У порога родопского неба

01 июня 1989 года, 00:00

Город Смолян.

«Оглянись»,— сказала Магда, и я в последний раз увидела Родопы. Круг замкнулся, вернул меня к тем первым дням, когда знакомство с этим горным краем только начиналось...

Несколько часов пути отделяло Смолян, центр Среднеродопских земель, от Софии. Мы же с моей болгарской коллегой Магдаленой Исаевой добирались почти день. Это неторопливое путешествие началось с того, что Магда показывала мне собор Александра Невского в Софии, построенный в память о наших соотечественниках, погибших при освобождении Болгарии во время русско-турецкой войны; античный театр в Пловдиве; Бачковский монастырь под Асеновградом... Именно там увидела я портрет знаменитого Захария Зографа («зограф» по-гречески — «иконописец») и его стенопись в храме Святых Архангелов: суетливые черти, согбенные грешницы, сияющие глаза святых. И весы. Для определения меры человеческих грехов и добродетелей... Не есть ли это, подумалось мне, и весы истории? Ведь художник жил в прошлом веке, а монастырь был основан в одиннадцатом. Четыре столетия спустя его разрушили турецкие завоеватели. Но стоит монастырь, живет монастырь — даже после пяти веков османского владычества.

Возможно, и не тронул бы меня так Захарий Зограф, если бы и потом, в Родопах, я не встречала множество людей, почитавших, подобно художнику, долгом своим хранить национальное самосознание народа. Наша долгая дорога оказалась естественной прелюдией перед встречей с сегодняшними Родопами.

Уже на исходе дня шоссе закружило по крутым горным склонам. Все чаще стали встречаться по обочинам выложенные из камня стенки, словно подпирающие горы, не дающие им ринуться на дорогу. Сосны и ели взбирались по каменистым осыпям, вершины утонули в вечернем тумане. В сером сумеречном свете горы казались усталыми. Вдруг в долине под нами мелькнули огни. Длинная цепочка огней. И вскоре мы окунулись в шум большого города — бойкое движение машин, густая толпа людей в центре...

Со всех сторон Смолян окружали горы.

Утром глянула в окно. Город был словно нарисован тремя красками: светлые дома, зеленые горы и синее небо. Он звал на улицу.

Длинный и узкий, вытянутый вдоль главной магистрали, город казался бесконечным. Но это, как ни странно, не вселяло уныния — дома с выступами-эркерами лесенкой поднимались по склону, между зданиями зеленели лужайки, на балконах пестрела герань. На бульваре стайка ребятишек крутилась возле скульптуры «Орфей и Евридика» — сладкоголосый фракийский певец древности был, по преданию, родом из этих мест...

Потом, когда архитектор Николай Бечев показывал свой город, я узнала многое о том, что увидела этим утром, но первое впечатление не разрушилось. Смолян показался мне обжитым и уютным. Может, оттого неприятно поразили выхлопы газов, висевшие в воздухе; с каждой минутой они становились гуще (поток машин увеличивался), и даже близкий лес на склонах гор не помогал рассеять эту ядовитую синеву.

...История города Смоляна началась в 1959 году после объединения трех селений — Устова, Райкова и Смоляна, корни которых уходили в глубь веков. Смолян был некогда владением воеводы Момчила, храброго народного защитника. Испытали эти земли и все тяготы османского ига, они соединились с Болгарией лишь в 1912 году. Во все времена это был очень бедный и отсталый край, где разводили овец, выращивали картофель и работали на лесопилках.

В Смоляне решено было развивать промышленность. Остановились на неметаллоемком производстве. Ведь город удален и относительно труднодоступен — как доставлять сырье? Как вывозить продукцию? Связь — только автодороги. Сейчас, когда в Смоляне уже действует несколько крупных заводов по производству элементов для вычислительной техники, гибких монтажных кабелей, электромеханических и электронных изделий, и этих дорог уже не хватает. Начаты проектные разработки по строительству железной дороги.

Хозяйка родопского дома.

Было и еще одно — немаловажное — соображение, когда определяли будущее Смоляна: предполагалось создать экологически чистое производство, чтобы сохранить природу Родоп.

Рождение Смоляна — экономического, культурного и административного центра в Средних Родопах — потянуло за собой целый спектр проблем: от строительства города и подготовки технически грамотной рабочей смены до развития легкой промышленности и трудного высокогорного земледелия. Этими заботами и живет ныне Смолян — новый город с населением в 37 тысяч человек.

...В одном из кабинетов, где нам рассказывали об экономике города и общины, мы неожиданно стали участниками встречи, случайной, но весьма характерной для сегодняшнего Смоляна.

Когда мы вошли к Руске Главчевой, секретарю общинского комитета БКП, у нее уже были посетители. Хозяйка кабинета представила нам Николу Дамянова, известного филолога, историка, этнографа, директора Исторического музея в Смоляне, и его друга и коллегу Петера Юхаса, венгерского ученого-болгариста. Петер Юхас приехал на праздник, посвященный Дням венгерской культуры, проходившим в Смоляне.

— Мы стараемся разрушать нашу природную изоляцию,— улыбнулась Главчева.

Тогда же мы узнали, что до недавнего времени, когда существовал Смолянский округ, у него были дружеские отношения с Дагестаном. Два горных района, много похожих проблем в хозяйстве — контакт был явно полезным. Но в связи с новым административным делением (Смолян теперь — центр общины, входящей в Пловдивскую область), он «получил» в друзья город Бельцы в Молдавии. Не отвергая контактов с новыми партнерами, смоляне не хотят терять связей с Дагестаном. «Дружат ведь люди, а не административные единицы»,— говорят они.

— Горцы знают цену дружбы,— вступил в беседу Никола Дамянов.— Сколько веков отстаивали мы свою независимость! Но всегда будем помнить, что освобождение Смоляна, пусть и не окончательное, пришло вместе с бригадой казаков генерала Черевина...

Наш разговор был прерван (а может, своеобразно продолжен?) появлением полной русоволосой женщины. Она не вошла, а почти вбежала в кабинет, бросившись к Руске Главчевой со словами:

— Серебряная медаль!

Главчева засмеялась, довольная, и, повернувшись к нам, пояснила, что пловчиха из Смоляна только что завоевала награду в Сеуле. (В те дни проходили Олимпийские игры.) Потом сказала:

— Познакомьтесь. Елена Александровна Петрова, работает в Общенародном комитете болгаро-советской дружбы.

Я спросила Елену Александровну, как она оказалась в Смоляне, и услышала довольно-таки обычную ныне историю. Жила и училась в Ленинграде, в Горном институте. В институте же познакомилась со своим будущим мужем — болгарином. Долгое время они работали в Горубсо — Горнорудном болгарско-советском обществе, потом принимали участие в создании регионального вычислительного центра. Двое сыновей выросли у Елены Александровны, один окончил художественное прикладное училище, сейчас в армии; другой учится в Софии, будущий программист. Вот уже тридцать лет живет Елена Александровна в Смоляне и, естественно, считает его своей второй родиной.

Фото автора

— Знаете,— поддержала нашу беседу Руска Главчева,— советую вам съездить для начала в окрестные села. Там вы прикоснетесь к истокам нашей культуры и тогда лучше поймете и почувствуете наш город.

Село Широка-Лыка со всех сторон окружено горами. Оно лежит в излучине реки («лыка» по-болгарски — это изгиб, излучина), каменные мостики с деревянными перилами перекинуты через речку, и тропки на том берегу уводят на крутые склоны, поросшие черными елями. Широка-Лыка называют еще «деревней семи мостов». Когда-то половина ее жителей были пастухами, а половина — строителями.

Вот и первый дом при въезде в село принадлежал семье пастуха; дому двести с лишним лет, но он так хорошо сохранился, что потребовалось только реставрировать кое-какие деревянные детали, и он снова стал живым и обитаемым. Сначала здесь размещалось музыкальное училище, а в 1979 году, когда училище переехало в новое, специально для него построенное здание, в доме пастуха открылся этнографический музей.

Все это мы узнали от Николы Гёчева. Он родом из Широка-Лыки, теперь на пенсии и вот присматривает за домом-музеем, охотно рассказывает приезжим о прошлой и настоящей жизни своего села.

Дом пастуха стоит на склоне горы, у дороги; высокий, сложенный из камня нижний этаж придает дому сходство с башней, но это впечатление тут же разрушают выступающие на высоте эркеры — беленые, отделанные темным деревом, с небольшими окошками, которые смотрят на речку, лес, горы.

Родопский дом... Если я берусь добавить несколько слов к тому, что уже написано о нем, то лишь потому, что своими глазами видела родопские дома и в Широка-Лыке, и в селе Могилице, и в городке Чепеларе, и в старых кварталах Смоляна — все они очень разные и вместе с тем очень похожие. Было время, когда человек уходил в горы, спасаясь от завоевателей, и строил каменную жилую башню-квадрат с маленькими окошками, чтобы чувствовать себя в безопасности. Впоследствии дом расширялся, сохраняя неприступность,— низ оставался каменным. И так как земли было мало, дом на высоте обрастал эркерами. Эркеры — характерная деталь родопской архитектуры. Со временем стал расширяться и нижний этаж — за счет внутреннего дворика. Человек словно пленил частичку окружающего пространства, огородил ее высокими стенами, привязал к своему дому. Во дворе шла вся хозяйственная работа, оттуда был вход и в нижний этаж, и наверх. Двор постепенно стал центром жизни, и тогда в верхних этажах стали расти кьошки — нечто вроде застекленных террасок. Кьошк — тоже характерный элемент родопского дома, показатель благосостояния хозяина. Крыши, крытые «тикли» — серыми пластинами сланца, завершали ломаный рисунок верхних этажей. Возведенный в горах, родопский дом всегда оставался домом, про который горец мог сказать: «Мой дом — моя крепость».

Смоляне. Фото Сашо Сарандалиева.

Никола Гёчев распахнул дверь...

Первый этаж, полутемный, с каменным полом,— хозяйственный, здесь держали скот, инвентарь и разную утварь; второй этаж — жилой. Деревянный пол, деревянный потолок, широкие деревянные рамы. В окне застыли далекие ели. Солнечный свет ложится бликами на темное дерево, на яркие ковры из овечьей и козьей шерсти, покрывающие пол и лавки. Тепло и уютно кажется в этих строгих стенах.

Никола Гёчев знает, как жили люди в этом доме, любит их, каждая деталь быта ему памятна. Он показывает кухню с очагом; здесь же подвешена люлька, стоят металлические кувшины и деревянные ведра; на столе — деревянные ложки, деревянная резная печать с крестом и словами «Иисус Христос»: этой печатью метили хлеб...

Очаг в доме был один. Поэтому и потолки низкие, и открыты двери в гостиную, где стоял мангал с угольями. А на третьем этаже и вовсе было прохладно: там, в маленьких комнатках, дочери пастуха хранили приданое. На расписной сундук клали сотканные ими «халишита», «китеники», «козяци» — одеяла, паласы, подстилки, пока не упрутся в потолок.

— Мастерицы наши женщины были, какие мастерицы...— разволновался Никола Гёчев.— И все сами делали, с любовью. Посмотрите на их одежду.

Гёчев показывает вышитые передники.

— У молодой девушки передник желто-красной расцветки, это цвета восхода, ей еще жить и жить! У молодой женщины — оранжево-зеленый, это расцвет жизни, а у старой — желто-черный, это цвета заката...

И в женской, и в мужской пастушьей одежде ощущается славянское влияние. До сих пор в Родопах бытуют и славянские названия, связанные с ткацким ремеслом: вретено, гребен, кросна... Как все-таки упорно сохраняли горцы-болгары свои традиции, свой язык. Этнографы в Смоляне рассказывали, что в захоронениях времен османского владычества находят камни с вырезанным крестом. Ставить такие памятники было невозможно, но важно было передать, что дух народа не сломлен...

— Вот так и жило наше село,— рассуждал Никола Гёчев.— Горы, лес, овцы давали все — дом, одежду, пищу. Сто тысяч овец держали, а сейчас крохи остались. С тех пор, как мы перестали гонять стада на юг, к Эгейскому морю,— с тех пор и перевелись пастухи. Но не умерла Широка-Лыка! Потянулись люди к учению, уже целые фамилии сложились — врачей, инженеров, художников, музыкантов... Да и государство заботится, чтобы жило село: у нас работает цех завода «Коммуна», что в Смоляне, и отделение «Валентины» — одежду шьют, да человек сто обслуживают музыкальное училище-интернат. Всего в селе 250 домов, около тысячи человек.

А вы о нашем училище слышали? — спросил Никола Гёчев.— О, такое еще поискать...

Он тронул — один за другим — колокола, висевшие около лестницы. Каждый колокол — «чан» имел свой голос. Для большей звучности мастера часто добавляли в сплав серебро: чаны были предметом гордости каждого родопского пастуха. Можно представить, какой перезвон стоял во время кочевья!

Никола Гёчев взялся проводить нас до училища. Мы шли через все село, слева шумела речка, справа взбирались по склону дома. Они напоминали цветы: серый каменный стебель и бело-коричневые лепестки эркеров на фоне зеленых гор. Возле домов играли дети, грелись на солнышке старушки; кое-где во дворах слышался звук пилы; возле одного дома, вокруг плахи-стола с черными бутылками чинно сидели мужчины...

Музыкальное училище стояло на краю поляны. Здание — современное, с широкими окнами — выглядело притихшим, как в дни летних каникул. Мы постучались, нам открыли, и тотчас в просторном вестибюле с натертым до блеска паркетным полом появилась моложавая изящная женщина в строгом костюме.

— Стефка Кушлева, директор училища,— представилась она и добавила с сожалением: — Учеников сейчас нет, они на уборке картофеля. Но классы я покажу...

Кушлева повела нас по просторным чистым коридорам с табличками кабинетов: звукозаписи, народного пения, индивидуальных занятий, болгарской литературы, болгарского языка... До двухсот школьников со всей Болгарии учатся здесь с восьмого по двенадцатый класс, содержание учащихся оплачивает государство. Такое же училище есть еще только в городе Котел, оно старше этого, но подобных училищ, целиком занятых подготовкой специалистов по музыкальному фольклору, нет больше, как утверждала Стефка Кушлева, ни в одной социалистической стране.

— Принцип обучения у нас такой же, как в любой музыкальной школе,— заметила Кушлева,— а как специальный предмет — народные песни и народные музыкальные инструменты: кавал, гадулка, тамбура, гайда.

Я видела эти инструменты в Смоляне, в Историческом музее. Кавал — это длинная свирель, гайда — волынка (она и в Доме пастуха есть), тамбура и гадулка — струнные...

Кушлева рассказала, как трудно приходилось сначала — не было программы преподавания народной музыки, обучали на слух. Потом помогли пловдивские музыканты, Академия наук, стараниями которой собран на сегодня весь фольклор в словах и звуках. Тем не менее ребята ездят по деревням, записывают музыку, и из родных краев каждый ученик после летних каникул должен обязательно привезти запись. Есть при училище и большой ансамбль, выступают в общине, по всей Болгарии, бывают за границей — сейчас вот собираются в Ливию, там много болгарских строителей. «Сегодня надо жить с широко открытыми глазами,— говорила Стефка Кушлева.— Общение помогает больше ценить свое национальное искусство и учит соизмерять его с общечеловеческими ценностями». Работают ребята и в кружке, где восстанавливают и просто изучают народные инструменты. Руководит им

Дафо Трендафилов, опытный мастер, сам делает волынки. Ребята обращаются к нему — бай Дафо, «бай» — значит уважаемый человек.

— Ну а праздники, старинные народные праздники? Ученики принимают в них участие? — спросила я, вспомнив выразительные маски кукеров, что висели в Доме пастуха. Никола Гёчев рассказывал, что раньше в начале марта обязательно устраивали в селе праздник, который назывался «пес-понедельник»: в понедельник, после поста, резали скот, собаки шалели от обилия пищи, бежали за кукерами — ряжеными. Отсюда, видно, и пошло такое странное название праздника. Много было музыки, плясок, кукеры давали представления: их маски, словно человеческие лица, выражали доброту, презрение, иронию, злость...

— Знаете,— сказала Стефка Кушлева, немного смутившись,— еще недавно мы изучали народные религиозные праздники только теоретически. Теперь, когда отношение к ним стало более разумным, начали принимать в них участие. И первый был — колядование. Для ребят это было откровением, для нас — хорошей естественной методой познания фольклора...

За двадцать лет училища в Широка-Лыке и Котеле выпустили 1200 специалистов по музыкальному фольклору — в основном они идут в фольклорные ансамбли. Уже сложилась традиция подготовки таких специалистов. И произошло это благодаря тому, что восстановление исторической и культурной памяти народа рассматривается в стране как дело государственной важности. Скажем, училище в Широка-Лыке создавалось при горячей поддержке Людмилы Живковой, в то время председателя Комитета культуры. И вот еще что любопытно: ребята, как правило, приходят в училище из семей, в которых в прошлом кто-то увлекался музыкой: или бабка была певуньей, или дед играл на волынке... Потом семья переехала в город, музыкальные традиции стали забываться, и вот теперь внук или внучка, а может, и правнучка, возвращаются из интерната в семью и вместе с ними в дом снова входит народная музыка.

Каждый «чан»-колоколец имел свой голос. Можно представить, какой перезвон стоял, когда перегоняли стада...

Кстати, и сама Стефка Кушлева тоже оказалась из музыкальной семьи (бабушка хорошо пела); две ее сестры стали знаменитыми певицами, дочь учится в консерватории, а она, кончив консерваторию, перебралась поближе к своему родному Смоляну, чтобы всегда звучали в Родопах гайда, тамбура, гадулка и кавал. Недаром говорят, что Родопские горы — это зал для песен.

После Широка-Лыки Смолян смотрится по-новому.

Мы идем по улицам города вместе с молодым архитектором Николаем Бечевым, и он, узнав о нашей поездке в село, говорит:

— Широка-Лыка — село живое, и мы, архитекторы, ратуем за то, чтобы оно таким оставалось. Не надо делать из него музей, не надо консервировать дома и ждать, пока люди доживут в них свой век... Если бы вы знали, сколько ценного находят для себя родопские градостроители в живом селе!

Думается, он имел в виду то, что предки смолян жили в близком соседстве друг к другу, к своей земле, к природе. Это было естественнее, человечнее, что ли. И архитекторы, создавая сегодня новые формы, ищут средства, чтобы и в современном городе жизнь не разобщала людей, не отделяла их от природы.

Скажем, чтобы сохранить естественную декорацию гор, окружающих город, и не закрывать их от взгляда человека, в Смоляне возводят дома не выше четырех-пяти этажей и придают крышам ломаный рисунок. (Действительно, горы, которые буквально стоят за спинами домов, видно с каждой точки, из каждого окна.) Архитекторы предполагали включить в черту города и Смолянские озера, что неподалеку, но там оказалась непрочная почва, возможны оползни. Потому решили делать озеро на речке Черной и разбить парк на другом ее берегу, перекинув мост из Центра.

Однако из-за того, что Смолян замкнут горами, в городе застаивается воздух. Сейчас готовится проект троллейбусного сообщения, кроме того, строится еще одна улица-магистраль под городом для грузового транспорта. Этим, конечно, здешние экологические проблемы не исчерпываются. Горные склоны сильно оголены, и поэтому сейчас ведется только санитарная рубка, ежегодно в общине высаживают 3200 гектаров новых лесов. Более естественная и чистая жизнь ждет в будущем и речку Черную: хотя очистные сооружения в городе и на предприятиях есть, а на некоторых даже замкнутый кругооборот воды, все равно нагрузка на реку велика, а потому строится коллектор, в перспективе же будет и очистная станция.

— Есть у нас поговорка: по воде идешь, а чувство жажды идет с тобой,— вспомнил Николай.— Это я к тому, что человек в городе часто более одинок, чем где-либо. Вот мы и стараемся делать много зеленых пространств-площадок, скверов, чтобы человек мог присесть, отдохнуть, пообщаться с людьми...

Агушев замок с башней-маяком в селе Могилице.

Мы свернули с главной магистрали на боковую улочку и стали подниматься по склону горы к белому длинному зданию. Это был культурный комплекс: здесь размещались исторический музей, художественная галерея и библиотека. Отсюда хорошо был виден город.

— Так с чего начнем? — улыбнулся Николай и сам ответил: — Пожалуй, с Центра. Он строился десять лет, с 1972 года. Вот спроси сейчас любого прохожего: хорош Центр или плох? И он не ответит, потому что сам его строил. Центр стал для нас так же дорог, как некогда дом для горца.

Николай показывал здания, которые входят в Центр: гостиница «Смолян», административный комплекс, здания суда и почтамта. Молодежный дом, театр, банк, торговый центр, больница. Все было рядом, все привязано к магистрали и составляет единую просторную композицию. Здесь в любой час дня многолюдно. Даже поздним вечером люди гуляли по Центру, стояли на мосту, перекинутом через улицу, и смотрели на горящий огнями город среди гор...

Жилые кварталы выглядели скромнее, чем Центр, но, пожалуй, больше напоминали родопское село.

Оставалось удивляться: как, строя сегодня из панелей, монолитных плит и кирпича (вместо традиционных камня, дерева, тикли), архитекторам Смоляна удалось — пусть не в полной мере, но все-таки удалось — придать национальный колорит городу и избежать удручающей монотонности, свойственной большинству новостроек? Ответ может быть прост: люди любят свой город и хотят, чтобы дети их всегда жили в этих горах.

Смолян скрылся за очередным поворотом дороги, скрылся разом, словно горы поглотили его. Я перебирала в памяти последние встречи, думала и об Агушевом замке в селе Могилице, который видела накануне...

Замок этот был построен в начале прошлого века неким Агушевым, владельцем тридцатитысячного поголовья овец. Все в доме говорило о достатке (одних комнат было более шестидесяти) и о тяжелом труде тех, кто работал на семью Агушевых. Ткацкие станки, чаны для окраски шерсти, многоцветные халишта — за каменными стенами обширного поместья изо дня в день трудилось множество людей. И вдруг в этот замкнутый, размеренный, приземленный мир ворвалось нечто необычное: сын владельца замка стал моряком. Вернувшись домой, он, еще молодой, но тяжело больной, построил башню-маяк, прилепив ее к стенам отцовского дома. Украсил стены барельефами с изображениями-кипарисов, маяков, таинственных замков и, сидя у маленького окошка, под самой крышей башни-маяка, писал свои труды. Из окошка он видел горы, по которым бродили его стада, но мысли моряка были далеки от забот отца...

Башня-маяк — явная нелепица в этом добротном доме,— как ни странно, прижилась. И стал дом замком, и что-то одухотворенное, значительное появилось в нем. Впрочем, это мое толкование, и родилось оно, возможно, потому, что здесь, в Родопах, я не раз наблюдала, как в характере людей, облике их домов, одежде, утвари сочетаются практичность с вдохновенностью, трезвый расчет с поэтичностью.

...Дорога по-прежнему кружит по Склонам, но горы уже потеряли свою суровость, стали более плавными, сглаженными, улыбчивыми, что ли. Потянулась цепь водохранилищ. От синевы воды, от общего мягкого рисунка пейзажа дохнуло успокоенностью, добротой, гостеприимством.

— Оглянись,— сказала Магда.

И я в последний раз увидела Родопы.

Лидия Пешкова, наш спец. корр.

г. Смолян

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5324