Самострелы на звериной тропе

01 июня 1989 года, 00:00

 Банар перед выходом на охоту. Небольшой амбарчик для хранения риса и сушенойманиоки похож на жилую хижину

Несколько лет во Вьетнаме работает совместная экологическая экспедиция Академии наук СССР и Национального центра научных исследований СРВ. Один из стационаров экспедиции расположен в тропическом лесу на юге страны, в шестидесяти километрах к северу от городка Анкхе. Советские и вьетнамские ученые заняты здесь исследованием горных тропических экосистем.

Когда я впервые попал на станцию, мне не верилось, что я смогу вынести здесь и неделю. Жара и неимоверная духота, опасные болезни, ядовитые змеи и хищные звери, неизвестные ядовитые растения и кровожадные пиявки, дикие крики незнакомых птиц и зверей — все казалось враждебным человеку. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что по соседству постоянно живут люди — местная народность банар.

Плато Тайнгуен, заселенное банар, занимает обширную территорию на юге Вьетнама в провинции Зялай-Контум и уходит дальше на запад, в Лаос и Кампучию. В отдельных районах этой гористой местности, поднятой на тысячу метров над уровнем моря, пока сохранились девственные тропические леса, в которых бродят слоны, а на восходе и закате солнца над волнами зеленого океана слышны крики гиббонов. Встречаются носороги и огромные дикие лесные быки, сохранились бенгальские тигры. Особый шумовой фон в таком лесу создают яркие, громкоголосые птицы и цикады.

Банар живут в гармонии с природой, и их хозяйственная деятельность не нарушает экологического равновесия, сложившегося в тропиках Юго-Восточной Азии за миллионы лет. Однако цивилизация вторгается и сюда. Это сказывается губительно не только на природе. Самих банар прежде насчитывалось несколько тысяч человек. Теперь их становится все меньше. Часть уходит во вновь создаваемые большие поселки при лесоразработках и в сельскохозяйственные кооперативы, ассимилируясь с пришлым населением. Но кое-кто переселяется все глубже в оставшиеся островки джунглей, сохраняя традиционный уклад жизни.

Вскоре после прибытия на станцию мне пришлось отправиться в соседнюю деревушку, чтобы проконсультироваться насчет предстоящей работы в джунглях. Со мной пошел вьетнамский коллега Сон Кан, неплохо говоривший по-русски.

После первых экспедиций во Вьетнам мои товарищи рассказывали ужасные истории о лесных пиявках. По их совету я тщательно готовился к встрече с этими «чудовищами». Сшил из старой палатки бахилы, обзавелся легкой плотной курткой с завязочками на поясе и на запястьях. Добыл тонкие брюки с «молниями», а не с пуговицами по всем разрезам. Традиционная у нас «энцефалитка» для Вьетнама не подходит — жарко.

Мы привыкли к тому, что пиявки — водные твари. А вот во влажной атмосфере лесов Юго-Восточной Азии они живут и на суше. Наземные пиявки такого же темно-бурого цвета, как наши водные, но обитают в лесной подстилке и нападают с земли, а иногда с травинок и низких кустиков. Правда, есть твари и похуже — зеленые древесные пиявки. Они подкарауливают свои жертвы с кустов и деревьев, расположившись на стволах примерно на уровне плеч и головы человека. Зеленые пиявки норовят впиться в лицо около глаз.

— Вот ты кутаешься, а банар ходят совершенно раздетыми,— сказал, глядя на меня, Сон Кан.— На чистом теле пиявки хорошо видны. Ведь они впиваются не сразу, а ползут, подбираясь к животу, паху, подмышкам, шее, норовя присосаться там, где кожа наиболее тонкая и нежная.

Пока мы шли по лесу, я только и делал, что снимал и сшибал присосавшихся пиявок. Ползущую по телу пиявку, если она забралась под одежду, обычно не замечаешь. Узнаешь о ней, только почувствовав что-то мокрое (это течет кровь) или ощутив посторонний предмет под ремнем или над ботинком (это свернулась шариком насосавшаяся пиявка). Мне приходилось время от времени раздеваться и по тонкой струйке крови отыскивать то место, где только что сидела кровопийца, Прогрызая кожу, пиявки вводят в ранку противосвертывающие и анестезирующие вещества. Поэтому боли нет, а кровь долго не останавливается.

Мы встретили группу банар, и я понял, что деревня уже недалеко. По тропинке, шли мужчины в набедренных повязках, женщины — в цветастых домотканых юбках. Ноги — босы, чтобы ходить бесшумно и чтобы... видеть ползущих по ним пиявок. В руках у каждого панга на длинной деревянной ручке. Как я потом понял, панга — универсальное орудие — нож, и топор, и мотыга. Без панги в лес не ходят — сплетение лиан и колючек далеко не пустит. Пангой легко расчистить путь.

Вот и деревня. Я насчитал десятка два хижин — этаких бамбуковых скворечников на деревянных сваях.

— Это Конханынг, самое большое селение банар в округе,— пояснил Сон Кан. Обычно же встретишь два-три домика. Здесь и живет Тяюн — живая энциклопедия местных лесов — старейший из охотников.

Мы подошли к домику, который с виду не отличался от остальных. Те же плетенные из бамбука стены, та же бамбуковая крыша. Под домиком от жары прятались куры, козы и свиньи.

Сон Кан позвал хозяина, и на пороге появился худой, сморщенный старик. Поздоровались. Тяюн спустил из хижины бамбуковую лесенку и пригласил подняться к нему. Я подумал, что он не очень и стар, если лазает несколько раз в день по таким ступенькам. Вход находился на уровне плеч, но, забираясь в хижину, я потерял равновесие и едва не свалился.

В «скворечнике» Тяюна было заметно прохладнее, чем на солнце, полые бамбуковые стебли — хороший теплоизоляционный материал. Посредине помещения догорали полешки, дым просачивался через щели, угольки падали вниз на землю, вызывая иногда недовольное кудахтанье кур.

Тяюн был в хижине один. Члены семьи — две его жены, двое взрослых сыновей, дочь и брат ушли готовить участок под посев. Сухой сезон заканчивался, и надо было сжечь подсохшие деревья и кустарники на вырубке. После того, как участок выгорит дотла и останутся только обгоревшие пни, можно будет рыхлить землю мотыгами и палками. Обильно удобренная золой, она дает неплохой урожай четыре-пять лет. Затем участок забрасывают.

Банар выращивают рис и маниок, ананасы и бананы. За многие столетия их земля почти не изменилась. Те же звери, те же птицы, тот же лес. Подсечное земледелие в малых масштабах, очевидно, не приносит лесу непоправимых бед. Небольшие участки сведенного леса вскоре поглощаются окружающими джунглями.

— Я и сам бы пошел в лес,— объяснил Тяюн,— да вот предупредили, что будут гости.

Сон Кан слегка подтолкнул меня и кивнул головой в сторону потолка в дальнем углу хижины. Там было нечто вроде антресолей, где в полумраке трудно разобрать что-либо.

— Тебе нужно обязательно посмотреть его коллекцию.

Один из древних обычаев банар — собирать на протяжении всего лунного года черепа своей добычи и хранить их под потолком хижины. Через год они будут захоронены в укромном месте в лесу, и все начнется сначала. Для зоолога такая коллекция может оказаться бесценной.

Животных здесь любят не меньше, чем детей.

Но, увы, мне не повезло. Я увидел лишь «экспонаты» последних трех месяцев. Про себя я прикинул, сколько мяса потребила семья из семи человек за это время. Оказалось, не так уж мало: 7 замбаров, 8 кабанов, 15 мунтжаков, 3 дикобраза, десяток виверр, 18 белок и несколько обезьян.

Выпросить хороший череп взрослого замбара или крупного кабана оказалось невозможно.

— Удача в охоте уйдет,— объяснил мне Тяюн после долгого и стеснительного молчания.

Видя мое разочарование, хозяин решил показать свое боевое оружие. Это были арбалеты самых различных размеров и назначения: от маленьких — с размахом лука 60— 70 сантиметров для птиц и мелких зверей, до огромных полутораметровых, из которых можно свалить быка. Плоский, утончающийся к концам лук изготавливается из красного дерева и крепится поперек приклада и направляющего стрелу цевья, тетива — из бамбуковой ленты. Своеобразное спусковое устройство сделано в виде пряжки из косточки какого-то зверя. Стрелы, оперенные пластинками бамбука, имеют наконечники разной формы, в зависимости от предназначения. Пучок стрел укладывают в колчан из толстого бамбукового коленца и носят подвешенным на тонкой прочной лиане. В отдельный колчан, наполненный ядом, укладывают несколько стрел для крупного зверя и затыкают растительной ватой. Тяюн пояснил, что яд действует практически мгновенно. Потом, при варке мяса, он разлагается.

Незаметно мы перешли к главной теме нашего разговора, так сказать, к инструктажу по технике безопасности. Оказалось, что, помимо арбалетов, банар широко используют для охоты различные самострелы и самоловы.

— Если увидите в лесу расчищенный визир,— переводил Сон Кан,— лучше не ходите. Это — охотничий путь. Пользуйтесь проторенными тропами. Уж если очень надо, внимательно присмотритесь к такому визиру. По нему на входах и на поворотах устанавливаются особые говорящие знаки.

— Ищите палочки,— продолжал Тяюн,— воткнутые рукой человека. Они приблизительно метровой высоты. Кончик зачищен и расщеплен. Если в расщеп поперек вставлена маленькая палочка, идти ни в коем случае нельзя! Там стоят настороженные самострелы. Если поперечинок нет — самострелы должны быть спущены. Можно попробовать осторожно двигаться по такой тропке. Концы стрел смазаны тем самым ядом. Самострелы хорошо замаскированы.

Я уже сам понял, что ходить в джунглях напрямую практически невозможно — мешают лианы и колючки. Многие колючки не просто острые, а еще и крючковатые и держат за одежду очень цепко. Оставались только тропы. А теперь, оказывается, и по тропам ходить крайне опасно! Я сильно расстроился.

— Но в районе вашей работы,— объявил торжественно Тяюн,— банар спустили или убрали на всякий случай все самострелы.

К вечеру хлынул ливень. Пережидая его, я не переставал удивляться прочности «скворечника». Он практически не пропускал воду. Тяюн, которому, как выяснилось, восемьдесят семь лет, рассказывал, как в прошлом году пережил внезапное нападение слона. Он проверял на реке рыболовные сетки. Неожиданно на отмель выскочил из леса слон. Деваться было некуда. Да и произошло все, как он сказал, совершенно бесшумно. Слон подлетел, схватил хоботом старика за плечо и швырнул далеко в сторону. Повезло, что не было ни камней, ни деревьев. Тяюн грохнулся о землю и потерял сознание. Подошел слон. Обнюхал. И, видимо, решив, что человек мертв, ушел в лес.

Похоже, что слоны единственные существа, которых опасаются банар.

Рейнардия — мечта всех орнитологов.

Я поглядел на пять поперечных рубцов на левом бедре хозяина и поинтересовался, не это ли память о встречах со слонами. Сон Кан перевел. Тяюн как-то весь сжался, в глазах погасли огоньки охотничьего задора, с которым он рассказывал нехитрые байки.

Помолчав, ответил:

— Это я сам. Когда умерла моя первая жена, сделал вот так.— Он полоснул рукой по верхнему, самому глубокому, шраму.— Потом погибли двое сыновей и два брата...

Ливень стих. Мы стали собираться назад. Поблагодарив Тяюна, спустились по лесенке на землю. Она была набухшей от влаги. Рядом блестели в капельках дождя такие же плетеные хижины, размером поменьше, на двухметровых сваях.

— Нет, там не живут. Это амбары. В них хранят рис, сушеный маниок и мясо,— пояснил Сон Кан.— А в лесу можно встретить совсем маленькие плетеные хижины, украшенные цветными тряпочками и перьями птиц. Банар сооружают их над могилами родственников. Тяюн как-то показывал.

Вошли в лес. Темнело. Я, признаться, совсем забыл про своих маленьких врагов. Включили фонарик, и я от неожиданности отпрянул назад — вся тропа шевелилась, как живая. Пиявки лежали сплошным ковром, вожделенно покачивая головками. По краям на кустиках и веточках тоже сидели пиявки. Мириады! Мириады пиявок!

Подобного видеть еще не приходилось. «Что же здесь будет в сезон дождей?» — с грустью подумал я.

Многопятнистая бойга — ночная ядовитая древесная змея.

Я никак не мог добыть диких кур для коллекции скелетов. Тех самых банкивских кур, от которых, по Дарвину, произошли домашние породы. Их было вокруг немало. Местами весь лес вокруг утром и вечером оглашался криками петухов: «Ку-ка-ре-ку!» Странно было слышать знакомое кукареканье из дикого леса. На глаза человеку куры старались не попадаться. Правда, я несколько раз их видел, но не успевал выстрелить или, как мне казалось, мазал. Ведут себя дикие куры довольно хитро. Почти никогда не взлетают на чистом месте, а, отбежав, поднимаются на крыло за куртиной кустов или уже в лесу.

— Нет ничего проще,— сказал Сон Кан.— Нужны куры? Сколько?

— Ну, хотя бы для начала — две. Петух и курица,— пояснил я.

— Будут. Я знаю одно место, на поле маниока, где их очень много.

Рано утром он ушел в лес. Возвратился часам к двенадцати. Без кур и очень возбужденный. Успокоившись, рассказал, что произошло.

Он тихонько крался по краю поля, ожидая встретить кур, но услышал в лесу какую-то возню и странные непонятные звуки. Стал подкрадываться и увидел, как три красных волка терзают небольшого кабана. Раздумывать было некогда. Кан стрелял через растительность на близком расстоянии, но ружье было заряжено дробью на кур! Волки после выстрелов разбежались в разные стороны.

После обеда Кан решил пойти покараулить волков возле задранного кабана. Красный волк, занесенный в СССР в Красную книгу, мог бы стать украшением нашей коллекции. Место находилось в густом лесу, и Кан устроился на дереве в 10—15 метрах от туши. Она была нетронута. И... волки пришли.

Часа в четыре пополудни он увидел сначала одного волка, бесшумно высунувшегося из кустов. Потом — другого. Выстрелить Кан не успел. Волки вдруг исчезли. Вероятно, учуяли человека.

Кан продолжал сидеть и услышал странный шорох. Подняв голову и словно прощупывая воздух длинным раздвоенным языком, медленно вышел крупный лесной варан и прямиком направился к кабану.

Добытого варана Кан еле-еле притащил на базу. Это была внушительная рептилия, длиной метр семьдесят, с пятнадцатисантиметровой головой. Челюсти — сплошной частокол острейших зубов. Весил варан шестнадцать килограммов. Скелет и шкуру приготовили для музейной коллекции. А мясо вьетнамские коллеги сварили, и мы все вместе его съели. Вкусное было блюдо, приправленное острым рыбным соусом!

До диких кур мне удалось добраться самому через несколько дней. Я, готовый к неожиданностям, тихо шел по небольшому кукурузному полю в долине маленькой речушки, где рассчитывал встретить трехперсток. Трехперстки — небольшие птицы, помельче перепелок, но внешне очень на них похожие. На лапах у них лишь три пальца — это совершенно особая группа птиц. Взлетают они неожиданно, почти прямо из-под ног, с большим шумом и очень быстро, а пролетев всего 50—60 метров, внезапно садятся. Попасть в трехперстку необычайно трудно. Отпущенное для выстрела время — доли секунды. А задача ответственная — в нашей фауне имеется только один вид трехперсток, здесь же их три.

И вдруг вместо маленьких трехперсток в пяти метрах от меня одна за другой вырываются три большие птицы — великолепный петух и две курицы.

Когда внутренне готовишься встретить мелких птиц, а неожиданно появляются другие, крупные, переключиться бывает трудно. Веду за петухом, отпускаю метров на двадцать пять, стреляю «восьмеркой» (заряжено на трехперсток), перья падают, но петух летит дальше. После второго выстрела петух падает. Подбегаю. На земле — только несколько перышек, а петуха и след простыл.

Осматриваюсь вокруг — короткое кукурузное жнивье. Петуха не видно. Перезаряжаю ружье. Отмечаю место падения птицы рюкзаком и начинаю медленно ходить все расширяющимися кругами.

Вот я уже от рюкзака ушел метров на семьдесят. Возвращаюсь к нему и начинаю кружить снова.

...Нашел я его под кустом сухой травы, всего метрах в двадцати от рюкзака.

Как же я не замечал его раньше? Огромная яркая птица. И так прячется!

Еще секунда — и петух, прихрамывая, но с приличной скоростью мчится прочь. Стреляю. Мажу. Стреляю. Мажу.

И тут петух исчез. Как сквозь землю провалился.

Начинаю снова искать. Хожу минут десять-пятнадцать. Петуха нет. Рядом заросли сухой травы. Топчу ее ногами — петуха нет.

Ну, думаю, он должен быть все-таки здесь. Больше спрятаться негде. И вдруг петух вскакивает рядом со мной и вновь мчится прочь. Бросаю ружье. И — за ним. Прыжок, другой — неудачно. Еще прыжок — и петух подо мной.

Осторожно беру его в руки. Сердце у меня готово выскочить из груди. У него — тоже. Но петух — в моих руках. Ощупываю. Совершенно не вырывается. Перебиты нога и крыло. Но так вроде бы весь цел.

Трудно же было одомашнить этаких строптивцев!

Надо признаться, что нам часто приходилось обращаться к банар за помощью. Что можно сделать без знающих людей в джунглях? Мы ходили с банар на охоту. Всякий раз они заставляли нас раздеваться и ходить босиком, чтобы по-настоящему услышать и увидеть жизнь леса. Узнавали, где и каких можно встретить птиц или зверей. Но некоторые виды, несмотря на все старания, увидеть не удавалось. Так было с рейнардией.

Рейнардия, роскошная фазановая птица, живет в самых глухих лесах Вьетнама и соседних — Лаоса и Кампучии. Она крупнее фазана, но мельче павлина. На голове — маленький хохолок. Коричневое оперение расцвечено мелкими белыми пятнышками. Но главное — хвост. Он в четыре-пять раз длиннее самой птицы и составлен из десятка длиннющих, широких и каких-то невесомых перьев с необыкновенными глазчатыми серо-голубыми пятнами. Рейнардию видели, не считая банар, единицы людей во всем мире. В европейских зоопарках она была только однажды в прошлом веке.

Этих таинственных птиц, которых, по словам банар, было вокруг полно, мы никак не могли добыть. И, в конце концов, вынуждены были попросить местных, чтобы они поймали хоть одну птицу.

Ее принесли через день. Это был великолепный самец. Живой. Чистенький-чистенький. Без единого сломанного перышка. Самое удивительное, что характер у него оказался под стать банар. Подумать только, утром еще он разгуливал под пологом родного леса, а сейчас окружен людьми, но держится горделиво и спокойно. Никуда не рвется, не пытается убежать. Ему предложили мяса. Он начал есть. Насыпали вареного риса — поклевал и его. Как будто его вырастили на какой-то рейнардиевой ферме!

Воистину убеждаешься, что самое прекрасное в мире уверено в своем великолепии и совершенстве. Всегда, во все века, у всех народов и, оказывается, у животных.

Один банар занимался делами на большой поляне, недалеко от реки Конг. Неожиданно он увидел, что на него несутся три слона, появившиеся из-за деревьев. Он едва успел залезть на ближайшее высокое раскидистое дерево, растущее на краю поляны. Сколько слоны ни буйствовали внизу, ничего поделать с деревом не могли. Но и не уходили. Прошла ночь. Утром терпение банар кончилось. К счастью, у него был автомат и двух слонов он застрелил. Третьему удалось убежать. Банар из ближайших поселений разобрали мясо слонов, а кости остались на поляне.

Услышав эту историю, мы решили отправиться на место происшествия, надеясь взять для коллекции хотя бы один череп настоящего дикого индийского слона.

В сопровождении вьетнамских коллег мы удалились километров на десять от стационара и наткнулись на охотничью тропу. Стрелы были спущены, но не убраны, о чем говорили воткнутые палочки. Все самострелы тщательно скрыты, хотя особой маскировки они и не требовали. Стояли через каждые десять-пятнадцать метров в таких местах, где, например, тропинка была зажата стенами колючек, или в развилке стволов, или у крупных, упавших поперек деревьев, или среди вывороченных корней.

Копьеметалки устраиваются просто: расщепленный бамбуковый ствол закрепляется одним концом в корнях или между стволами деревьев, а другой конец как пружина отводится на метр-полтора. В нем укрепляется копье, от которого идет лиана — сторожок поперек тропы. Концы копий темные от яда.

Чтобы добраться до поляны, где были убиты слоны, нам пришлось преодолеть речку Конг. Был сухой сезон, и переправиться на другой берег оказалось совсем несложно. У самой кромки воды ковырялись старик и мальчик банар. Я никак не мог понять, что же они делают. Старик иногда что-то объяснял мальчику.

Мне стало интересно, я подошел и увидел оригинальные самоловы на рыбу. Упругий двух-трехметровый прут втыкался толстым концом в песок и подпирался в нижней трети двумя рогульками. От сильно напружиненного тонкого конца в воду шла леска из растительных волокон. На конце лески — костяной крючок на крупную рыбу. На крючок насаживался небольшой круглый плод. На мелком месте, глубиной в двадцать-тридцать сантиметров, крючок закреплялся на дне сторожком. Самолов был рассчитан так, чтобы рыба, взявшая приманку, выбрасывалась напружиненным удилищем на берег.

Вскоре мы без особых трудностей нашли нужную нам поляну. Уже на подходе нам попадались старые засохшие лепешки слоновьего помета. А временами наплывал характерный запах слоновника. Банар говорят, что слоны каждый год приходят в этот район из горных лесов на западе во время сезона дождей.

Но вот сколько мы ни искали, черепов на поляне не было. Остались только громадные разбросанные на большой площади кости конечностей. По всей видимости, пока мы собирались сюда, черепа сгрызли многочисленные крысы и дикобразы, а может, унесли для своих домашних коллекций и сами банар.

Евгений Курочкин, кандидат биологических наук

Фото Т. Евгеньевой, В. Семенова и автора

Анке — Ханой

Просмотров: 7744