Глаза Суоми

01 апреля 1989 года, 00:00

Фото Пертти Ахвонена, Микко Вартиаянена, С. Ильина

Окончание. Начало см. в № 2, 3.

На набережной гавани, у поставленного на вечный причал парусника «Принцесса Арманда», переделанного в пивной бар, собирались провожающие. Вейкко обещал прислать свежий номер новой газеты с описанием всех экологических бед, а женни совала мне в карман какое-то свое любимое лакомство на палочке. Сияло солнце, все трогательно прощались, не хватало только духового оркестра, хотя кто-то, кажется, вдали играл на аккордеоне. Поодиночке мы выдирались в жарких брезентовых куртках из нарядной толпы глазеющих и опускались в длинные сигарообразные лодки. Пока гребцы разобрались с четырнадцатью веслами, нашу красивую коричневого дерева лодку отнесло, на радость публике, на середину гавани к сверкающему фонтану, который окатил всех водой. Но вот уключины заскрипели, и две узкие лодки вынеслись из гавани.

Впереди открылись просторы сайменского озера.

Озеро Сайма: в поисках неуловимой нерпы

Цветастая набережная Лаппенранты с толпами разодетых по-летнему людей скрылась за елями, как только мы проскочили горловину бухточки. Красноносые узкие лодки режут водную гладь. Так и хочется добавить — «бескрайнюю», но это будет неточно: озерный горизонт ограничивают возникающие на пути лесистые острова.

Гребцы приноровились друг к другу — перестали обдавать соседей веером брызг. Мерно вздымаются семь пар весел, роняя прозрачные капли, и враз ударяют о воду, сгибаются взмокшие спины.

Опасаясь дождя, я натянул на себя непромокаемую одежду, а теперь мучаюсь от жары, исхитряюсь сбрасывать свое обмундирование частями: спасательный жилет, ветровка, сапоги летят на дно лодки. Последней упала лыжная шапочка — пот заливает глаза.

Поначалу две наши лодки пытались опередить друг друга под командное уханье рулевых, потом притихли, плавно двигаясь в кильватер меж бакенами, пропуская шустрые катера.

Фото Пертти Ахвонена, Микко Вартиаянена, С. Ильина

Идем мимо островов, где на скалистых берегах притулились, как гнезда, пестрые домики. Таких дачек для отдыха и рыбалки тысячи в Финляндии. Именно на островах своих многочисленных озер любят уединяться финны, снимая напряжение городского ритма.

Подустали руки, горят натруженные ладони, кажется, гребем целую вечность, хотя солнце еще в зените. Наконец передняя лодка сворачивает к одному из островков, где копошатся люди. Как нельзя кстати оказались на острове хозяева одинокого домика. Пожилая пара вежливо предложила напиться и совсем неожиданно угостила арбузом.

Перекусив, мы разлеглись на камнях, оглядывая серую поверхность воды самого большого финского озера Сайма, пятого по величине в Европе, распахнувшегося на четыре с лишним тысячи квадратных километров. Но это озеро известно не только размерами, но и знаменитой сайменской нерпой, сохранившимся после ледникового периода реликтовым животным. Ее изображение украшает эмблему «Союза охраны природы Финляндии»...

Вглядываюсь в озерную рябь, стараясь подметить на ней хоть какое-либо движение, всплеск, выдавший бы присутствие таинственного животного (ни один человек в экспедиции сайменскую нерпу в глаза не видел). Но тут даже бинокль бессилен. Тем временем наши экологи Евгений Зыбин, Марина Бут и Олег Чарыев объясняют происхождение этого эндемика. Прислушиваюсь к их разговору.

— Почему только в сайменском озере? У нас тоже такие тюлени обитают в закрытых водоемах: Каспий, Байкал, Ладога...

— Но каким образом тюлень забрался так далеко на юг, как он попал, например, в Байкал, как приспособился к жизни в пресном озере?

— Когда-то предполагали, что в древности море простиралось до самого юга Сибири, потом стало отступать, а тюлени остались в Байкале. Сейчас считается, что в Каспий и Байкал нерпа попала с севера, привыкла к местным условиям и даже к пресной байкальской воде.

— Если байкальская и каспийская нерпы — это отдельные виды, то ладожская и сайменская являются подвидом североморской кольчатой нерпы, названной так по кольцевому узору темных пятен на шкуре.

— Все знают, что этим летом североморской кольчатой нерпе нанесла страшный урон эпидемия непонятной болезни. Подозревают, что это чумка. Вспыхнула она и на Байкале, хотя там и раньше-то было менее ста тысяч особей. А сколько всего сайменской нерпы?

— Гораздо меньше, ее в шестидесятые-то годы было около пяти тысяч, а как дело обстоит сейчас, узнаем позже от финских защитников природы.

Привал окончен, раздается команда:

По лодкам...

Спускаемся к кромке берега, сталкиваем лодки в озеро и запрыгиваем сами, рассаживаясь на скамейки.

— Весла на воду... И... Взяли... раз... Хотя на сайменском озере тысячи

островов, тот, к которому ходко идут наши лодки, пожалуй, самый известный в Лаппенранте. Во всяком случае, все молодые люди в разговоре с нами поднимали большой палец:

— О, остров Пейвио — там очень хорошо.

На этом острове — молодежный палаточный лагерь. Пертти Сиилах-ти, секретарь регионального отделения общества охраны природы, пояснил:

— Ездят туда все желающие — молодежь с разными взглядами и вкусами. Оплачивают пребывание на острове и содержат базу многие городские организации. Можно там провести уик-энд, а если хочешь — весь отпуск. Купанье, рыбалка, грибы — разве соскучишься?

Когда после полудня дно нашей лодки прошелестело по камышу и нос уткнулся в берег «острова желаний», конец веревки, брошенной нами, неожиданно ловко принял грузный человек с седым ежиком волос. К нашей радости, длинный день плавания окончился, и мы, как бывалые моряки, с достоинством ступили на берег. Но, когда встречавший мужчина лукаво глянул на нас и добрейшее его лицо расплылось в улыбке, вся напускная наша серьезность пропала, и мы по очереди представились хозяину базы — Хейкки Кукконену. Большой и неторопливый, в подтяжках поверх ковбойки, он вышагивал впереди нас, обстоятельно показывая свое хозяйство.

Втащив рюкзаки в желтый домик, обшитый досками, и пройдя по идеально вымытым половицам, мы вступили в горницу с нарами для ночлега. Но в таких домиках жили только в холодные и ненастные дни. Обычно летом молодежь располагалась на лоне природы — стационарные растянутые палатки виднелись за окном.

Попав в уютную кухоньку со сверкающими кастрюлями и сковородками, вилками и ложками-поварешками, с набором специй в ярких коробочках, девушки уже не могли оторваться от газовой плиты и стали готовить себе кофе.

Пока жена Кукконена вместе с нашими дежурными занималась обедом в вытянутом здании столовой, рассчитанной на максимальное количество гостей острова, мы с Хейкки вышли в промытый дождем лес.

Деревья подступали к самим зданиям, окружали палатки. Кроме строений — никаких признаков постоянного пребывания человека на острове не ощущалось. Аккуратные тропы, заросшие мхом скалы, как ни странно, без надписей, нигде ни бумажки, ни консервной банки. Сразу вспомнились груды отходов и мусора у наших туристских лагерей и баз в той же Карелии. Вроде бы деликатный вопрос — обсуждать содержание туалетов в местах скопления отдыхающих и туристов (правда, у нас эти заведения иногда просто отсутствуют). На острове мы нашли зеленую будку по указателю — так искусно она пряталась в густом ельнике. Мало того, внутри находились, извините за подробности, два бака с опилками и хлоркой, а на стене был пришпилен циркуляр-напоминание о правилах поведения посетителей.

Еще поражало отсутствие валяющихся сучьев, гниющих деревьев — лес был идеально чистым. Все убиралось и складывалось в поленницы, а выбракованные деревья спиливали на дрова...

Возле сельских домов я не раз замечал небольшие машины непонятного для меня назначения. Теперь Хейкки подошел к такой же машине, стоящей за поленницей дров, с охапкой стволов и сучьев. Свою добычу он заложил в широкий раструб, нажал какую-то кнопку, и из чрева машины послышался смачный хруст и треск, будто прожорливое чудовище перемалывало кости мощными челюстями. Не прошло и минуты, как из жестяного рукава «древорубки» посыпались аккуратные полешки, одно, к одному.

Бережно укладывая дрова, Хейкки поднял одно полено, вдыхая смолистый запах.

— Мой отец понимал толк в дереве,— промолвил он, любуясь узором свежего среза.— Строил такие лодки, как у вас, и других размеров. Помню, оставляли меня маленького дома, а сами отправлялись в лес искать хорошую ель. Ведь наши леса больше еловые. Уходили зимой, в четверг или пятницу. Примета такая есть: в зимние дни, в конце недели, лучше всего выбирать дерево на лодку.

Видели бы, какие по весне у нашего дома расписные лодки качались на озере: двухслойные и четырехслойные (это по количеству досок на борту). Натягивай паруса, жди попутного ветра — и в плавание. Строились большие лодки. Когда надолго за рыбой уходили, семью брали и живность домашнюю прихватывали для пропитания. Но это давно было...

Хейкки Кукконен умолкает, достает из кармана жестяную коробочку и тщательно набивает трубку, уминая табак большим пальцем. Ароматное облачко повисает в вечернем воздухе, сквозь которое лицо Кукконена выглядит умиротворенным.

И я решаюсь задать давно мучающий меня вопрос:

— Хейкки, а вы или дед с отцом встречали каких-либо интересных животных, путешествуя по здешним местам?

— Ну, смотря кого — ворону всегда увидишь, куда ни поедешь,— ворчливо шутит Хейкки.— Из крупных зверей у нас водятся рысь да медведь. Еще в моем детстве рыси опасались, я сам встречался с ней однажды в соседнем лесу, но сильно поубавилось этого зверья: вначале охотились, потом пораспугали во время войн — первой и второй. На медведя ходил мой отец, а сейчас их в стране всего штук пятьсот, хотя ежегодно отстреливают несколько десятков. Я не охочусь, не могу убивать живое, да еще такую громадину и умницу, как медведя. До медведей ли тут, когда червякам не дают покоя. По нашему радио слышал: выращиваем и продаем на экспорт дождевых червей. Вот так-то... Какой уж там медведь...

Почему же Хейкки ни словом не обмолвился о нерпе? Сам живет на Сайме и ничего не слышал и не видел? Не может того быть.

Хейкки молчит и двигается вперевалочку по тропинке среди валунов по высокому берегу над озером, где в воде купается солнце.

— Не будет завтра погоды, ой, не будет,— бурчит Хейкки,— ладно уж, костер проверим и сплаваем...

Так сам Кукконен дал согласие пройтись на лодке к малым островам, которых отсюда не видно. Просто пройтись и посмотреть, может, кого и встретим...

Для вечернего костра место выбрано на скалистой площадке у самой кромки воды. Около груды дров приткнулось тяжелое ведерко. В нем специи для ухи, банка клубничного конфитюра и кастрюля с тестом — для блинов. Сковородка стояла на таганке между камнями — место постоянного костровища.

— Кто же этот добрый волшебник? — кивнул я на припасы.

— Волшебница. Моя хозяйка здесь побывала,— удовлетворенный полным порядком, произнес Хейкки.— Вон и сауна греется...

Действительно, от сарайчика у дальних мостков, видневшихся на воде, тянуло березовым дымком.

— Обойдутся без нас. Поехали.— Хейкки решительно повернул к лодкам.

Нашлись желающие погрести, и через минуту наша «Иматра» заскользила по гладкой водной поверхности. То ли всем хотелось побыстрее попасть на неизвестный остров, то ли гребцы подобрались посильнее, но лодка просто летела в легком тумане, опустившемся на озеро. Шли бесшумно, поэтому слышен был посвист утиных крыльев над головами, а перед неожиданно возникшим островком даже не вспугнули пару лебедей у берега.

Я все вглядывался в переливы воды и тумана, ожидая встретить нерпу. Ведь где-то там, в озерных глубинах, быстро движется ее темный силуэт, легко рассекая толщу вод. Но тщетно — оставалось продолжить поиски на острове.

Тихо пристали к овальному островку, на котором, по словам Хейкки, сохранилось ледниковое озерцо. Разбрелись по берегу, поднялись высоко по мшистому склону, все оглядели, но безуспешно — никаких следов нерпы и в помине не было...

«Где же сайменская нерпа?» — с этого начался разговор у вечернего костра на острове Пейвио, встретившего нас блинами.

Невеселую историю о нерпе, да и о судьбе самого озера Сайма поведал всегда предельно собранный и информированный, с цепким взглядом серых глаз на худощавом загорелом лице эколог Пертти Сиилахти, примкнувший к экспедиции в Лаппенранте:

— Пора сайменскую нерпу заносить в Красную книгу, как, впрочем, и соседку с Ладоги — плохо им живется. Посудите сами: озеро Сайма, несмотря на свою величину, стало шумным и сильно загрязненным. Мало того, что все дачники на островах обзавелись моторными лодками — от них жуткий рев, пятна от бензина и масел на воде, воздух отравляется газами — по озеру еще ходят крупные транспорты с нефтью, удобрениями. А если какой-либо из них перевернется или случится другая катастрофа? Все живое будет отравлено моментально — озеро-то хоть велико, но очень мелководное. Вокруг Саймы выросло слишком много предприятий, которые забирают огромное количество воды. Поэтому уровень озера понизился.

Вода, пожалуй, оказалась самой уязвимой частью природы. Любой сброс отходов предприятий обязательно попадает в озеро — больше некуда.

Ядовитое кольцо все больше сужается вокруг региона обитания нерпы. Загрязнение воды приводит к тому, что самки не могут рожать, сокращается численность животных.

Вроде бы можно нерпу переселить в северную часть сайменского озера, где нет предприятий. Но воды там тоже отравлены — слишком много выпадает кислотных дождей, в основном из-за работы ТЭЦ.

— Мы не встретили в эту экспедицию нерпу,— объясняет Пертти,— потому что она ушла на дальние маленькие острова с чистыми берегами. Только в нынешнем, 1988, году наш «Союз охраны природы» смог выкупить эти острова, где находятся места обитания нерпы. Она нуждается в охране, так как, по нашим подсчетам, осталось всего 160 особей. Очень хочется, чтобы сокращение численности сайменской нерпы приостановилось и стала повышаться рождаемость. И не беда, что мы ее не увидели и не нарушили ее покой...

Неровное пламя костра отбрасывает блики на недвижную воду озера, в которой угадываются быстрые темные тени. Что, если рыба выплыла на свет? Невольно вспоминается, что биохимики предложили использовать звуки, издаваемые рыбами, для определения степени загрязнения воды. В нечистой воде рыбы «покашливают» и «хрипят». Чем вода ядовитее от отбросов, непригоднее для обитания живого, тем резче и громче «хрипы».

Вокруг стоит полная тишина, разлитая над ночной Саймой. Ни звука. Может быть, рыбы, приплыв на свет костра, вопиют изо всех сил, а мы их не слышим?..

Иматра: пламя над водопадом

Лодки-лебеди все махали своими красными крыльями, а горизонты Саймы терялись в бескрайней голубизне. Впереди манила к себе Иматра. Внезапно пропал с утра Эркки Роиха и также внезапно явился на допотопном буксирчике, с натугой тянущем за собой баржу. Она производила неотразимое впечатление своими добротными формами и носила роковое имя «Красивая Вера» (есть такая душевная песня у финнов). Моряки знают, что, если появляется женщина — жди несчастья. Так оно и случилось. При посадке плохо положили трап с причала на баржу, и он под моей тяжестью скользнул по борту. Не успел я «охнуть», как пошел вниз вместе с трапом. Плавать бы мне под баржей, если бы могучая рука Эркки не ухватилась за мой рюкзак. Вот что значит реакция старого спортсмена. Несмотря на свои пятьдесят лет, Роиха заткнет за пояс любого молодого: он и гонщик, и на каноэ до сих пор выступает на чемпионатах страны. Эркки заядлый спортсмен, особенно допекает физическими нагрузками щуплого школьника Антти Лавикайнена. Стараясь подражать своему отцу-геологу, Антти записался в экспедицию.

Сейчас Антти пиликает что-то грустное на губной гармошке.

Наш странный караван плывет по бесконечному зеркалу Саймы среди отражающихся облаков и хвойных островов. И на память приходит мотивчик старой песни, возникают полузабытые строки: «Долго будет Карелия сниться... остроконечных елей ресницы над голубыми глазами озер...»

Глохнет движок буксирчика. Поспешно шнуруем на себе спасательные жилеты. За бело-голубой цвет мы их зовем «ооновские». Жилеты такие изящные и легкие, что вряд ли они удержат человека на воде, зато в непогоду эти верные спутники защищали нас от ветра и дождя.

Снова команда «по лодкам».

Сверкают красные лопасти, кипит вода, и незаметно впереди возникает широкая полоска земли. Она все ближе, мы уже различаем причалы, катера и кто-то недоверчиво восклицает: «Иматра!» Навстречу нам выскакивает моторка и цепляет к своей корме лодку с рюкзаками. На причал помогают выбираться шумные люди, прибежавшие от большого деревянного дома. Из кухни доносится стук посуды и дразнящие запахи ужина. Рядом у воды ждет сауна. Может быть, эта радушная встреча потому так запомнилась, что мы прибыли в последний город на финской земле?

Собираемся на просторной веранде и беседуем. Кто только не пожаловал сюда на чашку чая. Лена Урполайнен-Овайнено, элегантная женщина в причудливой шляпке, городской депутат от партии «зеленых», строго спрашивает у Вадима Бурлака, президента нашего Клуба путешествий:

— Есть ли результаты вашей деятельности?

И Вадим подробно перечисляет все экспедиции клуба, говорит о встречах на предприятиях с учеными и общественностью. Представитель здешнего «Союза сторонников мира» Аймо Калонен обсуждает с экологом Рейно Супиеном совместные выступления в Иматре. А городской специалист по окружающей среде Илпо Силакоски, увлекшись описанием угнетения хвойных пород от двуокиси серы, размахивает руками над нами, показывая, как ветры гонят газы, образующиеся при сжигании мазута в котельных на советских предприятиях.

— Такие вредные ветры, по нашим наблюдениям,— убежденно говорит он,— дуют из Светогорска, с вашей стороны.

Вступают в разговор экологи и журналисты из Лаппенранты.

— Допустим, мы добиваемся более строгих законов по контролю над загрязнением окружающей среды для предприятий. Им нужно строить новые очистные сооружения, но это очень дорого. Иногда поглощает львиную долю прибыли. Значит — невыгодно. Тогда владельцы начинают сокращать с предприятий рабочих. Возникает социальная проблема.

— Во всех конфликтных случаях очень помогает вмешательство прессы, общественности. Проводим семинары, «круглые столы» с депутатами, с предпринимателями. Используются результаты государственных лабораторий по контролю за окружающей средой. Опираясь на этот опыт, разрабатываются новые законы охраны природы.

— Много хлопот Лаппенранте доставляет целлюлозно-бумажный комбинат, имеющий химическое производство, выпускающий сотни тысяч тонн бумаги и целлюлозы в год и загрязняющий озеро Сайма.

Вопрос о загрязнении предприятием воды и воздуха обсуждался на конференции защитников природы вместе с депутатами и специалистами. Но представители администрации ЦБК побоялись явиться на суд общественности. Тогда выступили с резкими статьями газеты. История получила широкую огласку, и на следующую встречу пришла делегация химиков. Под нажимом общественности комбинат пустил новые очистные сооружения, благодаря чему загрязнение воды снизилось на 30 процентов. Предприятие выплатило нынче большую компенсацию государству на содержание лабораторий по изучению состава воды, и каждый год в Сайму будет выпускаться молодь рыбы за счет комбината.

...С утра решили переправить через плотину на Вуоксе наши «церковные» лодки. Издавна верующие переправлялись на подобных лодках с островов на богослужения в городские церкви. Отсюда и название.

Пока плыли по Вуоксе, надышались отравы: ветер гнал со стороны ЦБК тошнотворные запахи. Они шли волнами, разной степени концентрации. Это от них по берегам желтеют ели. И вода здесь другого цвета — маслянистая, даже весла, казалось, в ней медленнее двигались.

Подогнали лодки к электростанции, думая, что придется помаяться, перетаскивая их волоком. Но вдруг, откуда ни возьмись, легковушка с прицепом — приспособлением для перевозки лодок. Мы подхватили «Иматру», положили нос на каток, зацепили его тросом, а затем заработала маленькая лебедочка. Вся процедура заняла несколько минут.

Эта нехитрая операция выручила нас: мы не опоздали к пуску знаменитого иматринского водопада, который был перекрыт плотиной в 1929 году в связи с постройкой ГЭС. Поднимались мы к водопаду по дорожкам Коронного парка, самого старого заповедника в Финляндии, созданного по указу Николая I. Теперь водопад пускают летом только несколько раз в неделю.

Толпы людей ожидают этого зрелища на отвесных скалах по берегам.

Я пробрался на высокую площадку и увидел над городом желто-черную гриву дыма. Даже огонь посверкивал в окнах корпуса металлургического завода, Этакий молох, в чреве которого ревет нестерпимо яркое сатанинское пламя и течет лава расплавленного металла.

— Завод старый, приспособлений для очистки выбросов нет,— рассказывал нам вчера Пекка Холдупайнен, профсоюзный активист, представитель рабочих по связи с администрацией завода.— Тонкая легкая пыль, содержащая соединения железа, разносится на большие расстояния, перелетая, конечно, и через границу.

О строительстве новых очистных сооружений особенно заставляют задумываться аварийные сбросы. Такие сбросы эмульсии в Вуоксу сильно вредят реке — дохнет рыба, а грязная вода попадает на советскую сторону. Теперь, вняв призывам общественности, администрация завода устанавливает очистное оборудование на 16 миллионов марок.

...До пуска водопада остались секунды. Все взгляды прикованы к старому руслу, напоминающему гигантский каньон, ложе которого усеяно огромными валунами, Внезапно вырвался единый вздох — высоко за мостом возникло белое пушистое облачко. Оно кисеей скользнуло вниз по руслу, заполняя все ложе и приближаясь к нам. Растекаясь тонким слоем, поток воды стремительно ширился и катился неудержимо вперед. Все бурлило, кипело, бешено крутились стволы деревьев, с глухим рокотом перекатывались по дну камни, взлетали клочья пены от могучих ударов воды о берег. Водопад гремел и рвался из берегов.

— Стихия! — уважительно произносит стоящий рядом Евгений Зыбин.— 800 кубов в секунду! Раньше, когда финны, не предупреждая нас, делали сброс воды из Саймы — это был губительный удар по берегам Вуоксы.

Зыбин профессионал в этом деле, он член Советско-финской комиссии по использованию пограничной водной системы. По решению этой комиссии были закрыты особо вредные производства по ту и другую сторону границы. Ведь вся грязная вода попадает по Вуоксе в Ладогу.

В прежние времена по пограничным рекам проходил молевой сплав леса — теперь это запрещено. Известно, что от разложения древесины образуются фенолы, отравляющие все живое в воде. Поэтому совместная комиссия регулирует водные ресурсы, имеет график сбросов, планирует их.

При сбросах воды учитываются самые неожиданные обстоятельства. Зимой, например, сбрасывать воду просто опасно. Может так понизиться уровень Саймы, что озеро промерзнет до дна и погибнут тюлени. Ну а если зима снежная? При таянии снегов уровень воды в озере резко повысится, и бурный паводок сметет все на своем пути. При этом, конечно, надо учитывать — солнечная ли весна, тогда много испаряется воды, и сброс можно сделать меньше. Из поля зрения не должна ускользать ни одна деталь. Например, на Вуоксе всегда масса любителей подледного лова, а при зимнем сбросе вода покрывает лед. Значит, следует позаботиться и о рыбаках. Когда финны просят, советская сторона старается пропустить больше воды, но при этом, конечно, все же размывается сложившееся русло Вуоксы, происходит подмыв берегов. А если мы не примем сброс из Саймы, то у финнов в верховьях

Вуоксы начнется настоящее наводнение: поплывут домики, стога и баньки. Вот почему комиссия разрабатывала правила и сроки сбросов, пропусков расходов воды на разное время года, как говорится, на все случаи жизни.

...Тихо шелестят последние струи воды по каменистому старому руслу водопада — сброс кончился. Мы выходим из Коронного парка, чтобы отправиться на загородную дачу, где состоялась прощальная встреча с членами Общества «Финляндия — Советский Союз».

Это был не просто один из лучших вечеров, проведенных с хорошими друзьями. На берегу лесного озера мы с изумлением убеждались, что умное и полезное дело, «мероприятие», как у нас говорится, можно проводить с такой выдумкой и теплотой.

Фото Пертти Ахвонена, Микко Вартиаянена, С. Ильина

Сразу же в небольшом буфете с баром мы перекусили, выпили чаю и кофе и отправились в концертный зал, где беседовали о серьезных проблемах и читали стихи; кто желал — танцевал, а кто-то пел.

У дома спортсмены-любители бросали стрелки в мишень и катались на катере или водных велосипедах.

Тем временем у самого берега между специальными кирпичными стенками разжигали костер... в большом котле (не дай бог, пожар). Пока ждали углей для приготовления таинственного блюда, любители попариться отправились в сауну.

В честь этого финского обряда хочется слагать оды. Именно «оды»— во множественном числе. Потому что, где бы ни останавливались, обязательно рядом, как по волшебству, оказывалась сауна. Мы парились в маленьких закутках в жилых домах и «урбанизированных» саунах, в небольших личных сарайчиках и уютных домиках по берегам Саймы или Балтики. Иногда на банных полках лежали полотенца, шапочки и даже коврики для сидения, а часто — только шайки для обливания. Но что было всегда — это купанье с мостков в холоднющей озерной или речной воде.

Ничего удивительного, что сауна заняла в жизни финна такое большое место. Ведь это признак здорового образа жизни, признак духовного здоровья. В сауну ходят семьями, ходят с друзьями. Сауна проявляет и подчеркивает доверие, уважение, дружбу между людьми. Поэтому ничего удивительного, что там пребывают — мужчины и женщины вместе — в чем мать родила. После горячего сухого пара обязательно купаются в реке. Для нашего глаза стало привычным, когда по озерным мосткам из сауны в Доме дружбы шествовала пожилая чета, поддерживая друг друга, или гордо выступали обнаженные Лиина и Ярмо, как Адам и Ева. Это казалось очень естественным...

На котел с жаркими углями уже положили решетку и поджаривали колбаски. И, покачиваясь на качелях, все ладно пели песни — русские и финские.

Солнце опускалось за озеро, и темными силуэтами над ним вставали тростники и деревья, и скользили по нему далекие лодочные тени.

Иматра — Светогорск: ветер над Вуоксой

За плотиной мы еще издали увидели, как в заводи нас терпеливо дожидаются, как верные подруги, две длинные лодки. Толпились провожающие и корреспонденты, но, честно говоря, нам было не до интервью— просто стало очень грустно...

Лодки красными стрелами вынеслись на речную стремнину и ходко пошли вниз по течению. Разминулись с баржей, груженной золотистыми стволами — русский лес везут для финской бумаги. Чем дальше, тем больше запущены берега: виднеются кучи металлолома и целые свалки мусора.

— Смотрите, дымы-то какие разноцветные,— тихо говорят сзади. И правда, небо располосовано дымными цветными шлейфами. Вначале они шли к Иматре, потом ветер развернул их в нашу сторону — к Светогорску.

Снова вспомнились справедливые слова финских экологов: «Иматра и Светогорск — единое экологическое целое, нужно бороться сообща за чистоту окружающей среды».

Вскипает под веслами текучая вода. Что-то несет она к Светогорску и дальше — в Ладогу? Хоть и добились там закрытия старого Приозерского

ЦБК, но ни для кого не секрет, что десятки других предприятий сбрасывают в Ладожское озеро свои сточные воды. Да и сам Светогорский комбинат, куда нас влечет Вуокса, тоже не без греха. Комплект оборудования для совместной регенерации давно уже смонтирован, но функционирует не полностью, а на многих ЦБК и такого оборудования нет. За последние годы не один раз комбинат производил выбросы неочищенных веществ в Вуоксу, загрязняя реку своими стоками на километры — все это попадает и в Ладогу, пагубно действуя на ее воды. А ведь какой красоты и полезности озеро губим и, конечно, нерпу в нем.

...Близится конец нашего пути: впереди реку перегораживают боны. Финские пограничники специально установили их по просьбе советских соседей, чтобы преграждать дорогу мусору, плывущему по Вуоксе. Так и получилась преграда, очищающая воду перед плотиной Светогорской ГЭС.

Носы лодок утыкаются в «плавучую границу», нас вытягивают на зацементированную дорожку улыбающиеся финские пограничники и вежливо сопровождают «коридором мира» к пограничным столбам с гербом СССР. А там уже приветствуют люди в зеленых фуражках. Всегда бы так переходить границу!

Я оглядываюсь на сиротливо приткнувшиеся у бонов лодки, сослужившие хорошую службу нужнейшему делу сбережения воды и земли. Действительно, в наше время охрана природы не должна знать границ.

Хельсинки — Порво — Ловиса — Котка — Лаппенранта — Иматра — Светогорск

В. Лебедев, наш спец. корр.

Просмотров: 5646