В Парагвай, за броненосцами

01 июня 1989 года, 00:00

Фото автора

Главы из книги Д. Эттенборо «В тропики за животными», которая готовится к выходу в свет в издательстве «Мысль».

Когда мы с кинооператором Чарлзом Лейгусом собрались в Парагвай на поиски броненосцев, кое-кто из знакомых не скрывал удивления: неужели ради них стоит пускаться в столь далекое путешествие? Это недоумение мне понятно. Что обычно привлекает нас в животных? Великолепный наряд птиц, грация и скрытая сила крупных кошек, пугающая и вместе с тем завораживающая загадочность змей, заискивающая преданность собак, проказливый, сродни человеческому, интеллект обезьян — каждое из этих качеств снискало себе немало ревностных поклонников. Ничего подобного у броненосцев нет. Они не слишком красивы, и только глаза имеют удивительно трогательное выражение. Насколько мне известно, их нельзя обучить забавным трюкам (по правде говоря, я подозреваю, что броненосцы вообще не бог весть какого ума), поэтому милыми ручными зверушками они никогда не становятся. И все же в них есть изюминка, которую весьма приблизительно можно передать словами «чудной» или «диковинный».

В Европе нет ни одного зверя, хотя бы отдаленно напоминающего такие необычные существа, как кенгуру, гигантский муравьед, ленивец, броненосец. Ни по внешнему виду, ни по внутреннему строению они не похожи ни на одного из обитателей нашего континента. Это — последние представители себе подобных, оставшиеся от тех времен, когда большинства современных животных еще не было на земле. Их без преувеличения можно назвать диковинными.

Современные броненосцы как бы соединяют наш мир с доисторическим прошлым, и именно ощущением волнующей связи времен я могу объяснить свою страсть к этим животным. Не исключено, что до наших дней они дожили благодаря своему панцирю. Их можно считать весьма процветающим семейством неполнозубых с богатым разнообразием видов, от крошечного, не больше мышки, броненосца-пигмея, живущего в песках Аргентины, до полутораметрового гигантского броненосца, обитающего в амазонской сельве.

В Гайане нам с Чарлзом доводилось снимать и ловить ленивцев и муравьедов, но так и не удалось увидеть дикого броненосца. Так что все надежды возлагались на Парагвай. Когда по приезде туда нас спрашивали о цели путешествия, я отвечал, не вдаваясь в подробности:

— Мы прибыли сюда на поиски тату.

Тату, как я полагал, означало «броненосец». Это не испанское слово, так называют броненосца на гуарани, который наравне с испанским считается официальным языком в Парагвае.

Реакцией на мой ответ всегда был взрыв хохота. Сначала я объяснял это тем, что человек, разыскивающий броненосцев, должен казаться парагвайцам фигурой в высшей степени комичной, но вскоре стал подозревать, что тут что-то не так. Когда же мой сакраментальный ответ довел старшего служащего Национального банка до пароксизма смеха, граничащего с истерикой, я решил, что пришло время самому обратиться за разъяснениями. Но он опередил меня, задав еще один вопрос:

— И каких же именно тату?

У меня и на это был готов ответ:

— Черных тату, волосатых тату, рыжих тату, гигантских тату, вообще все тату, какие только есть в Парагвае.

Моя тирада вызвала у служащего настоящие конвульсии. Я терпеливо ожидал возможности продолжить разговор. До этих злополучных вопросов мой собеседник казался мне человеком открытым, внимательным, к тому же он прекрасно владел английским. Немного придя в себя, он спросил:

— Может быть, вы имеете в виду животных?

Я утвердительно кивнул.

— Видите ли,— объяснил он,— на гуарани «тату» — это еще и не слишком приличное слово, означающее, ну,— он замялся,— ну, такую, знаете, молоденькую дамочку не слишком строгого поведения.

Тут до меня наконец дошла вся анекдотичность ситуации. В дальнейшем я отвечал на все вопросы о тату с видом записного шутника, и эта моя дежурная острота нередко помогала устанавливать непринужденные отношения с владельцами ранчо, таможенниками, крестьянами и индейцами.

В предыдущих совместных экспедициях нам с Чарлзом пришлось испытать немало всяческих неудобств. Нередко, чтобы отвлечься от мыслей о ломоте в ногах и пустоте в желудке, мы предавались мечтам об идеально организованной экспедиции, в которой роскошь полевых условий сочеталась бы со сказочными успехами в главном — съемках и отлове диких животных.

На Новой Гвинее мы прошагали не одну сотню утомительнейших миль, разыскивая неуловимых райских птиц. К концу этого путешествия Чарлз категорически заявил, что, по его мнению, идеальная экспедиция должна быть прежде всего обеспечена механическими средствами передвижения. Во время плавания на Комодо, когда все наше меню состояло из отварного риса, я оговорил в проекте воображаемого предприятия особый пункт о передвижной кладовой со всевозможными консервированными деликатесами. На Калимантане, сидя в какой-то обветшалой горе-хижине и пытаясь спасти кассеты с пленкой от потоков дождя, мы единогласно решили, что без водонепроницаемого жилища нашей будущей идеальной экспедиции не обойтись.

В менее кризисных, но столь же безрадостных ситуациях мы, стараясь вернуть себе душевное равновесие, обсуждали подробности нашего утопического проекта. Я не мог отказать себе в удовольствии иметь неиссякаемый запас шоколада, а Чарлз ратовал за право спать в чем-нибудь таком, что гарантировало бы защиту от муравьев, многоножек, ос, комаров и прочих кусающих и жалящих насекомых. Мы с таким вдохновением отдавались своей мечте, что в конце концов буквально сроднились с ней, никогда не позволяя себе, однако, всерьез надеяться на ее осуществление. Велико же было наше изумление, когда, не успев еще как следует осмотреться в Асунсьоне, мы получили от местного отделения британской мясопромышленной фирмы предложение, которое, казалось, превращало в реальность наши самые смелые фантазии.

Фото автора

Олицетворением этих грез стало девятиметровое дизельное судно, быстроходное и вместительное, носившее имя «Кассель». Оно обладало такой малой осадкой, что могло без труда доставить нас со всем снаряжением и припасами вверх по мелким извилистым речкам в самые глухие дебри. Мы оформили сделку, боясь поверить в реальность происходящего.

До отплытия у нас оставалось три свободных дня, и мы решили посвятить их знакомству с народной музыкой, которая славится далеко за пределами Парагвая. Когда триста пятьдесят лет назад на этой земле появились первые испанские поселенцы и миссионеры-иезуиты, музыка индейцев гуарани ничем особенным не выделялась. Она была простой и монотонной, медленной и минорной. Миссионеры не только обратили гуарани в новую веру, но и познакомили их с европейскими музыкальными инструментами. Индейцы быстро научились ими пользоваться. Музыкальные от природы, они вскоре целиком отдались новому увлечению. Восприняв тот или иной европейский танец — польку, галоп или вальс,— они привносили в него своеобразный ритм и в то же время какую-то южную негу. Индейцы стали изготавливать музыкальные инструменты сами. Гитару они оставили в прежнем виде, а из арфы сделали фактически новый инструмент — маленький и легкий. В отличие от европейской концертной арфы индейская модель не имеет педалей, поэтому на ней нельзя брать полутонов. Тем не менее этот инструмент обладает богатыми возможностями, и парагвайский арфист искусно использует их. Он не только виртуозный исполнитель, но и неистощимый импровизатор. Его пальцы скользят по струнам, рождая захватывающее глиссандо и сохраняя при этом опьяняющий ритм.

Один из самых известных в Парагвае мастеров музыкальных инструментов жил в нескольких милях от Асунсьона, в маленькой деревушке Лике. Мы отправились к нему. Его небольшой дом был окружен благоухающей апельсиновой рощей. Сам хозяин сидел на рабочей скамье и неторопливыми мягкими движениями полировал какую-то деталь арфы. Позади него под крышей сарая расхаживали два ручных попугая, а в саду, на деревянной перекладине, сидел прирученный ястреб. Мы расположились под апельсиновыми деревьями, а жена мастера вынесла нам холодный тонизирующий чай мате. Пока напиток ходил по кругу, хозяин играл нам на гитаре, законченной им совсем недавно. С соседней фермы подошли двое подростков и тоже взяли гитары. Целый час они играли и пели. Их неподражаемые голоса звучали сладостно и вместе с тем мужественно. В них безошибочно можно было узнать голоса истинных парагвайцев. Одна мелодия сменяла другую, полную чарующих ритмов и синкоп. Парагвайские мелодии нежны, в них нет характерной для музыки соседней Бразилии порывистости, почти грубой дикости, привнесенной негритянской частью населения. Потом гитару передали мне, и старик попросил исполнить «уна кансьон инглеса». И я исполнил, показав все, на что был способен.

Гитара, оказавшаяся у меня в руках, была великолепно сработана и обладала богатой и сочной тональностью. Не в силах сдержать свое восхищение, я спросил в максимально тактичной форме, нельзя ли купить эту гитару.

— Нет-нет,— ответил старик с такой горячностью, что на мгновение я испугался, что оскорбил его.— Я не могу позволить вам взять эту гитару, она не очень хорошая. Я сделаю вам другую, особую, и вы будете петь, как птица.

Когда через месяц мы вернулись в Асунсьон, гитара ожидала меня. Она была изготовлена из какого-то красивого парагвайского дерева, а на конце грифа старый мастер сделал инкрустацию из кости в виде моих инициалов.

Наконец наступил долгожданный день. «Кассель» покинул причалы Асунсьона и, рассекая коричневую воду, пошел вверх по широкой реке Парагвай, а мы стали обживать свой плавучий рай. Сначала мы разложили камеры и магнитофоны по полкам в просторных и абсолютно сухих стенных шкафах каюты, потом забили камбуз пакетами супов и овощных гарниров, коробками шоколада, банками джема, мяса и фруктов в количестве, с трудом поддающемся исчислению. Вернувшись в каюту, мы завесили иллюминаторы противомоскитной сеткой, а я устроил над своей койкой небольшую библиотечку. Когда все было разложено, повешено и прибрано, Чарлз включил приемник, поймал Асунсьон, и наш сказочный дом наполнился призывными звуками гитары. Окруженные небывалым комфортом, мы плыли по направлению к величайшему на планете дождевому тропическому лесу, занимающему огромное пространство — от северо-восточной части Парагвая до бассейна Амазонки и Ориноко.

В состоянии эйфории от всей этой неправдоподобной роскоши я вышел на корму полюбоваться лодкой, которую «Кассель» вел на буксире. Она была оснащена тридцатипятисильным подвесным мотором, и мы почтительно нарекли ее катером. Мы уже представляли себе, как будем отправляться на нем за животными, а потом возвращаться на корабль, чтобы вкусно есть и сладко спать.

Кроме нас, на борту находились еще три человека. Нашим проводником и переводчиком был здоровенный темноволосый парагваец, бегло говоривший на испанском, английском и гуарани и, кроме того, знавший пару индейских языков. Звали его Сэнди Вуд. За свою жизнь он перепробовал немало занятий: рубил лес в верховьях той реки, к которой мы направлялись, был охотником и пастухом, а в настоящее время подрабатывал в качестве агента асунсьонского бюро путешествий. Он не только имел солидный лингвистический багаж и хорошо знал лес, но и обладал уравновешенным характером — словом, во всех отношениях был для нас сущей находкой.

Нам не сразу удалось разобраться в сложной иерархии отношений двух членов команды «Касселя». Стройный и жизнерадостный Гонсалес был повыше ростом и носил морскую фуражку. По его словам, он не только прекрасно разбирался во всех тонкостях навигационного искусства, но и не имел себе равных в умении обращаться с двигателем. А поскольку характер у него покладистый и непритязательный, наш новый приятель великодушно уступил своему компаньону честь называться капитаном, хотя, по правде говоря, утверждал Гонсалес, от капитана у того только и есть, что звание.

Обладатель капитанского звания был приземист и тучен. Он носил темные очки и огромную соломенную шляпу, похожую на колокол. Уголки сжатых губ были всегда опущены, а полумесяц рта выражал непреходящий пессимизм. Любое слово, замечание или вопрос вызывали у него неизменную реакцию: зловещее цыканье зубом.

До места, где мы собирались остановиться и поработать, надо было идти миль семьдесят пять вверх по реке Парагвай, а потом подниматься по одному из ее левых притоков — Жежуи-Гуасу. Мы надеялись за неделю добраться до самых верховьев, где жили только индейцы да с десяток лесорубов.

Первые несколько дней мы часами лежали на палубе и смотрели, как «Кассель» вспарывает коричневую гладь реки или разрезает носом заросли водяного гиацинта-камелота. Это плавучее растение имеет соцветия нежных розовато-лиловых тонов и широкие листья с объемистыми воздушными камерами у основания. Там, где скопления гиацинтов были особенно плотными, судну приходилось маневрировать, чтобы винт не запутался в массе переплетенных корней. Иногда на плавучих гиацинтовых островах дрейфовали птицы, чаще всего — цапли, в том числе и белые. Особое удовольствие доставляло нам наблюдение за яканами. Эти замечательные кулики с каштановым оперением грациозно вышагивали по широким округлым листьям камелота, легко опираясь на них своими длинными пальцами и высматривая рыбешек, укрывшихся в водяных зарослях. При нашем приближении яканы взлетали, и тогда были видны их желтые подкрылья. Они кружили над нами, болтая длинными ногами, а затем опять опускались на свои гиацинтовые островки, колыхавшиеся на дорожке за кормой.

...В то утро ничто не предвещало первого из выпавших на нашу долю испытаний. Сэнди сидел на юте, потягивая мате. Гонсалес, расположившись на корточках у двигателя, вдохновенно бренчал на гитаре и громко распевал для собственного удовольствия, так как за шумом мотора никто не мог его слышать. Капитан был в рулевой рубке. Жара стояла адская. В поисках спасения от нее мы с Чарлзом пошли к себе и легли на койки.

Неожиданно мотор заглох. Наступившую непривычную тишину тут же нарушили пронзительные голоса Гонсалеса и капитана: члены команды явно о чем-то спорили. Выбравшись на палубу, мы увидели, как две диванные подушки и сиденье не спеша уплывают за кормой нашего судна. Катер исчез. Сэнди бесстрастно пояснил, что капитан только что заложил перед очередной камелотовой клумбой такой крутой вираж, что катер перевернулся. Гонсалес, перегнувшись через борт, безуспешно дергал буксирный канат, вертикально уходивший в мутную воду. Капитан с оскорбленным видом восседал на своем троне перед рулевым колесом и громко цыкал зубом.

Полемика капитана с Гонсалесом обнаружила одну немаловажную деталь: ни тот, ни другой не умели плавать. Пока члены команды бросали друг другу выразительные упреки, мы с Чарлзом сбросили одежду и спустились за борт. Место оказалось неглубоким, но все же потребовалось без малого два часа, чтобы поднять катер, привести его в порядок, разыскать три бачка с горючим и сумку с инструментами. Тем временем река без помех уносила сиденье и подушки обратно к Асунсьону. Попытки догнать их успеха не имели. В итоге катер лишился немалой доли комфорта, а у нас с Чарлзом зародились сомнения в навигационном мастерстве капитана.

Следующие три дня прошли без приключений. Мы доплыли до устья Жежуи и стали подниматься вверх по ней, задержавшись на часок в деревне Пуэрто-И, последней на нашем пути. Капитан, и без того неизменно пребывавший в мрачном настроении, теперь и вовсе впал в депрессию. Он впервые шел по этой неспокойной реке, и его, по-видимому, одолевали нехорошие предчувствия. На четвертый день, когда впереди показался крутой поворот, из-за которого стремительно выбегал пенящийся поток, капитан застопорил мотор с видом человека, принявшего окончательное решение. Он дал понять, что и так уже не раз рисковал, демонстрируя чудеса судовождения, но что теперь продолжать путь — чистейшее безумие.

В последовавших затем дебатах наш переводчик Сэнди проявил себя искусным дипломатом. Он решил доводить до сведения обеих сторон только те фрагменты дискуссии, которые имели непосредственное отношение к делу. По нашему мнению, поворот был действительно каверзным, но никак не роковым. Отступить и вернуться в Асунсьон, потратив впустую целую неделю, было немыслимо, а остаться здесь означало бы проститься с мечтой о поимке необыкновенных животных. Но капитан непоколебимо стоял на своем. Он мелодраматическим тоном заявил, что не желает умирать сам и не думает, чтобы этого хотелось нам. Но такой аргумент, разумеется, нас не убедил. В разгар спора какой-то захудалый баркасик с захлебывающимся мотором протащился мимо нас и как ни в чем не бывало скрылся за поворотом.

Увидев это, мы пришли в бешенство. Мы просто задыхались от бессильной ярости. Сэнди счел момент подходящим и благоразумно удалился подкрепиться очередной порцией мате. Без него спор волей-неволей сошел на нет.

Мы с Чарлзом последовали за Сэнди, чтобы обсудить ситуацию и найти какой-нибудь выход. Капитан вряд ли уступит, но можно попытаться воспользоваться попутным транспортом. Ведь прошла же только что одна посудина, значит, не исключено, что пройдет и другая. Утешившись этой последней остававшейся нам надеждой, мы отужинали и отправились спать.

В полночь нас разбудил звук проходящего судна. Выскочив на палубу, мы стали кричать что было мочи, и оно подошло к нам. По счастью, Сэнди знал его капитана, маленького смуглого человека по имени Кейо. Минут десять они беседовали, светя фонариками то на катерок Кейо, то на «Кассель», то на лица друг друга. Мы с Чарлзом терпеливо ожидали, держась в стороне от освещенной арены переговоров.

Наконец Сэнди повернулся к нам и сообщил, что Кейо направляется к небольшой лесозаготовительной станции в верховьях Куругуати, притока Жежуи, то есть именно туда, куда мы мечтали попасть. Но поскольку он уже вез трех пассажиров — лесорубов с их багажом, для нас места не было. Кейо соглашался взять только самое необходимое из нашего снаряжения и минимальный запас продуктов. Сами же мы могли бы пойти на нашем катере.

— А как мы вернемся? — промямлил я.

— Ну, точно этого никто не скажет,— беспечно ответил Сэнди.— Если вода там высокая, Кейо может и задержаться на несколько дней. Если нет, он вернется сразу же, и тогда вы можете застрять там недельки на три, а то и дольше.

Раздумывать было некогда — Кейо торопился. Будь что будет — решили мы, скрепили сделку авансом и быстро перегрузили свои вещи на его судно.

Спустя полчаса Кейо отбыл, увозя наши камеры и магнитофоны стоимостью в несколько тысяч фунтов. Мы наблюдали за удалявшимся желтым кормовым огнем, пока он не исчез во мраке, а затем вернулись на свои койки, уверяя друг друга, что не испытываем ни малейшего беспокойства относительно нового поворота событий.

На следующее утро мы с несколько натянутой любезностью распрощались с капитаном и Гонсалесом, отвязали катер и затарахтели вверх по реке вслед за своим снаряжением, благополучно миновав злосчастный поворот. Вскоре мы догнали Кейо, хотя он с ночи шел без остановки. Его катер упорно пробивался вперед, но, загруженный по самый планшир, делал от силы три узла против наших восемнадцати. Благоразумнее всего было бы пристроиться за ним на буксире и держаться ближе к пище, постели и своим камерам, но это еще больше замедлило бы его ход. Поэтому, презрев осторожность, не сулящую нам никаких дополнительных удобств, мы забрали у Кейо свои гамаки, суточный запас провизии, а также камеру на случай возможных съемок, и продолжили самостоятельную скачку по волнам.

Река сделалась более извилистой. Скорость благотворно сказалась на нашем настроении, и, лихо, проходя поворот за поворотом, мы с удовольствием наблюдали, как волны веером разбегаются за кормой и теряются в прибрежных зарослях.

Чем выше забирались мы по реке, тем величественнее становился лес вокруг нас. Мы неслись теперь меж высоких стен, за которыми возвышалась цитадель настоящих лесных гигантов. Именно за ними устремлялся человек в эти необжитые края. Шум мотора распугивал птиц. То тут, то там мелькали туканы с гротескными клювами, ярко-красные ара, всегда державшиеся парами, стайки синелобых амазонов. Чаще других птиц мы видели черных с алым надхвостьем тоди-тиранов, которые с пронзительными криками вились у своих булавовидных гнезд, свисавших над водой.

Немного погодя птицы перестали попадаться, и лес опять стал казаться сумрачным и недоброжелательным. Брызги за кормой сверкали в лучах солнца всеми цветами радуги, мы проносились вдоль прибрежных зарослей совсем близко от глухой зеленой стены, и казалось, будто невидимая граница разделяет два мира: яркий радостный — реки, и темный мрачный — леса. Такое же чувство возникает, когда из теплой светлой комнаты смотришь сквозь хрупкое стекло наружу, где царит сырой холодный сумрак. Я знал, что, если мотор вдруг откажет, если мы налетим на затопленный ствол и получим пробоину, если грозные тучи на горизонте разразятся бурей, нам не избежать серьезных, по-настоящему опасных испытаний, и я не переставал мысленно возвращаться к нашей каюте на «Касселе», где мы могли бы сейчас безмятежно наслаждаться комфортом.

На закате мы подошли к устью Куругуати и решили дождаться здесь Кейо. На мысе, очищенном от кустарника, стояла убогая хижина, которой иногда пользовались лесорубы. Повсюду валялись обрывки ржавой проволоки и пустые канистры из-под горючего, земля вокруг была обезображена пятнами масла и бензина. У хижины слонялся сопливый мальчишка-индеец, угрюмо наблюдавший за нашими попытками приспособить ржавые канистры под опоры для гамаков.

Ночью послышалось ровное пыхтение катера Кейо. Не останавливаясь, он свернул на Куругуати, и мы прокричали вслед, что догоним его утром.

На рассвете мы быстро собрались и поплыли дальше. За штурвал сел Сэнди, сразу же набравший сумасшедшую скорость. Надвинув шляпу до бровей, он с невозмутимым видом вертел штурвал и так резко бросал лодку на поворотах, что она едва не черпала воду. Я полулежал на корме, закрыв глаза, и сердце у меня ныло от дурных предчувствий.

Внезапно я услышал предупреждающий крик Сэнди. В тот же миг страшно затрещали ветки, что-то отвратительно заскрипело, и от резкого толчка я упал на дно лодки. Мы остановились. Нос лодки уткнулся в берег, а сама она угрожающе раскачивалась на поднятой волне. Оказалось, лопнул рулевой привод. Из-за тесноты починкой мог заняться только один человек, и им оказался я.

Только через час мы снова двинулись в путь, но теперь уже Сэнди было не до лихачества. Хотя моя кустарная работа дала на удивление хороший результат, опасность повторного обрыва все же оставалась. Через некоторое время мы нагнали Кейо и снова обошли его. Я вздохнул с облегчением. Теперь, если с нашим приводом что-нибудь и случится, мучиться не придется — нужно будет только дождаться Кейо.

В полдень гнетущая предгрозовая атмосфера последних дней разрядилась оглушительными ударами грома, и тяжелые капли дождя побежали рябью по поверхности реки. Атмосферные явления, по-видимому, повлияли на мотор: он заглох. Мы отчаянно дергали шнур стартера. Мотор завелся в тот момент, когда ненастье разразилось в полную силу.

Следующие часы я до сих пор вспоминаю с содроганием. Дождь лил стеной. Мотор глох все чаще, но мы не решались заглянуть внутрь, опасаясь, что он может замолкнуть навсегда, если вода попадет на свечи. Стало холодно. Сэнди упрямо вел лодку вперед, я сидел рядом с ним, не сводя глаз с узла на приводе, а Чарлз лежал на корме, укрывшись дырявым брезентом, и был готов схватиться за стартер, как только мотор в очередной раз заглохнет. А дождь все лил и лил при вспышках молний и раскатах грома. Правда, Сэнди уверял, что теперь совсем близко до хижины, конечной точки нашего маршрута.

День был уже на исходе, когда, выйдя на обширный плес, мы увидели впереди крошечный желтый огонек. В полной темноте мы пристали к крутому берегу и стали карабкаться наверх по узкой тропинке, превратившейся в настоящий водопад.

Свет шел от большого костра, разложенного на земляном полу, в центре маленькой прямоугольной хижины без дверей. Вокруг огня сидели четверо: молодая женщина в брюках и блузке с длинными рукавами, черноволосый мужчина лет тридцати и двое индейских юношей с овальными лоснящимися лицами и миндалевидными глазами. Шум проливного дождя и завывание ветра заглушали все остальные звуки, и наше появление на пороге хижины было для ее обитателей полной неожиданностью.

Мужчина вскочил и приветствовал нас по-испански, но подробные объяснения пришлось отложить: первым делом надо было спасать наши вещи, и вместе с хозяином мы побежали обратно к лодке.

Уложив вещи под навес, мы наконец и сами оказались под крышей. После горячего супа хозяин повел нас в кладовую, где мы могли провести ночь. Здесь все было заставлено бочками, пухлыми мешками, блестящими от масла топорами и разными ржавыми железками. Отовсюду свисала паутина. Огромные коричневые тараканы покрывали грязные стены глянцевым шевелящимся ковром, а наверху, меж балок, порхали летучие мыши. В помещении стояло зловоние от затхлой солонины, но зато было сухо. Исполненные благодарности, мы развесили гамаки и через несколько минут заснули под раскаты грома.

Продолжение следует

Дэвид Эттенборо, английский естествоиспытатель

Перевел с английского Н. Вронский

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: броненосец
Просмотров: 6052