Золото муравьев

01 апреля 1989 года, 00:00

Фото автора

Продолжение. Начало в № 3.

Уроки каменного века

Утром я проснулся от монотонного бормотания Нордрупа. Он читал молитвы, уткнувшись в маленькую, бережно обернутую в желтый шелковый лоскут книжечку, которая постоянно была при нем. Религиозное рвение Нордрупа неизменно поражало меня; впрочем, вера его не отличалась чрезмерной суровостью и уважение к религиозным догмам вовсе не входило в противоречие с лукавым нравом. Он зорко подмечал людские слабости, но не спешил, а скорее мягко посмеивался над ними.

Я был рад, что Мисси и Нордруп быстро нашли общий язык. Мисси не обижалась, когда тот подтрунивал над тем, как она произносила тибетские слова.

Отец Нордрупа был бедняком. После его ранней смерти Нордрупу пришлось самому заботиться о себе, работая у монахов. Перетаскивая на спине их пожитки, бегая за покупками, юноша при этом успевал постигать основы сложной ламаистской религиозной доктрины. Его неиссякаемая энергия проявилась и в ходе нашей экспедиции. Поначалу он никак не мог взять в толк, зачем нам понадобилось изучать события столь глубокой старины, но постепенно и он почувствовал вкус к изысканиям и, подобрав полы сутаны, бегал по горным тропинкам в поисках наскальных рисунков или неутомимо расспрашивал местных стариков и монахов.

...Склонившись над очагом, я чинил карандаш и мысленно набрасывал план действий на день. А включиться в работу мне пришлось очень скоро. Пятеро местных ребятишек появились перед входом в палатку и подняли возню, стараясь заглянуть внутрь и поглядеть на прибывших в поселок чужеземцев. Сразу же бросилось в глаза — и это чрезвычайно меня порадовало,— что лица наших маленьких гостей не имели никаких черт монголоидной расы (за исключением, может быть, одинаково темных глаз).

Самые смелые мои надежды начали подтверждаться, когда к палаткам подошли двое взрослых жителей поселка. Я завел с ними разговор на тибетском языке, а Нордруп при необходимости уточнял мои слова на за-скарском диалекте.

Фото автора

Пока они говорили, я внимательно вглядывался в них. Удлиненный овал лица, прямой костистый нос, чуть миндалевидные глаза без кожной складки у внутреннего угла, характерной для большинства монголоидов... Наши гости были одеты в длинные красные халаты из домотканой материи, рукава которых закрывали кисти рук. Талию обхватывал матерчатый красный пояс чуть более яркого оттенка, чем халат.

Гости подтвердили, что на левом берегу Доды действительно было три поселения минаро и что в два новых поселка на правом берегу реки стекались жители, которым не хватало свободной земли на левом. Их предки обосновались здесь, в долине, вь'йдя из поселений минаро на реке Инд, но это было, по словам гостей, сотни лет назад.

Указав на впечатляющие развалины на склоне хребта над поселком, они сообщили, что когда-то это была их крепость. Гости не помнили имен своих прежних предводителей. «У минаро уже не было тогда царей»,— объяснили они. Когда-то у них был вождь, отличавшийся немалой жестокостью, его звали Гиялпо Понг Хан, что в переводе означает Ослиное Копыто. У него была тяжелая рука, и от нее пострадал не один минаро. В конце концов, не чая избавиться от тирана, минаро разожгли огромный костер и, усевшись вокруг, пригласили вождя присоединиться к ним. Когда Ослиное Копыто сел у огня, кто-то воскликнул: «Смотрите, кто идет!» Вождь обернулся — и был брошен в пламя. На следующее утро люди нашли в пепле обугленные кости, похожие на останки осла,— и решили, что вождь и в самом деле был животным. Впрочем, сказали мне, это легенда, но отражает и нечто типичное, а именно чрезвычайно смелый образ мышления народа минаро (в этом мне еще предстояло убедиться).

Каждый год, на 21-й день 11-го месяца, в память описанного выше события жители Гиагама разводят огромные костры у дверей своих домов и усаживаются вокруг них. Этот день знаменует для них окончание старого года и начало нового.

Весьма немногие из опрошенных прямо говорили, что помнят язык минаро, но постепенно нам удалось выяснить, что все взрослые владеют этим диалектом. Он является архаической формой языка шина.

Фото автораВо время одного из моих нескончаемых опросов Мисси тихонько вышла из палатки. Через несколько часов она вернулась возбужденная.

— Здесь видимо-невидимо изображений горных козлов! Я сделала несколько десятков кадров, а там еще очень много рисунков.

И еще удивительная находка: в ограду, окружавшую «рощу», был вмурован расколотый камень, подобный тому, что мы видели в Кочете.

Мои расспросы относительно происхождения изображений горного козла поначалу не дали никакого результата.

— Кто знает...— отвечали мне.

Однако опыт исследований в Гималаях уже кое-чему меня научил. По всей видимости, мои новые знакомые просто предпочитали не упоминать о своих древних обычаях в присутствии Нордрупа (все-таки монах). Их приверженность буддизму казалась далеко не абсолютной. Если среди прочих жителей долины в каждой семье было как минимум по одному-два монаха, то на весь поселок Хамелинг монахов было всего двое. Двое было и в поселке Ремала и всего лишь один в Гиагаме. Пять монахов на сорок семей — маловато для этого края монастырей.

Оказывается, традиционным верховным божеством у жителей Хамелинга, Гиагамы и Ремалы считается бог Бабалашен (что значит, если дословно перевести это имя с тибетского, Отец Большая Гора), который обитает на самой высокой горе по другую сторону долины. Ему был посвящен один из алтарей за «священной рощей». Все это отличалось от древних верований Тибета. Но я узнал также, что второй алтарь был посвящен божеству по имени Аби-Лхамо (богиня-бабушка), известному также под именем Му-Ширингмен («му», или «мун», на языке минаро значит «фея»).

Жители поселка объяснили мне, что охота на горных козлов всегда была основным занятием минаро. Первой колонией в долине был, как мне объяснили, не Гиагам, а Хамелинг, в окрестностях которого находятся пещеры, где обитали предки современных минаро. Услышав это, я насторожился. А мои собеседники все с тем же спокойствием пояснили, что до появления лука и стрел их предки охотились на горных козлов, загоняя их к краю обрывов, откуда животные падали и разбивались. Чтобы справиться с этой нелегкой задачей, люди сооружали особые ловушки. Не веря своим ушам, я попросил повторить объяснение.

— Да, это было до лука. Люди делали ловушки с вращающимися лопастями-площадками. Спасаясь от охотников, козлы добегали до края обрыва, наступали на деревянную площадку, а она под их тяжестью поворачивалась. Козлы падали с обрыва. Конечно, это было очень, очень давно,— заключил мой собеседник.

Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди. Правильно ли я понял? «Очень давно!» Но ведь лук и стрелы

были известны, например, скифам уже три тысячи лет назад! Все-таки здесь какая-то ошибка. Даже коллективная память не может хранить события столь большой давности. Наука всегда полагала, что до появления лука человек охотился с помощью топоров, дубин и копий, а ловушки появились позднее. Да, древние охотники могли загнать на край утеса медведя или какого-то другого зверя, но горный козел! Чтобы это ловкое и быстрое животное упало со скалы, необходимо было остроумное изобретение вроде только что описанного лопастного барабана. И все-таки не верилось.

Фото автораПродолжив в дальнейшем свои расспросы относительно места горных козлов в верованиях минаро, я узнал, что все эти благородные животные, как считалось, подчинялись... единорогу! В то же время дикие стада этих животных во главе с вожаком принадлежали Царице фей Му-Ширингмен и Бабалашену. Охотники, чтобы им сопутствовала удача, должны были заручиться благожелательным отношением Царицы фей. Для этого, как мне объяснили, перед тем как отправляться на охоту, необходимо было пройти обряд очищения, окурив тело дымом от можжевеловых веток. Этот благовонный дым, по мнению людей минаро, имел свойство очищать как тело, так и душу. Отметим, что, согласно преданиям прежде здешние высокогорья были покрыты зарослями можжевельника. Даже сегодня в совершенно безлесных и безводных уголках Заскара и Ладакха можно встретить столетние можжевеловые стволы, каким-то чудом уцелевшие на этой 'каменистой земле.

Проводя очищение при помощи можжевелового дыма, охотники, чтобы завоевать благосклонность Царицы фей, в ночь перед охотой не должны прикасаться к женам. Группа охотников удалялась на ночь в отдельный дом, принеся перед этим на алтарь Бабалашена фигурки козла, сделанные из сливочного масла и ячменной муки.

— Масло, разумеется, из козьего молока,— уточнил один из моих собеседников.

Снова упоминание об этом странном табу народа минаро! Как и у минаро, живущих на берегах Инда, у минаро Заскара корова считалась нечистым животным. Ее мясо и молоко в пищу не употреблялось. Минаро должны даже проходить обряд очищения, если прикоснутся к корове или яку, когда занимают их у соседей другой народности для обработки полей. Для минаро корова — самое нечистое из всех созданий, и это удивительное табу запрещает даже носить одежду из ячьей шерсти и обувь из кожи яков и коров. Подошвы башмаков у минаро сделаны из козьей кожи. Нельзя также растапливать очаг ячьими кизяками, что, надо отметить, создает немало трудностей — ведь речь идет об основном виде топлива в этой местности.

Все это удивительно для людей, живущих на территории Индии, где эти животные считаются священными! Минаро же испытывают прямо-таки настоящее омерзение к корове. Может быть, описанные обычаи — свидетельство исключительной давности происхождения народов минаро?

Тем не менее, продолжая расспросы, я обнаружил, что большая часть мужского населения Гиагама, Хамелинга и Ремалы отважилась нарушить табу и употребляла говядину и коровье молоко. Семьи отступников не желали делить с ними очаг, и поэтому пища для них готовилась в отдельной посуде и на отдельном костре. Жены осмелившихся нарушить табу вынуждены были готовить два обеда — «чистый» и «нечистый». Впрочем, посуду после своего «нечистого» обеда мужья отправлялись мыть сами — женщины не желали лишний раз прикасаться к оскверненным предметам.

Фото автораК козам, в особенности к диким горным козам, отношение было совсем другое. Ведь даже перед охотой на них минаро должны были пройти сложную процедуру очищения, чтобы не разгневать Царицу фей убийством ее животных.

— И как же вы охотитесь? — спросил я у одного из своих новых друзей.

— Чаще всего с ружьем. Но бывает, что кто-то отправляется на охоту с луком или арбалетом. В каждой семье есть хотя бы один лук. Некоторые делают сейчас луки из дерева, но хороший лук можно сделать только из рога горного козла.

Главной проблемой было решить: являются ли сегодняшние минаро потомками исконных обитателей здешних мест? Могут ли они быть последними могиканами того белого народа, который охотился в этих краях еще в каменном веке, покрывая рисунками здешние скалы?

К десяти часам утра в наш лагерь поднялся Цеван Риндзинг. Этот невысокий человек с треугольным лицом, кожа которого была выдублена горными вершинами и непогодой, считался в поселке одним из самых мудрых людей. Позднее я узнал, что он был «лабдраком», то есть служителем местных божеств.

Не теряя времени свой первый вопрос я задал о происхождении наскальных изображений.

— Да,— ответил Цеван,— их делают по возвращении с охоты. Это нужно, чтобы отблагодарить Бабалашена, бога гор.

— И до сих пор? — недоверчиво поинтересовался я.

— Да, и до сих пор, хотя сейчас мы охотимся на козлов очень редко.

— Но,— возразил я,— некоторые из этих рисунков сделаны явно очень давно!

— Да, очень давно,— лаконично подтвердил мой собеседник.

Я не мог до конца поверить услышанному и через некоторое время вновь вернулся к начатой теме.

— После охоты,— объяснил в ответ Цеван,— рисуют козлов в знак благодарности за посланную удачу. Этот рисунок посвящается Бабалашену, богу удачи, хозяину стад и повелителю природы. Когда нам улыбается удача и мы добываем козла, мы возлагаем его рога на алтарь Бабалашена или на алтарь богини плодородия Аби-Лхамо, святилище которой находится рядом.

Чуть позже Цеван показал мне, как наносится рисунок на камень. Он взял острый обломок и быстрыми ударами нанес на поверхность камня изображение горного козла.

— Очень просто. Видишь? — пояснил Цеван.— Сначала рисуешь крест в форме буквы X, потом — переднюю ногу, соединяя левые концы буквы, а потом таким же образом — заднюю ногу. Затем добавляешь две недостающие ноги и, наконец, голову, хвост и рога. Всегда в этом порядке.

Похоже, я оказался первым человеком, берущим урок рисования в стиле каменного века! Урок этот был тем более увлекательным, что рисунок Цевана в точности соответствовал тому, что специалисты называют битриангулярным стилем. Я получил представление о самом древнем виде изобразительного искусства всех времен. Каким-то чудом козлы, нарисованные таким способом, выглядят одинаково живо и даже элегантно — независимо от того, как начертишь начальное X.

Оценивать полученные данные было тем не менее еще рано. Мы знали, что в этих местах живет народ, который до сих пор наносит на скалы изображения козлов, и были известны причины появления рисунков. Похоже, что это был ключ к пониманию не только местных наскальных рисунков, но и аналогичных изображений в Европе, относящихся к каменному веку. Охваченный нетерпением, я принялся расспрашивать Цевана о приемах охоты его народа.

— Не было ли у вас раньше стрел с каменными наконечниками? — задал я наивный вопрос.

— Да, были, только давно. Мы их находим еще иногда в горах, а еще находим старые наконечники из металла.

Этот ответ меня прямо-таки ошеломил. Будь они из кремня, железа или меди, находкам приписывалось бы сверхъестественное происхождение. Эти «громовые камни» — не что иное, как стрелы, которые выпускает дракон, ревущий на небесах во время грозы, гласят тибетские легенды. А для минаро эти предметы не заключали в себе ничего сверхъестественного — это были просто наконечники стрел, потерянные их предками на охоте в давние времена.

Так, совершенно неожиданно, мы не только обнаружили в Заскаре древнее поселение минаро, почти не изменившееся за века, но и смогли связать их сегодняшние обычаи с самым распространенным во всем районе Гималаев видом искусства каменного века — изображением горного козла. Мы находились перед чудесным открытием: в Гималаях жили люди, относящиеся по языку к индоевропейцам, а по традициям — к каменному веку. Быть может, мы обнаружили наше собственное прошлое, сохранившееся здесь в неизменном виде? А если минаро появились в Гималаях позже и усвоили обычаи другого народа, жившего в этих местах до них?

Страна восточных амазонок

Я решил еще некоторое время прожить в Каргиле, чтобы побеседовать с теми минаро, которые прибудут сюда по своим торговым делам. Первым делом я отправился на базар. Мне, конечно, нужен был не керосин или какой-нибудь другой привозной дефицит, мне нужна была встреча с минаро. Я знал, что отличить их от монголоидов-ладакхов несложно. Гораздо сложнее распознать минаро в толпе западных туристов.

На базаре в глаза мне бросились сразу два минаро: ребенок — неряшливый мальчишка с цветком на голове — и его отец. Я медленно, украдкой стал пробираться к ним. Широко улыбаясь, как делают все, кто имеет сомнительные намерения, я сунул мальчишке в руку конфету. Контакт был найден.

— Вы минаро? — спросил я у его отца, который осторожно огляделся по сторонам, будто пытаясь определить, не следит ли за мной полиция.

— Да,— ответил он.

— Прекрасно,— отыскивая в кармане вторую конфету, сказал я и сунул ребенку другую конфету.— Вот так удача! Вот и подружились! — твердил я, стараясь изобразить на лице искренность.

Я тогда совершенно не знал, что минаро — люди довольно осторожные, полностью лишенные наивной доверчивости, отличающей большинство тибетцев. Бросив короткое «джулай», мой минаро с широкой улыбкой на лице развернулся и быстро зашагал прочь вместе с сыном, уплетающим мои конфеты.

«Следующего не упущу»,— сказал я себе твердо. Но, несмотря на все усилия, в это утро я не встретил больше ни одного минаро, хотя базар был заполнен приезжими до отказа. Несколько недель жизни в Каргиле научили меня разбираться в еде. Последними фруктами, которые я ел, были сушеные абрикосы, но с тех пор прошел уже месяц. Свежий виноград манил неудержимо. Я наконец решился и купил несколько гроздей с мелкими, еще не вполне созревшими ягодами размером с чернику. Тут появилась новая дилемма: мыть или не мыть виноград, поскольку ясно, что в местной воде бактерий больше, чем в базарной пыли! Поразмыслив, я решил просто-напросто обтереть виноград полой рубашки, вполне подходящей для этой цели, и уже приступил к этой процедуре, как вдруг появился мой знакомый минаро со своим отпрыском, который играл фантиками, оставшимися от моих конфет.

Он направился прямо ко мне, недоверчиво улыбаясь:

— Раш.

Мой рот был набит виноградом, и не оставалось ничего другого, как только с глупым видом смотреть на него.

— Раш, раш,— повторил он.

Тут я решил воспользоваться своим знанием тибетского.

— Раш, каре ре? — спросил я, выплевывая косточки.

— Да, ре,— ответил минаро, указывая на пакет.

Таким образом удалось установить контакт и выяснить, что на языке минаро «раш» означает «виноград». Стараясь не упустить возможности, я тут же познакомился с минаро. Его звали Дорже Намгиал, и был он из деревни Гаркунд.

Дорже Намгиал — тибетское имя, означающее «небесный гром». В этом нет ничего удивительного, если учесть, что в VIII веке народ минаро проиграл войну с тибетскими завоевателями, а позже частично принял ламаизм. Для него, как и для меня, тибетский язык был иностранным — языком, которым он владел лучше меня, но который все же считал чужим. Его длинный нос, выразительная мимика и светлые глаза говорили о нашем родстве.

Дорже все понял, прежде чем я успел раскрыть рот.

— Я знаю, что мы похожи,— сказал он медленно сиплым голосом.

Я чуть было не подавился своим виноградом. Позднее до меня дошло, что тибетцы, ладакхи и индийцы, проходящие через его деревню, должно быть, не отказывали себе в удовольствии заметить, что у него смешная наружность.

— Пойдем ко мне, угощу тебя чаем. Там же и поговорим,— сказал я Дорже, ведя его на постоялый двор, где пришлось остановиться, поскольку в гостинице мест не было.

Я твердо решил, что не упущу пленника, и для начала решил напоить его чаем. Надо признаться, чай был отвратительным: вкус портила серая, с примесью слюды, вода из реки Суру, протекающая прямо за земляной стеной моего жилища.

Из-за плохого угощения я чувствовал себя крайне неловко. К счастью, Нордруп вовремя пришел мне на выручку, принеся пирожные и большой пакет со свежими абрикосами, которые Гром Небесный-младший начал уплетать с видимым удовольствием.

Когда наконец я напоил свою жертву чаем с козьим молоком и отправил Нордрупа за новой порцией абрикосов, то почувствовал, что пора начинать действовать.

— Так вот,— сказал я по-тибетски,— ты слышал о деревнях дрок-па в Заскаре?

— Да, конечно,— ответил Дорже.— Ты знаешь, раньше весь Ладакх и Заскар были нашими.

Так началась первая из моих бесед с Дорже Намгиалом, к которому вскоре присоединились и его приятели. Каждый день я собирал сколько мог сведения о минаро из деревень Гаркунд, Дарчика и Дах.

Одной из первых задач, стоящих перед нами, было составление словаря языка минаро. Единственный словарь этого языка, составленный Шоу и опубликованный в 1887 году, включал всего лишь сто семьдесят слов. В Каргиле мне удалось определить значение еще пятисот слов и записать их произношение на магнитную ленту. Я подумал, что это могло бы помочь языковедам лучше установить разницу между языком минаро и вариантами языка шина, распространенными в Читрале, Асторе и Гилгите.

Конечно, языковых вариантов существует великое множество, но большинство корней все же неизменны. Иногда сходство просто поражает, если принять во внимание расстояния, которые разделяют народы, говорящие на родственных языках. Так, например, санскрит и славянские языки во многих отношениях совершенно идентичны. Многие слова минаро, которые я записывал, казались мне очень знакомыми и были похожи на английские эквиваленты тех же слов. Многие слова имели окончания, созвучные греческим. Впрочем, некоторые слова минаро были заимствованы из тибетского и ладакхского языков, а эти языки, в свою очередь, усвоили многие слова минаро.

— Как по-вашему муравей? — спросил я как ни в чем не бывало.

— Ручи,— ответил Дорже.

— А как золото?

— Сер,— ответил он.

«Сер» имело то же значение и в тибетском. И тут я спросил у Дорже напрямик:

— А золото муравьи добывают?

— Что? — Он даже вскрикнул от удивления.

Пришлось разъяснить ему историю, рассказанную Геродотом, но Дорже только таращил на меня глаза. Ни он, ни его друзья никогда не слышали странной легенды о муравьях, собирающих золото. На берегах Инда есть золото, объяснил он, это всем известно, но чтобы его добывали муравьи — такого никто не слышал.

Я, понятно, был разочарован. Но, может быть, Дорже и его приятели из Каргила слишком молоды или слишком мало знают и просто не слышали легенды? Надо будет опросить других минаро, особенно тех, кто постарше.

Когда мой блокнот был уже весь испещрен записями, я почувствовал большую симпатию ко всем минаро — и к простоватым жителям Заскара, и к веселым любителям вина с берегов Инда. Какой замечательный народ, подумал я, когда позднее обнаружил целые толпы их на базаре. Одетые в свои лучшие наряды, они готовились встретить далай-ламу, возвращающегося из Заскара. В толпе можно было увидеть группы красивых светлокожих девушек с длинными волосами и серыми глазами. На их головах высились сложные композиции из благоухающих цветов в сочетании с жемчугом, коралловыми и серебряными брошами. На женщинах были короткие расшитые туники, надетые поверх узких шерстяных штанов, украшенных модернистским орнаментом. Их штаны резко выделялись на фоне длинных платьев женщин балти и ладакхов. Ясно было, что женщины эти были прекрасными наездницами. Увы, мне понадобилось много времени, чтобы узнать также, что задумчивый вид хрупких девушек обманчив. Женщины-минаро, как выяснилось, любезностью не отличаются.

Насколько Дорже и его друзья приветливы и дружелюбны, настолько их супруги сварливы. Некоторые из них даже не стеснялись у всех на виду давать пощечины мужьям. Но, может быть, это и неудивительно, если учесть тот факт, что минаро населяют район, который в древних индийских текстах зовется Стиражийя — Женское царство.

Не та ли это загадочная страна восточных амазонок, о которой говорил Геродот?

Дорже на убедительных примерах утвердил меня во мнении, что минаро действительно находятся под пятой у своих жен. Полиандрия — обычай, позволяющий иметь несколько мужей,— получил в деревнях минаро довольно широкое распространение. Большинство женщин были вольны проводить ночи с любым из представителей сильного пола, живущих в доме первого мужа, а при желании и брать его в мужья. Есть все основания полагать, что в данном случае речь идет об обычае, широко распространенном в древности в Центральной Азии.

Основным элементом в религии минаро является представление о счастье, отождествляемом с изобилием и плодородием и зависящем от двух великих богинь. Посредниками между людьми и богами у минаро служат многочисленные, но не столь могущественные феи, живущие на деревьях, у источников воды или в горах и охраняющие стада горных козлов, предводительствуемые уже упоминавшимся единорогом. Примечательно, что на многих европейских гобеленах старинной работы единороги, как правило, имеют козлиную бороду. Не обязаны ли наши единороги своим появлением гималайскому козлу? А может быть, здесь обратная связь?

Из рассказов Дорже Намгиала я узнал, что фей лучше не гневить, иначе не оберешься бед. Встретив человека, они могут, неотступно следуя за ним, проникнуть в его жилище, наслать на него болезнь и даже лишить жизни. Впрочем, фею легко узнать по ступням, обращенным носками внутрь. Считают, что некоторые феи могут принимать облик обычных женщин. С наступлением ночи они выдергивают из крыши своего дома жердь потолще и, оседлав ее., точно так, как наши ведьмы метлу, отправляются в полет.

Золотые нити

Берега Инда на участке от Алчи до Кхалатсе известны своим золотом. Конечно, это связано с тем, что река Заскар, впадающая в Инд в нескольких километрах выше по течению от Алчи, несет в своих водах наряду с обычным песком золотую пыль — ту самую, которую я искал с лотком в руках в Заскаре в 1978 году. В то время моими помощниками были монах и столяр из деревни под названием Пимо. Стоя у самой кромки воды, с раннего утра и до позднего вечера не покладая рук мы просеивали песок через ивовое сито, чтобы к концу дня получить несколько крупинок золота. Я знал, что профессиональные золотоискатели достигли бы здесь больших успехов. Я не раз спрашивал себя, каким образом в былые времена добытчикам удавалось обнаружить золотоносные пески под тоннами галечника и скалистых пород, которыми сложены берега Инда? Если илистый или песчаный берег позволяет с легкостью найти то место, куда река наносит золотоносный песок, то здесь для его обнаружения не обойтись без помощи специального детектора. К чьей же помощи обращались искатели золота былых времен? Не могли ли они использовать в этих целях какой-либо природный детектор... скажем, тех самых муравьев, способных отыскивать золото?

Немецкий исследователь Херрманн считал, что в легенде речь идет об обыкновенных муравьях, указывающих человеку, в каком месте следует копать. Вместе с тем страна муравьев-золотоискателей была расположена, по его мнению, в долине Суру, там, где берега реки не нависают отвесными скалами и где нет необходимости пользоваться каким-либо детектором для того, чтобы обнаружить золотоносный песок, откладывающийся у самой кромки воды. Напомним, что сам Херрманн никогда не бывал в Ладакхе. Он строил свои выводы, основываясь на том соображении, что добыча золота на реке Суру продолжалась вплоть до самого последнего времени, тогда как на берегах Инда от его поисков уже давно отказались.

— Пожалуй,— предложила Мисси,— нам следует выяснить у местного населения некоторые подробности способа добычи золота в этих местах. А может быть, нам удастся даже услышать легенды, связывающие муравьев с добычей золота?

Я наткнулся на статью Франке, озаглавленную «Две истории о муравьях-золотоискателях». Впрочем, обе истории не могли не вызвать разочарования. Одна из них была просто сказкой, услышанной автором в Кхалатсе. Некий правитель по имени Кри-Тоб вознамерился выдать свою дочь замуж за одного из министров, но, к его великому огорчению, жених потребовал, чтобы кухонная посуда, которую девушка должна принести в дом в качестве приданого, была сделана из чистого золота. Правитель обратился за советом к своему визирю, и тот поведал ему, что на дне расположенного неподалеку озера спрятано золото. Тогда обратились за помощью к ламе. Тот вызвал дождь, после которого из-под земли вылезло несколько муравьев. Среди них был муравьиный король, который под угрозой смерти согласился достать золото со дна озера. Две тысячи муравьев, обвязав себя за пояс крепкой тонкой ниткой, прорыли подземный ход и доставили золото на поверхность. След этих нитей, говорится в сказке, и поныне делит тело муравьев на две части. Золото, извлеченное со дна озера, позволило правителю выдать замуж свою дочь, которая жила и долго и счастливо и подарила своему мужу много детей.

Сказка эта, как мне показалось, не могла принести пользы нашим поискам: уж слишком сильно отличалась она от первоначальной легенды, упоминаемой Геродотом, утверждавшим, что муравьи по размерам были «гораздо крупнее лисицы, но меньше собаки» — и добывали из земли не золото, а золотоносный песок. Тот факт, что ни Франке, ни мне, шедшему по его следам, так и не удалось собрать в этих местах более достоверную информацию о муравьях-золотоискателях, можно объяснить тремя версиями: либо дрок-па, живущие в данной местности, не имели ничего общего с дардами, упоминаемыми Геродотом, либо королевство муравьев-золотоискателей находится где-то в других краях, может быть, весьма отдаленных; наконец, вся эта история может оказаться не более чем мифом, вымыслом от начала и до конца, как считают почти все, знакомые с ее содержанием.

Однако дым без огня, да еще в таких количествах — явление довольно редкое. Следы, оставленные муравьями-золотоискателями, прослеживаются в индийской, монгольской и тибетской литературах, не говоря уже о многочисленных упоминаниях в греческих источниках.

Вместе с тем я не мог согласиться с выводом доктора Херрманна, сделанным в определенной степени на основании собранных Франке сведений. Доктор утверждал, что первоначально речь шла об обычных муравьях, но по мере удаления от ладакхских месторождений золота насекомые постоянно прибавляли в росте и свирепости, превратившись в Южной Индии в гигантских красных тварей, которым ничего не стоит расправиться со слоном, а в Греции по росту с ними могли сравниться лисы. Теория доктора Херрманна, по сути дела, означала, что вся история с муравьями не более чем вымысел, но параллельно признается существование подлинных месторождений золота. Они, как известно, и в Каргиле, и в верховьях Инда расположены приблизительно в тех местах, что упоминал Геродот, считавший, что «страна муравьев» находится где-то неподалеку от Каспатироса. Сегодня не вызывает сомнений, что Каспатирос — это тот самый город Кашьяпапур, в котором жил Кашьяпа, основатель Кашмира.

Читая и перечитывая классиков, я не раз задавался вопросом: «А что, если Геродот и другие великие писатели не погрешили против истины? Следует ли нам в этом случае верить тому, что на свете действительно существовали муравьи, которые были по размерам больше лисы, но меньше собаки? Страбон сообщает, что Неарх и Мегасфен видели таких муравьев во дворце персидского правителя, причем тело их было покрыто ворсом, напоминающим шкуру пантеры. Муравьи в меховой шкуре, превосходящие по размерам лис! Действительно, такие «насекомые» не могут не вселять чувство ужаса. Однако судьба их окутана покровом тайны.

Окончание следует

Мишель Пессель, французский путешественник

Перевел с французского О. Грибков

Просмотров: 6370