Мы так и сделали, как только увидели «рантэ».

Горы Тана-Тораджа достигают высоты трех тысяч метров. Здесь джунгли и луга часто прерываются отвесными стенами скал, которые тораджа избрали в качестве места погребений соплеменников. В скалах они вырубают подобие склепа («лианг»), ход в который всегда прямоугольный, изредка квадратный. Размер выбирается такой, чтобы человек мог лишь вползти туда и втащить гроб, но внутри пещера довольно широкая. В семейных склепах наиболее чтимых покойников размещают в глубине пещеры.

Строительство «лианга» может продолжаться годы, потому как скалы в основном сложены из твердых пород — гранитов и гнейсов; они хорошо противостоят разрушительному воздействию погоды. К тому же здесь одновременно могут работать, не мешая друг другу, не более двух мужчин. Конечно, «лианг» могут позволить себе лишь богачи, а умерших бедняков либо бросают в ущелья, либо просто зарывают в землю.

К склепу возводят шаткую лестницу из бамбука, по которой и затаскивают общими усилиями гроб внутрь, после чего прямоугольный вход запирается деревянным щитом, украшенным орнаментом — головой буйвола или чем-нибудь подобным. Траурное убранство, стоявшее над гробом, носилки, на которых было принесено тело, головной убор покойного — остаются у подножия скалы.
Немало могил охраняют вырезанные из дерева человеческие фигуры — тау-тау. Некоторые — в натуральную величину, другие — ростом с ребенка, но не меньше. Мужчина похоронен или женщина — видно по одежде. Глаза у фигур, выточенные из черного или белого камня, производят странное впечатление.

«Тау» переводится как «человек», «тау-тау» — «люди». О смысле этих идолов мнения расходятся. Одни туземцы считают, что «тау-тау» защищают последнюю обитель покойников от «бомбо» — злого духа, который совершает набеги на кладбища.

Другие уверены, что «тау-тау» служат памятниками умершим, и не более. Однако отнюдь не каждый покойник приобретает своего «тау-тау». Это зависит и от его собственного желания, и от степени почитания родственниками. Поэтому многие могилы не имеют деревянных фетишей.

Первый раз я увидел «тау-тау» женского пола во время ритуала с ночным пением. Хотя сама покойница была маленькая и худощавая — об этом свидетельствовал размер гроба (впрочем, могильщики иногда подгибают умершему ноги), однако ее «тау-тау» была в натуральную величину, и за время совершения ритуала она не разлучалась со своей госпожой. Когда возле «Дома могил» шли ритуальные танцы мужчин вокруг гроба усопшей и неслись ужасные причитания плакальщиц, «тау-тау» тоже танцевала и причитала, гордо восседая на плечах крепкого мужчины, а возле скромной скальной могилы стояла словно на карауле, пока не закончились церемонии. На нее была надета юбка из лыка и синяя, глухо застегнутая кофточка. Голову обтягивал красный платок, на котором двумя белыми полосками с черными точками посредине обозначались глаза. Вместо пояса — узкий фартук из монет. Это были действительно старые, тусклые монеты. «Тау-тау» прикрывал нарядный зонтик, справа от нее стоял огромный, прислоненный к стене гонг, возвещавший начало каждой новой стадии церемонии.

На скальных кладбищах стояли десятки «тау-тау». Крыши из камня защищают их от дождя и солнечного света, но тем не менее одежда с течением времени истлевает нее приходится менять.

Между прочим, даже старые тораджа не всегда могут точно указать, какая статуя какой могиле соответствует. Забыли своих хозяев многие «тау-тау»!

Особо выдающимися — по числу статуй и по высоте утесов — считаются два кладбища: Лэмо и Лонда. Однако и неизвестные нам, заброшенные кладбища оказывались жутковатыми. Йоханнес, «на-ходу-спящий-проводник», был все же мастером выискивать такие скальные могилы. Он с усердием сыщика выспрашивал крестьян, пастухов, школьников, а затем вел меня сквозь заросли, которые едва ли выбрал бы в качестве последнего прибежища разумный туземец, и мы вдруг натыкались на прекрасное кладбище. Не каждое удавалось снять. Так, один нависающий утес спрятал свои могилы за водопадом. Под другой выступающей скалой мы встретили сразу пару «тау-тау». Они стояли между несколькими человеческими черепами и останками. На них была жалкая одежда, неухоженная и растрепанная. У одного в руке были зажаты куски бумаги, похожие на деньги. Другого украшал тропический шлем, на передней стороне которого был нашит крест из красной материи. Наверное, шлем защищал от экваториального солнца голову некоего миссионера, и наверняка очень давно, так как уже несколько десятилетий назад вышли из моды такие шлемы, без которых европейцы раньше не представляли себе жизнь в тропиках.

С удивлением я поймал себя на том, что меня притягивают эти статуи и я даже могу вести с ними длинные разговоры. Для некоторых я стал приятелем, и они улыбались мне, когда солнце тенью перечеркивало их лица.

Но многие были холодны и надменны. Их не рассердило и не обрадовало то, что я побеспокоил их своим присутствием, они просто смотрели куда-то мимо меня.

Однако один «тау-тау» явно замыслил против меня что-то дурное — такая сквозила в его взгляде ненависть. Он стоял под невысокой скалой, в которой была высечена лишь одна могила, а деревянный запор склепа подгнил. Этот идол был не так запущен, как те двое бродяг, хотя одет дешево и безвкусно. Но это не давало ему право следить за мной так недоверчиво и злобно, как будто я был осквернителем могил! Как только я подошел, слегка задыхаясь, то сразу же сфотографировал его: он был удачно освещен, а солнце вот-вот должно было исчезнуть. Первый снимок я сделал анфас, но когда собрался снять с левого бока, то заметил, что он «скрутил» свои глаза почти на девяносто градусов и посматривает на меня. Тогда я обошел вокруг него, но его глаза следили за мной. Казалось, они нашли бы меня, даже если бы я попытался спрятаться за его спиной. Позже я все ломал голову, кто и как мог сотворить такие глаза, которые представляли собой две гальки с нанесенными на них углем точками.

В общем, я решил, что не для того эти глаза предназначены, чтобы нагонять на меня страх, и вызывающе уселся на траву перед идолом, стянул спортивные туфли и поставил их просушиться на солнышке. Достал сигарету из пачки, прикурил, а зажженную спичку подчеркнуто дерзко бросил через плечо. И жадно затянулся сладковатым дымом (индонезийцы выпускают сигареты, в которые набивают табак с примесью гвоздики). Подул вечерний бриз, и выпущенный мною изо рта дым потянулся прямо к лицу злокозненной фигуры. От кончика первой я зажег вторую сигарету. Зажег бы и третью, чтобы показать негостеприимному идолу свое полное превосходство и презрение. Но не хватило закалки — с третьей закружилась голова. Тогда я безмятежно натянул обувь и мимоходом обернулся. Не каждый поверит мне, но сейчас идол смотрел на меня с глубокой ненавистью. Я опять, как и прошлый раз, сделал полукруг около него — нет, я не ошибся: его глаза — правда! — двигались и замечали каждое мое движение...

Однако на следующий день я вернулся сюда с Йоханнесом, которому о своих переживаниях ничего не сказал. Йоханнес же только бросил пренебрежительный взгляд на убогую статую и отвернулся. Я умышленно шел в нескольких шагах впереди него, чтобы уяснить, будет ли деревянный «человек» косить взглядом за мной или же вытаращит глаза на обоих. Как бы не так! На Иоханнеса он даже не смотрел. Оба глаза были нацелены только на меня. «Комичный тау-тау»,— сказал я. «Вшивый»,— уточнил Йоханнес...

А мне вспомнились илонготы. Казалось бы, здесь нет ничего общего. Илонготов мы еще должны будем встретить после тораджа в путешествиях по Филиппинским островам. Это пристрастные и страшные охотники за черепами, взбирающиеся с обезьяньей сноровкой на высокие деревья и ценящие выше всего меткое ружье и полные обоймы. Илонготы имеют одну милую особенность: они могут молчать так же долго, как и тораджанские идолы.

При встречах и расставаниях илонготы проявляют глубочайшее равнодушие и безучастность. Когда кто-то входит в их дом, то проходят минуты, прежде чем раздается первое слово приветствия. Сперва хозяин осматривает посетителя, а тот держится так, словно хозяина нет. То же самое — при прощании. Оживленный и дружелюбный разговор становится односложным, сменяется молчанием, и, наконец, гость без дальнейших словоизлияний удаляется.

Возможно, я приписываю «тау-тау» больше свойств и способностей, чем они на самом деле имеют. Может, это оттого, что мой напарник Йоханнес был молчуном, а хождение по джунглям было долгим, и я чувствовал себя одиноким и тосковал по людям, мечтая о какой-нибудь задушевной беседе.

Тораджа не имеют привычки посещать кладбища, если нет похорон, и Йоханнес также не видел смысла в долгом топтании около деревянных фигур. Впрочем, даже когда он был очень голоден и спешил уйти, мне все-таки удавалось разъяснить ему, что фотографировать деревянных часовых — это моя профессия. Именно благодаря этому я смог пройти так далеко — до Рантепао. Кандидат в учителя народной школы снисходительно улыбался: профессии чужеземцев столь же непонятны, как и их капризы.

У меня и раньше были проникновенные «беседы» с неодушевленными вещами, а именно с «чертами» в Гималаях. Это не родственники русского «черта», это слово, по-видимому, от санскритского «чаттра» («четыре», «четырехугольный»), детали буддистской «ступы», памятной культовой каменной колонны в честь изречений Будды. «Чорт» — тибетский вариант «ступы», другой вариант — пагоды Юго-Восточной Азии. В то время как даже самые надменные «тау-тау» не претендовали на богоподобность, а были лишь символом покойника или в лучшем случае «бомбо», то есть духом среди других духов, то «чор-ты» — это гармонично-красивые, похожие на пагоды постройки, возводимые на священных местах или на трудных перевалах. Как напоминание о словах Будды. С их стен стилизованные «глаза» обозревают местность. Они символизируют Всеведение Будды, который владеет глубочайшими тайнами человеческого сердца. Гималайские тропы трудны, и иной подъем к перевалу отнимает целый день. Так что если «чорт» удачно расположен, то путник все долгие часы восхождения испытывает на себе этот вопрошающий, требовательный, но благосклонный взгляд. Едва ли я смогу представить себе что-либо лучшее, более чистое, нежели приближение к «чорту». Вероятно, из-за них Гималаи иногда называют религиозными горами.

Несколько лет назад я был у кафиров (кафиры (от арабского слова «неверный») — одно из названий нуристанцев, народности, обитающей в Гиндукуше) в Гиндукуше. Этот крохотный языческий народец живет меж многих миллионов мусульман Афганистана и Пакистана. Кафиры помещают своих покойников в массивные деревянные гробы, но не кладут их в землю, а оставляют на кладбище, которое считается у мусульман нечистым. Там между гробами стоят деревянные фигуры, которые не представляют ни богов, ни духов, но зажиточные крестьяне чтят их, устраивая здесь же поминки. Одни стоят по-солдатски навытяжку, другие сидят на двуглавых конях, что составляет загадку для специалистов. Откуда они появились и какую роль играют у кафиров, которые — едва ли обоснованно — считают себя потомками воинов Александра Македонского? Я тогда привез в Вену из Кафиристана трех таких идолов. Разумеется, я не похитил их с кладбища, а просто купил у резчика по дереву, украшавшего кладбище в Румбуре. С тех пор они стоят в моей комнате.

Во время описываемого путешествия я, собственно, забыл, как обставлено мое жилище. И вот по возвращении в Вену, когда я вновь оказался в своих четырех стенах, мой взгляд упал на трех «мужчин» из Кафиристана. Я обнаружил, что на меня смотрели столь же злые глаза, как и у «вшивого тау-тау» несколько месяцев назад на Сулавеси.

Действительно, и те и другие фигуры имели не только безучастный взгляд, но их глаза были сделаны из одинаковых кусков кварца. И черты лица тоже были одинаковы: выдающийся нос, плоский подбородок, покатый лоб. Правда, у «кафиров» были островерхие шапки — продолжение деревянного торса, а «тау-тау» «предпочитали» головные уборы. Они были родными или двоюродными братьями и, вероятно, «родственниками» гигантских идолов острова Пасхи. Как мог возникнуть один и тот же стиль в местностях, разделенных огромными расстояниями? Наука пока только строит предположения о доисторических культурных контактах через океаны...

Герберт Тихи, австрийский этнограф

Перевел с немецкого В. Плюснин

Просмотров: 5179