Живая статуя на перекрестке

01 мая 1990 года, 00:00

Вылезаю из носового люка на палубу и стою, ослепленный июньским солнцем, отраженным сотнями окон небоскребов, нависших над портом. Оглушает и возбуждает гвалт цветастой, разодетой толпы, заполонившей площадь, причалы, открытые кафе на вторых этажах магазинов и ресторанов. Два из них — «Царевич» и «Гласность» — устраивали нам вчера грандиозную отвальную с исполнением русских и украинских песен и плясок.

Советско-американское плавание на шхуне «Те Вега» субсидируют десятки американских фирм и общественных организаций, борющихся за мир и сохранение окружающей среды. Их представители, хозяева, у которых мы останавливались на ночлег, родственники и друзья членов команды — все пришли нас проводить в плавание через океан.

— Отдать концы! — командует капитан, голландец Ниле Линдайер (шхуна плавает под флагом Нидерландов).

«Те Вега» медленно отрывается от стенки пирса, и берег взрывается криками и песнями, усиленными мегафонами; прощаясь, машут платками и шляпами. Кое-кто вытирает слезы: уплывают дети в далекое путешествие из Нью-Йорка в Ленинград.

Шхуна осторожно маневрирует между двумя причалами и малым ходом идет по течению Гудзона. Минут через двадцать снова команда: — Поднять грот!

Все на палубе бросаются к фалам и начинают рывками тянуть веревку. Потом поднимаем фок, и белые паруса шхуны все быстрее удаляются от причалов Нью-Йоркского порта.

Позади остались шумные встречи в маленьких американских городках, дискуссии в ООН и в штаб-квартире организации «Чистая вода», веселые базарчики во время «общественных» ленчей. И разговоры, разговоры... Мне показалась символической одна встреча на Южной улице, неподалеку от морского порта.

Передо мной, на перекрестке нью-йоркских улиц, возвышалась... статуя Свободы. Да, та самая... Рядом стояли зеваки.

Я протолкался поближе, чтобы как следует рассмотреть необычную уличную скульптуру. Как и полагалось для статуи Свободы, ее голову украшал венок, а высоко поднятая рука сжимала факел с бронзовым язычком пламени. Тяжелые складки платья-хитона ниспадали с постамента. Я задрал голову, и совершенно неожиданно мой взгляд встретился с блестящими глазами статуи. Какое-то мгновение мы вглядывались друг в друга, затем веки статуи слегка дрогнули, и она отвела взгляд. Статуя была несомненно живая!

Одежда, лицо, гладкая прическа с тяжелым узлом волос, обнаженные руки — все было покрыто краской под старую бронзу, все закрашено вплоть до изящных туфелек и постамента из фанерных ящиков, обтянутых материей. Женщина изображала статую, вероятно, с самого утра — дно коробки у ее ног покрывали центы и долларовые бумажки. Был полдень, и краска стаяла на шее, обнажив белую кожу с голубыми жилками. Сквозь бронзу проступило человеческое тело, и напряженно смотрели усталые глаза...

Не раз вспоминалась мне встреча с живой статуей во время нашей поездки по Восточному побережью. Помимо официальных мероприятий, нам удалось поближе познакомиться с американцами разных взглядов, от квакеров до «зеленых», побывать в их семьях, лучше узнать тех, кто поплывет через океан. В живом общении и откровенных беседах подчас неожиданно приоткрывалась жизнь людей — весьма непохожих на привычный стереотип американца.

Ночное происшествие в Нью-Йорке

С Синтией Коннорс, участницей маршей мира, мы познакомились ранним утром на маленькой нью-йоркской радиостанции, где записывался наш импровизированный концерт. Узнав, что я работаю в журнале, Синтия пригласила меня в гости, пообещав интересную встречу. До ее дома в Гринич-Виллидж мы добрались с пересадками и вылезли на автобусной остановке поблизости от жилища Синтии. Улочка, на которой мы очутились, показалась похожей на парижскую. Старенькие тротуары и невысокие дома с водосточными трубами; всюду цветы — в окнах домиков и витринах многочисленных лавочек, торговавших всем: от свежей сдобы до сигарет и галантерейной мелочи. С Синтией раскланивались знакомые.

Толкнув тяжелые двери, мы вошли в прохладный подъезд. По широкой лестнице спускались двое смуглых юношей в белых майках и шортах, шлепая сабо по ступеням.

— Мои новые жильцы, пошли прогуляться,— кивнула хозяйка на молодых людей и распахнула дверь в свою квартиру.

Три комнатки (одну Синтия сдавала), в гостиной — продавленный диван и разнокалиберные стулья, но у стенки, конечно, стоял телевизор с видеоприставкой и проигрыватель с набором пластинок. Обязательный для американских домов кондиционер отсутствовал, и лопасти вентилятора вяло гоняли по комнате липкий воздух.

В небольшой кухоньке Синтия гремела посудой, сетовала на дороговизну продуктов и вообще жизни:
— Хотя у меня постоянное место — обслуживаю компьютеры, приходится сдавать одну комнату иммигрантам из Испании.

Пока Синтия мыла фрукты, я подошел к раскрытому окну и сквозь прозрачную занавесь увидел крохотный балкончик, на котором пестрели венчики цветов и зелень.

— Синтия! Да у вас целый сад...
— О! Этот огородик — моя гордость. Такое удовольствие выращивать самой салаты. У меня зелень растет без всякой химии,— довольная похвалой, Синтия вышла из кухни с сочными ломтями арбуза на блюде.

В этот момент дверь в квартиру с лязгом распахнулась, и кто-то побежал, громыхая сапогами, по коридору.

То, что вихрем ворвалось в комнату, потрясло меня не менее, чем персонажи фильмов Хичкока. Поначалу я просто оторопел от массы звуковых и зрительных впечатлений: грохочут кованые, с ременными застежками, обитые спереди полосками жести высокие сапоги; бряцают на поясе цепи, завязанные узлом сзади; звенят металлические браслеты на тонких запястьях; прыгают кожаные бусы с прикрученными проволокой самоцветами на тощей груди; скрипит кожаная куртка с пелериной, ниспадающей с одного плеча, вся в заклепках и значках.

Странное существо, похожее на нечистую силу из мультиков, театрально скидывает куртку, которая летучей мышью приземляется на пол, выхватывает блюдо из рук Синтии и бросается ей на грудь.

Сзади я вижу только выбритый черный затылок с оставленной посередине обесцвеченной до белизны щеткой волос, наподобие гребня на шлеме римского легионера. Наконец голова незнакомца поворачивается, и большие мерцающие глаза под белесыми бровями пытливо меня осматривают.

— Финнеган, брат мужа моей сестры,— представляет Синтия, делает паузу и добавляет: — Поэт, учится в колледже.

Я осматриваю незнакомца. Реденькие бакенбарды, мефистофельская бороденка. Под смуглой кожей выпирают ребра, а слева на груди вздрагивает вытатуированное сердце. Финнеган тихонько кладет мне на руку длинные пальцы с черным блестящим маникюром и ведет в соседнюю комнату. С опаской следую за полуголым поэтом, который уверенно усаживается у компьютера.

Финнеган нажимает на клавиши, вызывая из памяти машины на экран строчки своих стихов. Отпечатанный текст, вместе со словарем, он кладет передо мной, и мы начинаем переводить. Когда я что-то не понимаю, Финнеган возмущенно трясет головой, и перед моими глазами прыгают разнокалиберные сережки в его ушах; а если он доволен, то награждает меня чистосердечной улыбкой. В белоснежных, унаследованных от негритянских предков зубах сверкают, словно алмазы, отполированные кусочки металла.

«Господи, и не жаль так уродовать свое бренное тело, куда же смотрели его бедные отец и мать? И где они, и есть ли они?!» — подобные мысли проносятся в моей уставшей голове, а из гостиной накатывается волнами выматывающая душу музыка — любимая мелодия Финнегана.

Поэт, любящий тяжелый рок. Он печатается в студенческих журналах, мечтает о собственной книжке. Его стихи невозможно пересказывать: в них плач над загубленной жизнью человека, которого жуют машины, заглатывает город, а впереди — атомная смерть. Печальные стихи.

Так же неожиданно, как появился, Финнеган собирается уходить. Нежно попрощавшись с хозяйкой, он захотел показать свою школу, в которой учился, а по дороге завел меня на биржу. Да, знаменитую нью-йоркскую биржу, куда по билетику нас пропустил черный служитель. Я смотрел с галереи на финансовую преисподнюю, где вместо чертей метались маклеры между телеэкранами, на которых прыгали цифры показателей курса акций.

Поникший Финнеган грустно созерцал человеческий муравейник и тихо читал свои стихи...

В школу нас подвез разговорчивый шофер автобуса. Вначале он выяснил, поддерживаю ли я Горбачева. Потом, когда в автобус чуть не врезался «шевроле», он тормознул, показал пальцем через стекло и сказал: «Так нельзя поступать в вашей перестройке». Убедившись в конце разговора, что я за демократию, он подарил мне карту Нью-Йорка и глубокомысленно произнес: «Демократия — хорошо. Рабочим надо платить. Например, я за эту адову работу получаю пятнадцать долларов в час...»

Школа № 137 находилась в восточном районе Манхэттена. Проходя мимо винной лавки, мы видели ссору мужчин, громко ругавшихся по-испански.

— Кто только не живет в этом районе,— горько усмехнулся Финнеган,— португальцы, испанцы, китайцы, негры! Расисты заглядывают и в школу. Видишь, посадили охранника.

Плотный мужчина за школьными дверями скользнул по нам цепким взглядом.

— Правда, он смотрит еще, чтоб не пронесли наркотики или оружие, — добавил Финнеган. — Бывает, в школах ребята, накурившись до одури, начинают стрелять...

Синтия наверняка сюда позвонила, и нас ждали. Особенно приветливо встретила нас Элен Трои, чья дочь-балерина побывала на Украине. Элен, как и ее веселый класс, нисколько не удивилась облику моего поэта, хотя, по-моему, они его не знали. Ничего не скажешь — американцу и в голову не придет осудить тебя за внешний вид или даже косо взглянуть, конечно, если речь идет не об особых случаях — свадьбе или официальных приемах.

Школьники старательно исполнили для нас испанский танец «фламенко», яростно вращая глазами и топая каблуками, и задали массу вопросов, начиная от погоды в Сибири и кончая политикой. Но дело совсем не в том, о чем они спрашивали. Меня поразила раскованность их поведения, открытость и доброта, самостоятельность и смелость суждений. Ребят никто не готовил к встрече, не подсказывал вопросы (часто по-детски наивные). Им предложили интересную игру в общение, и они с удовольствием приняли правила этой игры и увлеклись ею. Их никто не организовывал, никто не давил своим взрослым авторитетом — Элен Трои стояла в сторонке с доброй, чуть снисходительной улыбкой на лице. Деловито, с чисто американским практицизмом ребята говорили о своих будущих профессиях, знали, кто сколько зарабатывает. Финнеган прочел самое простое свое стихотворение — о траве и солнце — и спросил, не хочет ли кто стать поэтом. Класс промолчал. Пожалуй, Финнегану суждено остаться пока единственным поэтом этой школы...

Когда мы вышли на улицу, солнце уже спряталось за небоскребами, и я деликатно намекнул Финнегану, что неплохо бы определиться с ночлегом. Еще по прилете в аэропорт Кеннеди мы поставили в тупик американских чиновников: не могли указать в анкете адрес проживания.

— Едем ужинать,— бодро объявил Финнеган,— там соберется вся команда шхуны.

В ирландском кабачке, куда мы попали затемно, было уже не протолкнуться. Высокий мулат в бейсбольной кепочке, с могучими плечами, обтянутыми красной майкой, раздавал по три синеньких талона на пиво. Все брали кружки с пивом и обильно накладывали в тарелочки закуску — блюда громоздились на столах вдоль стен. Вот в такой-то непринужденной обстановке (телевизор — за стойкой, игральные автоматы — в углу) хозяева выбирали себе гостей на постой. Я достался невысокой блондинке с бледным лицом по имени Джоан. Узнав, что она состоит в обществе любителей русской литературы и языка и объясняется по-русски, я с облегчением вздохнул.

— Но мой «русский» так себе,— добавила Джоан,— а муж говорит прекрасно. Он ждет дома с ребенком.

«Ну, уж наговоримся обо всем всласть»,— мелькнуло в голове. В предвкушении интересного вечера я в самом радужном настроении тронулся за своей хозяйкой. Миновав у подъезда машины, в которые рассаживались довольные гости, Джоан вопросительно посмотрела на меня:
— В такое позднее время мы вряд ли найдем здесь такси. Но где-то неподалеку вход в метро.

— Метро так метро, мне еще не приходилось в нем ездить,— как можно бодрее поддержал я Джоан, подумав, что поездка в такси дороговата для работницы библиотеки.

И мы двинулись по темным закоулкам, обходя мешки с отбросами и груды пустых картонных коробок. Не встретив ни души, мы наконец наткнулись на вход в метро, но он был перегорожен замкнутой цепью. Продавец соседнего магазинчика, разгружавший с грузовичка корзины с цветами, объяснил, что время уже позднее и нужно найти «дежурный» вход в метро. Эти многочисленные входы в метро возникали внезапно в первых этажах домов или даже прямо в тротуаре, как норы, но все были закрыты. Измучившись, мы наконец нашли долгожданный открытый вход. Каблучки Джоан призывно стучали где-то впереди, и я мчался вслед по безлюдным переходам, вспоминая из прессы о всех убийствах, совершенных в знаменитой нью-йоркской подземке. Наступила уже полночь, и бездомные безмятежно спали по углам, завернувшись в газету или спрятавшись в коробки.

Здесь много линий, и, меняя поезда, можно быстро достичь любого района гигантского города, соответственно опустив не один жетон. Мы тоже отыскали свой поезд и вскочили в совсем новенький вагон, избавившись от какого-то сумасшедшего, истошно оравшего на платформе. На следующей остановке вошел меднолицый человек с выстриженной «под горшок» головой, одетый в обтягивающие брюки со штанинами разного цвета — желтого и зеленого. У него был стеклянный, остановившийся взгляд, заторможенные движения.

— Наркоман,— прокомментировала Джоан,— у нас в квартале живет весь юг Европы, многие употребляют наркотики — я нагляделась.

Открылась дверь, и величавый полицейский ввел потрепанного человека со всклокоченными седыми волосами, прижимавшего рукой бумажный сверток. Бездомный явно нарушил какие-то правила. Блюститель порядка зорко оглядел вагон, приметил нашего разнобрючного соседа, и на душе у меня сделалось спокойнее.

Вышли мы самые последние из метро, но на углу улицы, где проживает Джоан, еще кипела полночная жизнь. От освещенного ресторанчика несся пронзительный женский визг: две грудастые девицы теснили с тротуара рыжую толстушку, конкурентку в ночном бизнесе, явно посягавшую на чужую территорию.

— Рядом и мой дом,— удовлетворенно произнесла Джоан, и я облегченно вздохнул.

У входа в квартиру на втором этаже нас ждал муж Джоан.

Он протянул руку и представился:
— Саша. Стою здесь, чтобы не звонили. Бенджамен спит,— пояснил он и вежливо осведомился: — Как самочувствие после подземки? — Говорил он без всякого акцента и, заметив вопрос на моем лице, добавил: — Да, я иммигрант, уехал шесть лет назад с матерью из Ленинграда.

Саша явно стремился пообщаться с земляком, сам предложил вытащить для меня диванчик из спальни в проходную комнатку. Узнав, что я тружусь в «Вокруг света», признался в своей юношеской любви к нашему журналу. Но тут Джоан увела его на кухню, и там неожиданно вспыхнул скандал, непонятный, как все семейные ссоры, для посторонних.

Притулившись на своем диване, я вначале надеялся на примирение противоборствующих сторон, но по доносившимся русским ругательствам, как ни прискорбно, из нежных дамских уст, понял, что мира нашему дому не видать, во всяком случае, в эту ночь.

Не думайте, что мне хочется изнутри копнуть американскую семейную жизнь. Ссорятся, как известно, все супруги во всем мире. Для развития ночных событий важен главный эпизод скандала.

Когда Джоан стала отсылать мужа к его матери, то Саша объявил права на сына Бенджамена.

— Ах так! — вскричала Джоан и пантерой метнулась к телефону.
— Полиция! Мой адрес... — Она все же успела сообщить адрес и о захвате принадлежавшей ей площади.

Несправедливость вывела из себя вяловатого Сашу, и он, схватив трубку, с корнем вырвал ее из новейшего американского телефона, даже вместе со шнуром.

Дальнейшее течение ссоры меня моментально перестало интересовать. Я обреченно приготовился к малоприятной встрече с полицейскими, и те не заставили себя ждать, позвонив минут через пятнадцать. Когда они возникли во всем боевом великолепии на пороге, как карающая десница господня, я просто не выдержал и отвернулся. Мысли в голове испарились, проносились лишь отдельные знакомые слова: «паспорт... виза... прописка... протокол... задержание...»

Тем временем полицейские, строго указав Саше дубинкой на стул, выслушивали Джоан. Хотя она им демонстрировала ушибленную ногу, пыталась изложить всю подноготную иммигранта Саши, полицейские стояли на твердой позиции невмешательства в семейную жизнь без достаточных оснований.

Невнимание полицейских к моей особе усыпило бдительность, и я стал разглядывать ближайшего крепкого негра в рубашке с короткими рукавами, расстегнутой на могучей груди. Воротничок рубашки украшали звездочки, у плеча — полицейская эмблема, но прежде всего привлекал внимание широкий кожаный ремень со сверкающей фигурной пряжкой. На нем висели наручники, а из расстегнутой кобуры торчала рифленая ручка кольта. Второй, с усиками, больше молчал и поглядывал на меня, поигрывая тяжелой дубинкой.

Я скользнул по нему взглядом и снова уставился в раскрытый словарь.

И тогда он произнес:
— А это кто? — И повел в мою сторону дубинкой.

Возможно, он проницательно предположил, что я и есть тот третий, из-за которого заварился сыр-бор. Не знаю.

Только Джоан, увлекшись пересказом своих семейных неурядиц, равнодушно обронила:
— Это просто русский. Гость.

Потом я прикидывал, как бы среагировала наша родная милиция на заявление в московской квартире:
«Это просто американец». Да... а тут полицейский и бровью не повел, словно каждое дежурство встречался с русскими. Даже не потребовал мое удостоверение личности. Как бы он, интересно, воспринял мой временный заграничный паспорт в разгар ночного семейного скандала? И тем более без нью-йоркской прописки?

Но... как говорится, нет состава преступления. А на нет и суда нет.

Полицейских заинтересовал только сломанный телефон, за который они и приговорили Сашу-иммигранта к штрафу.

Закрылась дверь за полицейскими, и мы остались втроем, не считая спящего Бенджамена, с которым я так и не познакомился.

За окном наступал бледный нью-йоркский рассвет...

Жизнь в собственном коттедже

Где-то путешествует неутомимая Хелен Рид? Кто знает. Последнюю открытку я получил от нее из Финляндии. Туда она отправилась, даже не передохнув после перехода нашей шхуны через океан. Той же осенью хотела навестить дочь и сына, работающих на Аляске. Сколько ей лет? Она не скрывает — 73. Но возраст не помеха в ее неукротимом желании бродить по свету (работала даже в Китае). На шхуне Хелен плыла бесплатно, как переводчица. Знакомясь в Нью-Йорке, она вручила мне «визитку», которая выглядела весьма внушительно. На ней были изображены пишущая машинка и микрофон, а текст пояснял, что Хелен Т. Рид является членом многих переводческих ассоциаций и знает русский, немецкий, испанский, польский и другие языки. Между прочим, я вначале не догадывался, что инициал «Т» полностью расшифровывался весьма обычной русской фамилией «Тарасова».

Откуда такая фамилия и знание многих языков? Богатая событиями жизнь Елены Петровны (так я ее называл), дочери русских иммигрантов, а ныне неунывающей американки из штата Северная Каролина, и есть ответ на эти вопросы.

— Я вся в отца. У него была такая романтическая любовь,— Елена Петровна на этой фразе поднимает вверх смеющиеся глаза,— он очень упорный: выбился из крестьян села Копнино Владимирской губернии, окончил Московский университет.
Участвовал в событиях 1905 года, попал под суд и бежал в Англию, там и женился на Клавдии Михайловне Юревич, потомственной дворянке, последовавшей за ним.

Где только не искал счастья Петр Петрович, наконец обосновался в Кливленде, в компании «Дженерал электрик». Здесь же, в Кливленде, его сын и дочь поступили в университет.

— Меня манила Европа, тем более учиться языкам там было дешевле. Остановилась вначале у дальних родственников в Цюрихе, где выучила немецкий. И тут,— Елена Петровна взмахивает руками,— я отправилась в Испанию — ведь мне было всего 18 лет — так хотелось побывать в стране Дон-Кихота и коррид. Конечно, в Европе я изучила языки, но надо было возвращаться домой в Кливленд и кончать университет.

Спокойное течение жизни прервало нападение Японии на США. Экономисты требовались министерству финансов, и Елену Петровну направили на работу в Вашингтон, а затем в 1945 году в Германию.

— О, у нас свободно меняют профессию, так же как и место жительства. Это позволяет попробовать свои силы в разных областях, и в науке и на производстве. А мне помогло удачное сочетание: знание экономики и языков. Просто повезло в жизни,— удивляется Елена Петровна.

Хелен Рид много рассказывала о своем доме в Ашвилле, как она управляется с автомобилем (вся пенсия на это уходит), возится на участке с цветами. Пытаюсь представить ее одну — дети все разъехались — в пустых комнатах, за уборкой, разглядывающей фото своих близких — и не могу, настолько это не вяжется с энергичной, жизнерадостной Еленой Петровной.

После того как она сама вызвалась участвовать в путешествии на шхуне «Те Вега», в местной газете появилась статья о ее жизни, с портретом. — На следующее утро я проснулась знаменитой, со мной раскланивались даже на улице, и я поняла, как трудно быть кинозвездой,— шутит Елена Петровна,— хотя я в беседе с корреспондентом нажимала на свой опыт морских путешествий (давным-давно я плыла из Европы в Америку на теплоходе), но он поведал о моей деятельности в «Сьерра-клаб» — старейшей (ей скоро 100 лет) американской организации по защите окружающей среды.

Клуб «Сьерра» ведет много программ в защиту природы («альпийская» программа, действия против загрязнения рек и другие), но особенно известной, как в США, так и у нас, стала компания клуба в защиту сохранения Аляски.

— Аляскинский суровый край — не только собственность штата, но достояние всей Америки. Были проведены отчеты нефтяных компаний. Я сама ездила на такое слушание в соседний штат, где общественность потребовала строгого контроля за деятельностью компаний под лозунгом: «Аляскинская нефть только для страны, а не на продажу». Сейчас клуб «Сьерра» борется против строительства плотины в каньоне Колорадо и Аризоны. Под давлением общественности министерству пришлось сделать заявление, что «ничего строить они не собирались».
Значит, какой-то толк от нашей деятельности все же получается,— с удовлетворением говорит Елена Петровна.

...Видя мой интерес к быту американцев, Елена Петровна еще в Нью-Йорке предложила съездить в гости к сыну Андрею или ее знакомым. Но только где-то на пути к Балтимору удалось осуществить эту затею.

Нас пригласил на ночлег в свой загородный коттедж Джон Тордела. Он не так давно уволился с химического завода Дюпона, не дожидаясь пенсионного возраста, который начинается с 65 лет для всех американцев, независимо от пола.

— Сейчас мало кто работает после 65 лет. Ощущаешь свой возраст, растут нагрузки. Правда, если на пенсию уходишь на два-три года раньше — получаешь пособие на 20 процентов меньше,— рассуждает Джон с достоинством, неторопливо ведя свою машину,— поэтому приходится подрабатывать. У меня большой опыт химика-инженера, участвую еще в кое-каких проектах на предприятии.

Позднее я познакомился с опросом, проведенным институтом Гэллапа для Американской ассоциации пенсионеров. По его данным, большинство пожилых людей трудятся, чтобы ощущать себя полезными. Высока социальная и политическая активность пенсионеров. Около половины их работают добровольцами в различных организациях, являются членами благотворительных обществ, активно участвуют в выборах, путешествуют, как Хелен Рид. Между прочим, я замечал, что почти все американские туристы в Москве — бодрые пожилые люди.

По асфальтовой дорожке мы подкатили к дверям гаража, находящегося внизу двухэтажного дома. Джон нажал кнопку на дистанционном управлении — двери медленно разъехались, и машина вкатилась внутрь. Из гаража сразу вошли в дом. Весьма удобно, не правда ли?

В кухне, где царствовала хозяйка Милдред, недавно вернувшаяся от дочери (та живет с ребенком в городе), полстены занимал огромный холодильник-шкаф, откуда мы потом доставали замороженные фрукты. Наверху гостиная с телевизором и камином и две спальни с ванными комнатами. Обстановка достаточно старомодная (да и телевизор не последней марки). Когда Джон переоделся в клетчатую рубашку и с загадочным видом пригласил пройти вместе с ним вниз, я подумал, что в подвале нечто сногсшибательное: бар или тир. Но там была просто мастерская, наполненная всевозможными станками, инструментами, развешанными по стенам. Строгай, пили, режь, паяй — пожалуйста. Джон обтесал рубанком доску и показал, как стружки и опилки сами ссыпаются в специально сделанный под столом ящик.

— Естественно, все дорожает,— сетовал Джон, пока мы поднимались в отведенную мне спальню,— дом обошелся мне в 400 тысяч долларов, сейчас за него, конечно, дадут больше. Но и налог на землю повысился. Так что жить на пенсию нелегко. Мой сосед продал дом и подался в город, купив там квартиру. Есть и такой выход...

В спальне Джон подвинул к приземистому столу тяжелый стул, словно приглашая садиться писать.
— Мебель в доме сам сделал,— довольная улыбка осветила морщинистое лицо хозяина.

Проснувшись рано, я распахнул окно. Еще стояла предутренняя дымка над коротко подстриженной зеленью газонов, а в кустах, усыпанных цветами, порхали птицы. Лишь их щебетанье нарушало тишину.

«Хорошее это дело — жить в таких коттеджах,— подумалось мне,— тем более если есть занятие и навещают дети и внуки».

Встреча в заливе Чесапик

Не успели въехать в Балтимор, как перед автобусом выплыла гигантская белогрудая шхуна — картина на стене старого дома. Улицы вымерли от жары, казалось, все жители этого миллионного города спустились к морю. Так оно и было: гул толпы висит над набережной, над торговой площадью «Харбор-плейс», в стеклах павильонов плавится солнце, а под крышей кипит бешеная купля-продажа в ста с лишним магазинах, где можно приобрести любые фрукты и овощи, всякую рыбу и, конечно, свежих голубых крабов из Чесапикского залива. Мы погружаемся в поток людей, над которым висят воздушные красные шары-сердца, а в руках у каждого, от инвалида в коляске до полуголого негритенка, мороженое — ореховое, клубничное, шоколадное и других неизвестных мне сортов. Да, есть чем привлечь теперь в Балтимор туристов — недаром сооружение комплекса «Харбор-плейс» обошлось в 20 миллионов долларов.

Мы спускаемся на пирс, к которому прижались десятки яхт. Здесь несколько лет назад причаливало советское учебное судно «Товарищ», и многие дожидались в очереди, чтобы подняться на его борт. Недалеко был пришвартован парусник — копия знаменитого балтиморского клипера прошлого века «Гордость Балтимора». В этой гавани проходил весьма впечатляющий парад парусников. Сейчас мы перебираемся на яхту, где нас ожидает Дженифер Ламб — одна из немногих женщин — капитанов парусных судов, пригласившая нас на прогулку по Чесапикскому заливу.

Отходим на моторе от пирса, и, пока проплываем мимо зданий порта, Дженифер рассказывает, как городские власти на бывших пустырях построили стадионы с прекрасными полями, где проводится каждое лето более десяти этнических фестивалей, в том числе украинские и чешские, которые совпадают по времени с городской ярмаркой. На эти празднества собираются гости со всей страны.

Если в прошлом веке Балтимор процветал, как главный морской центр торговли на Чесапикском заливе, то в нашем столетии он постепенно приходил в упадок, особенно это стало заметно в 50-е годы. Тогда-то городские власти и принялись за реконструкцию района внутренней гавани, которая обошлась в 300 миллионов долларов, и за восстановление старых кирпичных домов из прилегающих к порту жилых кварталов. Отстроенные дома XIX века, на которых даже не было крыш, продавались жителям по цене не свыше той, что город затратил на восстановление. Полуразвалившиеся дома шли даже по доллару за штуку — лишь бы покупатель взялся за их строительство.

После обновления в Балтимор перебрались многие фирмы, предприятия, увеличилось его население. За осуществление этих проектов реконструкции город получил множество национальных и международных наград.

— Вы расспрашивали о клипере «Гордость Балтимора»,— обращается ко мне Дженифер,— я работала на нем помощником капитана. К тому времени мне уже довелось поплавать на яхтах разных классов, но клипер — это что-то совсем иное. Высокие мачты, большие паруса. В прошлом веке подлинный клипер «Гордость Балтимора» возил пряности из дальних стран, сторожил вход в гавань. На паруснике хочется уплыть подальше в океан от житейских забот, мелкой суеты. Теряется вдали берег, и остаешься наедине с бесконечными волнами и солнцем. Я становлюсь сама собой, ни от кого не завишу. Поэтому всегда стремилась получить лицензию капитана и вот стала им несколько лет назад.

Ветер переменился, Дженифер занялась парусами, в разговор вступила Джулия Бродертон, помощник капитана на нашей «Те Веге»:
— Я связала свою жизнь с морем после плавания на «Бригантине». Из Квебека мы отправились на этой старой лодке на Мартинику и в «Бермудском треугольнике» попали в ураган. Лодка прыгала по волнам, как заводная, и скоро ветхий корпус дал течь. Я была простым матросом, и капитан послал меня с другими ребятами убирать паруса. Это помогло мало — волны захлестывали судно. Тогда капитан, много раз бывавший в подобных переделках, крикнул: «Лейте масло!» И мы стали лить масло около бортов, чтобы утихомирить волны. Как мы не потонули — сама не пойму. Но одноглазого капитана — его почему-то все звали «шкипер» — я запомнила на всю жизнь.

У каждого из собравшихся на яхте был свой первый учитель в морском деле и любимая лодка. У Дженифер отец сам был капитаном, плавал на военных кораблях, а ее жених — моряк торгового флота. Джулия выросла на небольшой речке с забавным названием «Пять миль» и начала плавать на отцовской лодке. Когда окончила университет, стала преподавать историю в городке Глостер, неподалеку от Бостона, и там познакомилась с Дейвом Брауном, по уши влюбленным в море. Дейв вместе с Джулией отправился в плавание на шхуне «Те Вега» в качестве механика (кажется, это было их свадебное путешествие). И днем и ночью он пропадал в машинном отделении, урывая от работы несколько часов на сон, и вечно опаздывал к обеду. Зато завтракал он подчас в одиночестве — все еще спали, а он сидел в перемазанной мазутом майке, со спутанной шевелюрой и наслаждался чашкой кофе. Он любил вспоминать, как впервые увидел «Те Бегу»:

— Я тогда плавал на моторном рыболовном судне. Начинало штормить, и я вышел на палубу. Когда на волне показалась шхуна, я просто не поверил глазам. Она шла под всеми парусами, накренясь на бок, черпая бортом воду, а люди на палубе что-то радостно кричали и махали руками. Это было просто наваждение. Тогда я решил, что обязательно наймусь на эту шхуну.

В заливе Чесапик Дейв признался нам, что его самой первой и любимой была шхуна «Эдвейчер» — «Приключение», которая стоит у причала в родном Глостере.

— История возрождения Балтимора напомнила мне иной сюжет — с Глостером — первым рыбацким поселком на севере Америки, сейчас незаслуженно забытым. Лет сто назад он был центром рыболовства Нового Света,— заявил Дейв, выжидательно глянув на нас. Но все молчали, и он продолжил: — В большой гавани, хорошо защищенной от непогоды, родилась двухмачтовая шхуна типа «Те Беги», и много лет такие шхуны строили неподалеку, в городке Эссекс.

Когда изобрели мотор и парусники начали уходить в прошлое, рыбное дело стало хиреть в Глостере и развиваться в таких городах, как Бостон, где появились морозильники и железная дорога. Многие рыбаки и судостроители потеряли работу, изменились методы рыбной ловли — на смену парусникам пришли моторные лодки.

А в последние годы возникла новая проблема. Поднялась цена на землю около океана. Глостер стал превращаться в «спальный город» (всего-то 60 километров от Бостона — и никаких рыбных запахов) и заселяться чужаками. Между прочим, это типичное явление для городков на побережье. Старые жители, патриоты, объединяются, чтобы сохранить лицо своих городов, их историю. Так появилась идея спасти шхуну «Приключение».

Нам с Джулией уже знакома история этой старой рыболовной шхуны, построенной около 60 лет назад. Совсем недавно она снова пришвартовалась в глостерской гавани, и, судя по ее потрепанному виду, навсегда. Жители Глостера приходили к причалу и сожалеюще разглядывали судно, будоражащее ностальгические чувства.

Тогда-то и родилась смелая идея восстановить шхуну. На первый взгляд этот замысел казался нереальным — шхуна была просто старой развалиной. Но в городе еще не перевелись опытные корабелы, у которых хватило мужества взяться за ремонт. К ним сразу прибились мальчишки, а затем уже на судно повалили все — рыбаки, домохозяйки, врачи. Каждый день прибавлялось все больше добровольных помощников. Жителей поддерживала надежда, что славная история Глостера сохранится для потомков. Среди энтузиастов выделялся своим мастерством по машинной части Дейв Браун, ставший одним из трех платных служащих, работающих на судне и отвечающих за его безопасность. На шхуне «Приключение» любят бывать школьники, и Дейв заводит их буквально во все уголки, рассказывая ее историю.

— Я не бросил работу на своей шхуне в Глостере, просто взял отпуск и поплыл через океан,— смеется Дейв,— на «Те Веге» мне нравится возиться не только с машиной, но и с ребятами. Вы знаете, что здесь была школа для детей с нарушенной координацией движений? Морское путешествие помогает им поправить здоровье. Честное слово, я не понимаю, как люди могут обходиться без морской шири. Здесь другой воздух, другое настроение. Но я всегда возвращаюсь в родной Глостер — там мой дом с Джулией.

Наша яхта разворачивается на глади Чесапикского залива и берет курс к виднеющимся вдали небоскребам Балтимора. У руля о чем-то задумалась капитан Дженифер. Возможно, о новом плавании. Я знаю, что она окончила медицинский колледж и занимается реабилитацией инвалидов, временно потерявших трудоспособность. Теперь она собирается совершить путешествие на большом медицинском судне в южные широты, останавливаться у островов и лечить больных, спасать их от смерти.

Дженифер и ее друзья очень любят людей и всегда помогают им, не расставаясь с белыми парусами в бескрайнем океане.

В. Лебедев, участник плавания на шхуне «Те Вега»

Нью-Йорк — Балтимор

Просмотров: 5895