Наводнение

01 января 1989 года, 00:00

Наводнение в Петербурге 7 ноября 1824 года, на Дворцовой набережной. С гравюры того времени.

Архивное дело, с которого никто не стряхивал пыль

Петербург. Восточное крыло Адмиралтейства. 17 февраля 1825 года

Вице-адмирал Моллер 2-й рассеянно смотрел на панораму Невы. Он дурно провел ночь. Сильная головная боль мешала сосредоточиться. Он подошел к столу, еще раз открыл зеленую папку с императорским вензелем и прочитал:«Проект неизвестного автора о предохранении Петербурга и Кронштадта от наводнения посредством масла...» Моллер перевернул несколько листов в папке, привыкая к крючковатому почерку придворного копииста, и заметил подчеркнутое синим карандашом начало обширного абзаца:«Выливать масло в разных окрестных местах С.-Петербурга, дабы ветер, скользя по поверхности онаго, не мог погнать с моря воду и наводнить нашу столицу...» Адмирал поморщился, криво усмехнулся. У высокого зеркала заглянул в бездонную глубину кабинета, потом осмотрел самого себя.

Таким на вчерашнем дворцовом докладе предстал перед Александром I начальник Морского штаба Его Императорского Величества. Высокий, с длинным волевым лицом. Вьющиеся короткие волосы с негустой сединой свисают над высоким лбом. Взгляд твердый, красиво очерченные дуги бровей. На чисто выбритом лице выделяется прямая линия рта и волевой подбородок с вертикальной впадиной, который упирается в высокий ворот мундира с вице-адмиральскими эполетами и множеством звезд и разных знаков отличия. В свои шестьдесят лет он неплохо выглядел, и морской министр Траверсе как-то небрежно обронил в компании великих князей, обращаясь к Моллеру:

— Вам бы в министры пора, Антон Васильевич, да Его Величество не хочет другому свой штаб поручать.

В шутке министра была и насмешка, и пророчество. Еще в 1821 году при назначении в высочайше образованный штаб ему указали «управлять морским министерством». С тех пор Траверсе неизменно «сказывается больным» с министерским жалованьем, а Моллер тянет лямку всего хиреющего флота один, по сути дела, он и есть министр. Потому иногда всесильный «Сила Андреич» (Прозвище временщика графа Аракчеева Алексея Андреевича, фактически управлявшего действиями императора. Здесь и далее примечания автора.) Аракчеев приглашал Моллера для высочайшего доклада. Нередко тут же присутствовал и «больной» маркиз, для того чтобы заполучить очередной орден или годовой оклад для кого-либо из своих любимцев. Докладов в Зимнем Моллер всегда боялся.

Флотских император не любил, судил о флоте, по его же выражению, «как слепой о красках», и называл «мнимым». Вот и вчера, словно преодолевая какую-то брезгливость, император уставился синими глазами на Моллера и, полуобняв его мощной рукой, поманил генерал-адъютанта Дибича. Тот приблизился с той самой зеленой папкой.

— Прожект тут любопытный заключен, Антон Васильевич. Осчастливьте нас хорошей новостью по рассмотрении.

Глаза его тотчас потухли. Царь равнодушно пошел прочь. Моллер не задержался и прошмыгнул вслед за царем, боясь допроса маркиза Траверсе.

Сенатская площадь в Петербурге во время наводнения 7 ноября 1824 года. С литографии того времени. (Из книги Н. К. Шильдера «Император Александр Первый. Его жизнь и царствование». Санкт-Петербург, 1905 г.)

Он отвернулся от зеркала и снова подошел к окну. В роскошные ясеневые переплеты с венецианским стеклом смотрелся залитый солнцем парапет Дворцовой пристани, запорошенной снегом. По Неве среди вздыбленных льдин вились дороги к Академии и к Крепости, с обозначающими их ветками. На Кунсткамере, портовых пакгаузах и ростральных колоннах внизу, аршинах в двух от земли, тянулась грязная полоса от ноябрьского подтопления. Правее на Крепости след уже не был виден, но Моллер знал, что там на Невских воротах с великим тщанием вырезали в граните рекордную метку страшного потопления.

«За что же такая напасть? Отчего не градоначальнику этим заняться?»

С тех пор как 33 года назад юный Моллер ступил на борт линейного корабля «Не тронь меня», много воды утекло в Неве. Помнит, и как явился он в 1800 году к императору Павлу I с флагом и гюйсом плененного голландского «Бенскерледа». Тогда командир «Мстислава» капитан II ранга Моллер был осыпан милостями. «Где они теперь, эти флаги? — с горечью подумал он.— Не в Ладоге ли? Все недосуг проверить, все ли оттуда перевезли после постыдной перед Бонапартовым нашествием эвакуации Морского Музеума».

Адмирал перешел к окнам на Зимний. Там между полосатыми будками и ружейными пирамидами шагали дворцовые гренадеры. Им никакого дела не было до спасения Северного Парадиза от наводнений... Он снова вернулся к мыслям о долгой своей карьере, к обидным колкостям императора...

Нет, определенно самому не стоит этим заниматься. Моллеру показалось, что вот сейчас в роскошный кабинет войдет неизвестный автор, поставит на стол бутыль с маслом и скажет: «От самого государя-императора из его собственных рук». Тьфу, да это же маркиз! Вчера все же словил его во дворце. И все твердил: «Монаршая папка, монаршая милость, изволь, Антон Васильевич, не мешкая для высочайшего доношения расстараться...» Однако пустим сие по кругу, как любил говорить покойный Августин Августинович Бетанкур... Дальнейшие мысли адмирала крутились вокруг неистощимого на выдумки испанского инженера, прибравшего вместе с Карлом Росси к рукам «Комитет строений и гидравлических работ» и даже Кронштадтский рейд. Комитету были даны неограниченные полномочия по планировке русской столицы, и дотошные иноземцы неукротимо создавали неповторимое чудо на болотистых берегах Невской губы. Вот если б не наводнения... Ах, Бетанкур, как тебя не помнить. И паровую землечерпалку подарил Кронштадту, и грунтовую дорогу на Москву соорудил, и дивный Манеж в первопрестольной его рук дело. А тут, в столице, не позволял разбойным домовладельцам гнусные хоромы возводить. Воистину, патриот российский. Но как спасать творения великих зодчих, как осушать залитые подвалы Адмиралтейства, всего год назад с молитвами заселенного бесчисленными морскими «экспедициями» и «частями» Адмиралтейского департамента, Коллегии, Министерства, Штаба, Особого комитета, Музея императора Петра Великого, архива, типографии, чертежной и парусной мастерских? А не дать ли для начала бумагу сию нашему славному совету по ученой части в Адмиралтейском департаменте? Моллер воспрянул, энергично потянул кисть звонка и возникшему в дверях лейтенанту приказал прислать к нему старшего адъютанта.

Присутственные покои морского министерства. 18 февраля

Старший адъютант Моллера капитан-лейтенант Константин Петрович Торсон в свои 35 лет слыл в Адмиралтействе едва ли не главным героем и баловнем. И тому были веские основания. Бессменный вахтенный офицер легендарного «Востока», с борта которого была усмотрена неведомая земля у Южного полюса, совсем не случайно оказался в пустовавших покоях министра. Вскоре после возвращения русской антарктической экспедиции начальник Морского штаба вызвал Торсона в Петербург для окончания дел «по вояжу к Южному полюсу». Вот тут случилось неожиданное. Торсон «заболел» севером. Отношения с покровителем — Моллером — складывались самым лучшим образом. Возможно, этому способствовала небольшая географическая пикантность: в группе островов, обнаруженных с «Востока», на картах появились имена Моллера и Торсона. Потому к проекту Торсона отправить корабли по северо-западному проходу был всюду проявлен интерес. Даже император без лишних хлопот его утвердил, а в далеком Охотске началась постройка двух шлюпов. Строгая секретность экспедиции и тщательная подготовка к ней обещали много сюрпризов. Конечно, для Моллера главное было «пристроить» к новой экспедиции старшего сына Андрея, поскольку младший Павел уже находился в кругосветном вояже с Отто Коцебу (Имеется в виду кругосветное плавание на военном шлюпе «Предприятие», начатое в 1823 году.). Все это Торсон понимал. Среди флотских офицеров бытовало мнение о невысоких способностях управителя морского ведомства. Его алчность и тщеславие видели все. В столице откровенно смеялись над каждым выездом фон Моллера. На экипаже, который влекла шестерка казенных адмиралтейских лошадей, помимо фамильного герба владельца, красовалась бирка морского интендантства. Шкипер министерской яхты был управдомом, а весь Канонерский остров был, в сущности, «хутором» хозяйственной супруги Моллера. Здесь на огородах и скотных дворах работали гребцы и команды министерских яхт. Притом довольствие они получали от казны. Что ж говорить о том, что мебель и все прочее в доме изготовлялось в адмиралтейских мастерских. Вице-адмирал процветал, и потому всякая неприятность вызывала в нем острое желание от нее избавиться тотчас. Находчивый, старательный и реально мыслящий офицер всегда был нужен для совета в таких вот неожиданных делах. Без большого труда для Торсона была придумана должность старшего адъютанта.

— Полюбуйтесь, мой дорогой Константин Петрович, что за новость для морского ведомства поступила из рук Его Величества.

— Читал уже, все знаю, Антон Васильевич,— по-свойски просто ответил Торсон.— Думаю, вас не устроит, если я скажу, что это чепуха. На высочайшую бумагу надобно отвечать изрядным ворохом, а для этого сей документ надо двинуть в Коллегию. Они тотчас всем зададут работу, и курьеры все коридоры затопчут.

— Нет, Коллегии это дело не поднять. Тут надобно тонкое начало. Тут надо начать... как это по-русски...

— Волокиту?

— Именно. Кто бы из непременных или почетных членов Департамента смог составить достойный отзыв?

— Историограф российского флота капитан-лейтенант Бестужев Николай! Самый молодой почетный член. Только что прошел баллотировку.

— Позвольте, Бестужев прежде всего директор Морского Музеума. К наводнению его работы и тщание никак не относятся. К тому же он ваш приятель и, замечу, острый язык имеет. Тут нужен...

— ...Берх, георгиевский кавалер, капитан-лейтенант Берх. Как я сразу не вспомнил. Кажется, он готовит для департаментских Записок («Записки, издаваемые Гос. Адмиралтейским Департаментом» в период 1807—1827 годов.) подробное «Историческое известие о всех наводнениях».

— Прекрасно,— возразил Моллер,— пусть господам советникам он все это доложит, но отзыв надобен от цивильного ученого, от академика.

— Тогда надо просить Захарова. Он академик по части общей химии. Вода, тем паче масло, есть его стихия.

— Верно, главное звание у него подходящее: академик и чин, если помнится, генеральский.

— Статский советник...

— Вот и договорились. Распорядитесь изготовить необходимое число копий, а вот это Предложение извольте отослать правителю Канцелярии Департамента. Отношением, непременно отношением (Отношение — официальное письмо, которое относит адресату специальный курьер.). И, кстати, ознакомьте Бестужева и Берха с этим проектом. Все ж они — надежда наша, ибо в ведомстве нашем одни старики.— Торсон уже собрался вытянуться во фрунт и поклониться, как вдруг Моллер добавил доверительно: — Попросите правителя канцелярии Никольского в журнале Департамента записи о сем масляном проекте не делать. Так спокойнее будет...

Торсон вышел в коридор. Последствия подтопления Адмиралтейства еще были заметны. Особая вахта истопников круглые сутки топила печи. Теплый воздух сквозняками гоняли по длинным анфиладам адмиралтейских покоев. Повсюду на просушку из подвалов выставлены были подмокшие коллекции из Модель-каморы и Музеума. Торсон прошел до конца коридора.

— Это срочно,— Торсон поднял лист и положил на стол младшего адъютанта,— извольте прочитать.

«В Государственный Адмиралтейский Департамент. Его Превосходительству правителю Канцелярии Никольскому Александру Сергеевичу.

Предложение».—

лейтенант быстро пробежал текст. Заметив подчеркнутое, поднял глаза на Торсона и прочитал вслух:

«По разсмотрении сделать по оному предложению опыт и в какой мере предположение таковое признается удобным или полезным меня уведомить... Моллер 1-й».

— Действуйте энергически, лейтенант.— Торсон перешел в соседний «исторический» коридор Адмиралтейства и толкнул дверь с надписью «Директор Музеума Петра Великого»...

Младший адъютант лейтенант Егорьев 3-й перелистал готовые к отправлению листы. Фельдъегерь из ластового экипажа (Ластовый экипаж состоял из команд портовых судов, маяков, караулов и пр., в отличие от флотских экипажей, включавших команды боевых кораблей.) стоял наготове и дожидался приказаний. Лейтенант сунул в руки матросу пакет с бумагами.

— Живо, портовая крыса, в Канцелярию Департамента.

— Сдать в экспедицию? — Матрос сверху вниз уставился на адъютанта.

— Нет, братец.— Егорьев прошелся перед матросом. Оглядел его зимний мундир портового ведомства, зеленую шинель, белые пуговицы и черные сапоги в белых разводьях мокроты. Матрос услужливо наклонился, подставляя для удара морду, но адъютант повел себя загадочно. Перчатки стягивать не стал и драться, похоже, передумал. Офицер и матрос одновременно каждый по своему поводу вздохнули. Матрос подумал: «Не стерва, господин лейтенант», а адъютант сказал вслух:

— И где тот олух, что все это придумал?

— Кого изволите вызвать? — не понял посыльный.

Но Егорьев махнул рукой, приосанился, надел треуголку, собираясь выйти.

— Пошел вон, братец. И отношением доставь бумаги самому Правителю Канцелярии.

Морской музей в Адмиралтействе. 19 февраля

— А, добро пожаловать, господин старший адъютант! — Бестужев радушно обнял товарища и сразу увлек его в свой кабинет, сплошь заваленный коллекциями и документами. Торсон заметил эту поспешность, вспомнил о давнем уговоре: «Никаких встреч в присутствиях».

— А я по важнейшему делу к тебе, Николай Александрович. И без сего важного документа не стал бы тебя беспокоить,— доверительно прибавил Торсон.

И пока Бестужев изучал бумаги, Торсон вспоминал все об этом удивительном человеке...

Ученостью своей и талантами Николай Бестужев известен был едва ли не всему Петербургу. Недавнее избрание его в почетные члены Адмиралтейского Департамента было признанием его заслуг географа, историка, литератора, художника. За семь лет Бестужев лишь напечатал свыше двадцати работ по разным отраслям знаний. Но для Торсона важен был совсем другой Бестужев. Тот, что его встретил как-то в «ученой республике» — так называли многие Вольное общество любителей словесности, наук, художеств. Бестужев представил ему своих друзей — непременного секретаря этого общества Аполлона Никольского и Кондратия Рылеева, Правителя канцелярии РАК, Российско-Американской компании. С тех пор прошло немало времени. Теперь нередко Торсон встречался с членами Тайного общества на квартире директора РАК... Откуда было Торсону знать, что всего лишь через год с лишком его друг Бестужев окажется на Кронштадтском рейде на борту линейного корабля «Князь Владимир». Над головой Бестужева сломают саблю, сорвут с его плеч офицерский мундир и все это бросят за борт. Да и сам Торсон навсегда окажется в Сибири...

— Ну, как тебе проект? — Торсон нетерпеливо ожидал мнения своего друга.

— Проект хорош лишь тем, что автор предлагает всюду метки ставить — до какого уровня вода стояла в прошедшем наводнении. Остальное помалу списано у разных людей, известных своей ученостью, от Франклина до Озерецковского. А вывод ошеломляюще глуп. Насколько мне известно, у лавочников да купцов на Васильевском острове при наводнении унесло десятки пудов всякого масла — и льняного, и оливкового, и конопляного. Однако что это изменило? Но глупость сия не без хитрости.— Бестужев показал строчки из проекта.— Смотри, автор предлагает выливать масло «для предотвращения наводнения» в самый его разгар. Полному дураку и то ясно, что падение уровня и без всякого масла начнется. Как думаешь, а не проказа ли это хитрющего Силы Андреича? — Бестужев искренне рассмеялся.

— Проверка состояния умов на простейшей глупости! Но замысел сей столь очевиден... Неужто в высших сферах...— Торсон замялся. Ему, монархисту, неловко было даже думать плохо об императоре, власть которого он собирался со своими друзьями ограничивать всенародным Вече или Думой...

— В том-то и дело, что в высших сферах глупцов и болванов значительно более, чем в низших, ибо нравы там диктуемы есть алчностью и подлостью. Потому, поверь, не до ума там. Суть их жизни в заботе о своих персонах и всем подлом племени, что кормится с их стола.

— Так что же с проектом? — спросил Торсон.

— Не в наших интересах вступать в пустые дискуссии. Дело само заглохнет. Думаю, старший Никольский, отец нашего Аполлона, искушен в таких делах. Сколько пустых и бесплодных прожектов рассматривал Департамент, не счесть. И этот с императорским вензелем... Наговорят много слов, прольют много воды и, судя по проекту, и масла. Наплодят кучу бумаг. И когда возвратится проект на круги своя, обросший справками, отзывами и протоколами опытов, всем станет легче. И тем, кто затеял сие пустозвонство, и тем, кто его творил. Ибо возрадуются они, что в немилость не попали и чинов не потеряли. Департамент, кажется, научен отпираться не тотчас, а постепенно. Так что обойдется. И кланяйся патриарху Департамента Никольскому. Старец сей имеет злой язык, но во многом справедливый...

Зал заседаний Адмиралтейского департамента. 20 февраля

Александр Сергеевич Никольский, действительный статский советник — старейшина Адмиралтейства. Окончив Духовную семинарию, он не стал пастырем для заблудших душ, а предпочел учительствовать в императорском воспитательском доме. Чины следовали без задержек — и вот уже он академик.

С 1805 года управляет делами Канцелярии Адмиралтейства. Непременные и почетные члены приходили и уходили, Никольский же неизменно оставался. Уже немолодой столоначальник «пересидел» многих за двадцать лет. К иным членам Департамента, именуемым непременными, привязался. Скажем, к Сарычеву. Мало того, что он вице-адмирал, как и Моллер, к тому же давно полный кавалер. Недавно орден Александра Невского получил, хотя и Моллера моложе. И Головкина Никольский ценит больше всех. Поистине, честный человек генерал-интендант, что бывает редко. Казнокрадам и ворам при нем тяжко живется. Да вот беда: Головнин пишет крамолу под другим именем: мичман Мореходов. Книга уже готова. Головнин показал ее Никольскому. Доверяет. Название вполне подходящее: «О состоянии Российского флота в 1824 г.». Как-то Никольский стал читать. И заливался краской от стыда невозможного. Головнин прямо писал: «В официальных бумагах не всегда можно всякую вещь назвать своим именем: откровенность такая, как известно, многим, сказать попросту, сломила шею». Это у Василья Михайловича вроде вступления. А дальше... Ненужные учреждения для «прокормления» иностранцев, бюрократизм, расхищение средств. Головнин сетует, что руки его связаны самой организацией адмиралтейского правления, потому от содержания оного большее расхищается, поскольку все не по делу идет. Вот и стоят корабли на приколе, гниют. А вот и самые главные строки:

«Если хитрое и вероломное начальство, пользуясь невниманием к благу отечества, хотело для собственной корысти довести флот наш до возможного ничтожества, то и тогда не могло бы оно поставить его в положение более презрительное и более бессильное, в каком он ныне находится».

Досталось и самому министру Траверсе, считавшему, что Россия — держава сухопутная и, значит, флот ей не нужен. Головнин писал: «Дерзко возражать людям, политикой занимающихся по должности, людям, украшенных пудрою и шитыми кафтанами. Но, как известно, не на всех тронах сидят Соломоны, то, не будучи убежден доказательствами, не считаю себя и обязанным слепо соглашаться с мнением, что истребление русского флота для России нужно»...

— Это сочинение увидит свет уже после нас,— сказал Никольский Головкину,— дай бог, чтоб тогда в пользу это пошло...

Кто мог предположить, что для публикации правдивой «крамолы» потребуется 37 лет! Но в тайных списках рукопись Мореходова гуляла среди морских и неморских кругов столицы. Всякий, почитавший труд Мореходова, мог позабавить себя и посмотреть клоунов и фигляров воочию: подходи к главному подъезду Адмиралтейства к началу адмиральского часа (Предобеденный перерыв, во время которого на кораблях выдавалась водка. Сановники Адмиралтейства в это время отправлялись по домам, чтобы «выпить и закусить». Введен по распоряжению Петра I.) и лицезрей разорителей российского флота.

Овальный стол, покрытый зеленым сукном. Почтенные, строгие, реже моложавые люди. Нарядные сюртуки, яркие шарфы, золото эполет с шелестящей бахромой. Треуголки, кивера, высокие собольи и лисьи шапки на большом низком столе у самой двери обширной залы, выходящей окнами на галерный двор и Неву. Света, врывающегося в залу через высокие окна, как будто не хватает. Над серединой стола, в высоких узорчатых канделябрах горят толстые молочного цвета свечи. Листы бумаги с председательского стола, возвышенного над овальным, идут по рукам. Ближе к Сарычеву в парадных мундирах сидят непременные члены Департамента. В числе их Крузенштерн, его соплаватель капитан-командор Макар Иванович Ратманов. Головнин с крестьянским лицом и простыми манерами. Сюртук у него расстегнут, сигарой дымит нещадно. Особняком сидит капитан-командор Беллинсгаузен. Этот все пишет и пишет, старательно готовя отчет о плавании к Южному полюсу. Почетных членов намного больше. От самых молодых, капитан-лейтенантов Бестужева, Берха и Горковенко до престарелого статского советника Захарова. В Департаменте представлены все: и флагманы флота, и профессора, и академики разных частей науки...

Шепчутся, возмущаются, смеются почтенные вершители судеб российского флота. Одно несомненно: таинственный автор приводит любопытные свидетельства о странном поведении масла на водной поверхности.

Опыты, проведенные на каналах Голландии, совершенно удивительны. Одна капля масла, оказывается, покрывает тотчас по вылитии ее на воду площадь в 460 квадратных саженей. Зато вторая капля, брошенная на воду в том же месте, остается в капельном своем виде без малейшего движения. Далее автор сообщал, что высчитанная им площадь Невской губы от Красной горки до здания Биржи в центре Петербурга содержит 66 тысяч десятин. Между тем площадь, затопленная 7 ноября в прошедшем году в столице и Кронштадте, составила десять с половиной тысяч десятин...

После долгих дебатов Сарычев поднялся и, тронув рукой колоколец, призвал сановников к тишине. Никольский дописывал самолично, как всегда, последние строки решения Департамента. Судя по всему, проект советники не одобряли. Но из него же многие узнали вещи курьезные. Например, о том, что масло укрощает морские волны и что опыты над этим проводили или писали о них Аристотель, Плиний, Плутарх. Знаменитый Франклин наблюдал, как стихало волнение меж кораблями эскадры Нельсона, когда нерадивые повара вываливали за борт помои. Академик Озерецковский сообщал о том, что поморы выливают сало за борт, когда волна на море становится страшной. Ловцы жемчуга и моллюсков в Испании, ныряя на дно, берут в рот оливкового масла и выпускают его с глубины. Тотчас поверхность моря над ныряльщиком становится гладкой, и лучи солнца достигают самого дна, что помогает их промыслу. Или такое... Рыбаки знают: где на море рябь пропадает — ищи в глубине косяки жирной сардины и сельди. Зато всех определенно ставили в недоумение последние слова автора проекта:

«Масло закрывает воду от действия ветра, который, упираясь в масло, проходит по нему скользко... Академия наук и Морское Начальство могут произвести все это в совершенную известность и определить в точности все действия масла над водою».

— Кто из господ советников желает высказать мнение?

Поднялся и подошел к председательскому столу сухощавый отставной офицер. Участник первого кругосветного плавания капитан-лейтенант Берх службе предпочел архивную работу и потому числился уволенным в этом чине. Почетным членом Департамента он стал за многие труды по истории. Все помнят дебют историка: «Хронологическая история всех путешествий в северные полярные страны». Но Берх еще не сделал своего выбора. Лишь два года спустя его призовут в опустевшее кресло историографа «к продолжению истории русского флота». Пока же молодой и талантливый Бестужев на своем законном месте. Все у Верха впереди, поскольку меч судьбы уже завис над головой будущего декабриста.

Сарычев сделал паузу и громко объявил:

— Господин Берх выступит с изъяснением истории петербургских наводнений, дабы тем восполнить пробелы в обсуждаемом проекте.

Длинная фраза утомила адмирала. Он перешел в мягкое кресло у самого окна и вместе со всеми стал слушать Берха, изредка поглядывая на укрощенную льдами реку и размышляя о всем невероятии здесь происходящего.

— Нельзя сказать, что Петр I, выбирая место для новой столицы, не знал об опасности ее затопления. Из шведских хроник известно, что еще в XI веке в Неве и Ладожском озере уровень воды поднялся так, что река Волхов текла вспять на всем своем протяжении. Правда, и позднее случалось, что Волхов поворачивал вспять оттого, что на порогах в среднем течении Невы образовывался ледяной затор. Население, обитавшее здесь, не заботилось о потомках и не отмечало высоту подъема. Известно лишь, что в 1691 году в шведской крепости Ниеншанц, что при устье Охты, вода поднялась на 25 футов (Фут — английская мера длины, широко применявшаяся на русском флоте. Фут =12 дюймам =0,305 метра. Дюйм =2,54 сантиметра.) против обычного уровня. Однако постоянное исчисление уровней наводнения стало возможно лишь с 1728 года, когда в Петербурге был построен первый каменный мост. Нашлось место, где можно было поставить черту, чтобы исполнять указ Екатерины I от 21 ноября 1726 года. Этот любопытный документ предписывал фундаменты зданий подсыпать, чтобы основание домов было на один фут выше самой высокой воды, и «для того на строения поставить знаки, о чем в народ и Архитекторам объявить». Так завелся обычай ставить на домах мраморные доски с отметками уровня воды. На Невских воротах Петропавловской крепости после наводнений ставят особые медные доски. Из случившихся примечательных наводнений отметим два. 10 сентября 1777 года вода поднялась в столице на 10 футов и 7 дюймов (То есть на 3,23 метра.) выше ординара по футштоку, что установлен в канале адмиралтейском. С сего года вошел в употребление обычай при подъеме воды иметь особые сигналы. Указ Адмиралтейств-Коллегий от 22 сентября 1777 года предписывал: «Для наблюдения ж воды назначить из престарелых доброго и исправного штурмана». При угрозе городу палили пушки пять раз, а на адмиралтейском шпице со всех четырех сторон поднимались белые флаги, а ночью фонари...

Берх сделал паузу. Скрипуче и размеренно защелкал механизм часов в дальнем углу залы. Густой звон заполнил пространство, пламя свечей качнулось, словно прошел ветер, покончив с прошлым.

Берх продолжил:

— Последнее наводнение 7 ноября прошлого, 1824 года есть самое высокое за всю историю столицы. В тот недобрый день страшной силы юго-западный ветер к двум часам пополудни поднял воду в реке на 13 футов и 7 дюймов (То есть на 4,15 метра.). А уже в четвертом часу пополудни на специально назначенном гребном катере отправились от Адмиралтейского Департамента управляющий чертежною частью штурман 8-го класса Алексей Колодкин вместе с помощником своим Петром Ильиным, штурманом же 12-го класса. Явившись к коменданту крепости, его высокопревосходительству генералу Сукину, они засвидетельствовали мокрую еще черту наибольшего стояния воды и тут же поставили на место сие медную доску...

Решение совета, как водится, принятое заранее по обсуждению в узком кругу, всем не терпелось тут же одобрить. Советники уже порядком устали, и звяканье истопников в коридоре напоминало о непрочитанных бумагах и письмах, о домашних, что заждались своих ученых мужей.

Никольский поднялся и принялся читать решение. Советники же взглядами нацелились на трости, шубы и шляпы, благословляя на подвиг того, кому вручен ныне на рассмотрение неведомый спор двух стихий — воды и масла...

«Проект неизвестного автора рассмотрен в Государственном Адмиралтейском Департаменте.

Решено: отдать (и отдан) оный с чертежами Почётному члену сего Департамента Господину Статскому советнику Захарову на разсмотрение и сделания своего по оному заключения.

Верно: Столоначальник Никольский».

В собственных покоях советника Захарова. В доме Российско-Американской компании, что на Мойке. 27 февраля

Советник Захаров, хоть и числился по Адмиралтейству почетным членом, флотских недолюбливал. Завидовал Крузенштерну и выслушивал его ученые вопросы по части химии. Зато терпеть не мог Головкина за его сходство с кем-то из своих крепостных костромичан, за его не барскую внешность, за небрежение к помещичьему сословию. Захаров — питомец академической гимназии и выпускник Геттингена, академик по части общей химии, был и членом Вольного экономического общества. В общество он вступил для защиты своих крепостных, но там неожиданно стал популярной личностью. Еще бы! Химик Захаров первым из ученых мужей вознесся в небо на аэростате на высоту восемь с половиной тысяч футов, опередив знаменитого Гей-Люссака. Именно в обществе он познакомился с авторитетным в российской словесности вице-адмиралом Шишковым, и тот рекомендовал его в почетные члены Адмиралтейского Департамента «для делания там разных заключений по части химии». Захаров помнил первое данное ему поручение. Множество наук, на основе которых существовал флот, было поразительным. Но Захарову дали на суждение английский опыт замены матросской порции рома на... чай. Захаров пытался отвертеться.

— До химии сей казус в британском флоте некасаем...

— Ну как же, Яков Дмитриевич, а ваши знаменитые машины по выгонке водорода из воды на раскаленном железе разве не роднятся с котлами для извлечения водки?

Никольский вопрошал вежливо, но въедливо и толково. Не отвертелся тогда Захаров. Но в данном Департаменту заключении язвительно приметил, что в России чай употребляем намного ранее англичан. С самого начала своего появления в XVII веке чай служил средством против пьянства наряду со сбитнем. Сие последнее средство от простуды англичане также наряду с чаем завезли к себе на острова и назвали грогом. Теперь там ратуют, чтоб пить чай с грогом, а заместо рома матросу деньги давать. Нет, сие одобрять не следует, ибо наш матрос отнесет тотчас же деньги в кабак... Давно это было. И между прочим господин Крузенштерн в своем сочинении о плавании вокруг света употребил его, Захарова, отзыв: «Введение употребления чая между простым российским народом может быть удобным и послужит хорошим средством к некоторому воздержанию от горячего вина...»

Потому и сегодня Захаров думал о взаимодействии масла и воды с опаской для своего престижа. С досады обозвал камердинера дураком, болваном и пьяницей. От чая тут же отказался, вспомнив, что партия сия проделала путь в пол земного круга и заплесневела. Китайский же чай из Кяхты нынче в Москве лишь водится. Потому крикнул горничную подать кофию в библиотеку.

Захаров присел к столу. Тут ему прислуживал в держании перьев и чернил крепостной его Понтий Первый. Других холопов Захаров также называл Понтиями. Был Понтий Второй — камердинер. Третий — швейцар на лестнице, Четвертый — кучер. «Понтий» по толкователю имен — моряк. Нумерация морских чинов ежегодно оглашалась императорским указом. Вчерашний Иванов 7-й сегодня мог стать 5-м или 4-м, если кто из ранее произведенных в чин помер. Захаров удивлялся без конца этой глупости и ввел из озорства сей обычай на своем дворовом «фрегате». В день именин Понтия 5 августа Захаров напаивал мужиков водкою и объявлял новый приказ «с объявлением нумерации чинов морского ведомства, одинаковое прозвание имеющих».

Поручение от Департамента Захаров посчитал обидным, но спорить не стал и, подумав про себя: «Уж я вам составлю мнение», принялся за работу. Ни в чем не изобличив автора, не опорочив его, он составил длинную программу испытаний и опытов. «На всю предбудущую кампанию морскому ведомству скучать не придется». Задержав для важности ответ на неделю, Захаров велел Понтию Четвертому вручить пакет его превосходительству Никольскому. И проследил самолично, стоя у окна, как кучер бегом проследовал по Синему мосту к Адмиралтейству. В бумаге почетного члена Департамента значилось:

«В Государственный Адмиралтейский Департамент.

Дабы во всех предположениях неизвестного автора увероваться почитаем за нужное учинить на море и на Неве следующие опыты:

1. Определить действие масла над волнами в море и на большом пространстве текучей воды,

2. Если сие действие определено, исследовать, на какое пространство расстилается по воде масло во время уменьшившегося волнения.

. . . . . . . .

7. Сделать сей опыт с гораздо большим количеством масла, как-то: с фунтом или с пудом, выливая оное на воду малыми и большими количествами.

. . . . . . . .

12. Не лучше ли вместо выливания масла сосуд с оным положить на дно с малыми отверстиями...

. . . . . . . .

Впрочем, я, соображая все сие с известными опытами и разными случаями и физическими действиями, нахожу, что таковое предположение неизвестного сочинителя заслуживает внимания Государственного Департамента.

Яков Захаров, февраля, 27 дня, 1825 г.».

Канцелярия Адмиралтейского департамента. 27 февраля, 11 часов утра

Никольский как был в очках, так и остался после прочтения послания Захарова. Он вышел в главный коридор, остановил какого-то унтера и велел ему попросить к себе старшего адъютанта начальника Морского штаба.

— Что случилось, Александр Сергеевич? — Торсон вошел и поклонился шефу канцелярии.

— Беда, брат. Совет немедленно собрать надобно, хотя бы из непременных членов. Гони экипажных фельдфебелей и кондукторов к Са-рычеву, Крузенштерну, Головкину, Ратманову. Приглашай, кого застанешь.

— Да что такое приключилось? — Торсон, однако, знаками и звонками запустил самую отлаженную адмиралтейскую систему, которую остряк и злой шутник светлейший князь Меншиков в бытность свою при дворе прозвал «беговой машиной».

— Господин Захаров изволил tour-hyre (Турнюр (франц.) — подушечка под платье ниже талии, принадлежность женского туалета. Здесь: бесполезная вещь, безделица.) прислать, а нам к вечеру ответ ученый дать надобно, с департаментским мнением. Господин Моллер нынче с всеподданнейшим докладом к Государю изволит пожаловать.

Трех часов оказалось достаточно. Сноровистые «бегуны» морского ведомства собрали советников к неудовольствию оных, и потому, как это часто бывает, решение советников Адмиралтейского Департамента несло на себе след дурного настроения. Необходимость выражать департаментское мнение вынудило Никольского зачеркнуть ранее написанные слова со ссылкой на Захарова. Все ожидали, что Захаров скажет «нет» и обоснует его мудреными научными оборотами. А Захаров явно дурит. Советники решительно не согласились ставить сомнительные опыты и, невзирая на рискованность своего шага, решили для начала воспрепятствовать.

«Его превосходительству вице-адмиралу Моллеру 2-му.

В Адмиралтейском совете по слушании мнения почетного члена статского советника Захарова за № 235 определили:

Предложения неизвестного предохранить Петербург и Кронштадт от наводнения посредством масла нисколько не может по мнению Департамента быть полезным для сей цели, ибо самая возможность произвести опыт по таковому проекту опровергается тем, что и зимою, когда поверхность воды покрыта льдом, случаются весьма сильные наводнения: следовательно, тонкий слой масла, вылитого в ближнем расстоянии от Петербурга, не в силах будет удержать воды, которая притечет из дальнейших стран, а именно оттуда, где начнется ветер.

Верно: Никольский, 9 марта, 1825 года».

Кабинет начальника морского штаба в Адмиралтействе. 17 марта

Определение Департамента, десять дней непрерывных заседаний с выслушиванием мнений и предложений пропали впустую. Какие слова говорились Сарычевым и Крузенштерном, Головкиным и Захаровым — история не сохранила. Бумага с автографом Никольского так и не удостоилась высочайшей резолюции. Сомнения Моллера, давать или не давать царю весьма скорый ответ членов Департамента, разрешил сам маркиз де Траверсе. Он начисто отверг такой грубый акт, после которого последует опала. Траверсе умел даже из дела совсем безнадежного выходить не с выговорами, а с орденами. Но тут было не до орденов. Потому к императору хитрющий маркиз не пошел, а обошелся великим князем, вернее, двумя его адъютантами. С одним адъютантом Николая Павловича маркиз давно был накоротке. Полковник Измайловского полка Кавелин был у великого князя докой по части всяких морских премудростей, поскольку князь был негласным куратором флота. Приятельство морского министра пригодится Кавелину в недалеком будущем, когда станет он генерал-губернатором столицы. Пока же полковник сообщил о масляной проблеме Николаю. Неизвестно, дошло ли все это до хмурого и замкнутого императора. Однако на следующий день полковник сообщил морскому министру о высочайшем недоумении. Тот попросил его сообщить о высочайшем неудовольствии Моллеру.

Так Александр Александрович Кавелин оказался в дверях канцелярии Моллера. Благо, от дворца это пять минут ходу.

— А, старый приятель,— так встретил его Торсон. Он помнил обоих адъютантов, как-то появившихся на одной из тайных сходок.— Давненько не захаживали на огонек, полковник.

— Ей-богу, дела замучили. Не до того теперь.

Потом полковник сообщил Торсону мнение своего шефа по масляному делу и попрощался. Спустя час-другой, как только Моллер появился на службе, Торсон диктовал возможный ответ ученым мужам Департамента. Готовую бумагу Моллер одобрил, подписал, но в последний момент рука его дрогнула. Он снова вспомнил о волоките и решился с большей твердостью следовать избранному курсу. Он взял перо и дописал самолично: «по возможности». В пору своего капитанства на мостике и уже в адмиральском чине, командуя эскадрами, Моллер знал это замечательное российское «по возможности». Оно предполагало как полный аврал, так и совершенное безделье. В зависимости от обстоятельств. Но складывать должным образом обстоятельства — это уже дело Департамента.

«Государственному Адмиралтейскому Департаменту.

Предложение.

Высочайшая Государя Императора воля есть, чтобы по проекту неизвестного о предохранении С.-Петербурга от наводнения посредством масла сделан был опыт... Заключение Департамента и мнение Г. Ст. советника Захарова нахожу недостаточным для всеподданнейшего доклада Государю Императору. Я прошу Адмиралтейский Департамент по всем изъясненным в выписке Г. Захарова предметам учинить на самом деле по возможности опыт и, положа новое заключение, о последующем в свое время меня уведомить.

№ 246, марта 17 дня 1825 г. А. В. Моллер».

Зал заседаний Адмиралтейского департамента. 18 марта

Бумага с предложением Моллера, полученная накануне Никольским из рук адъютанта Торсона, энтузиазма у советников не вызвала. Вполне понятно, что Департамент мог дать лишь рекомендации, поскольку в его функции входило ведение научных и кораблестроительных вопросов. Другое дело Адмиралтейств-Коллегия. Этот совещательный орган при министре обязан был давать конкретные указания. Коллегия состояла из пяти экспедиций — хозяйственной, исполнительной, артиллерийской, казначейской, счетной — и руководила действиями флота, его содержанием, комплектованием, вооружением. Состав Коллегии постоянно менялся. Как и в Департаменте, члены Коллегии были выборными. Если учесть, что над министром стояли царь и его великие князья, для которых флот был местом прогулок, развлечений и разных смотров, то можно представить, как трудно было в таком неповоротливом организме довести какую-либо затею до конца. Да и кому нужно было бесперспективное дело с разлитием масла? Это же не многотысячный подряд на строительство линейного корабля. Нет, энтузиазм в этом деле отсутствовал напрочь. Капитан-командор Ратманов, на свою беду получивший должность генерал-инспектора, был обязан пресекать всякое злоупотребление, в том числе и волокиту.

— Господа, Совет, полагаю, что государь требует пролить на воду некоторое количество масла. Так не пролить ли его при посвежании ветра — и дело с концом?

— Так-то оно и есть, однако указ об этом мы дать не вправе,— осторожный и мудрый Сарычев поправляет Ратманова.— Надо отправить куда следует наше решение.

— Слушаюсь.

Никольский близоруко рыщет глазами по огромному столу. Сначала обнаруживает очки, а потом и загодя приготовленную бумагу.

«...Слушало предложение начальника Морского штаба. Определили: Отослать все бумаги и копии выписок, а также копии с копий всей переписки в Государственную Адмиралтейскую Коллегию, дабы сделать зависящее от нее, кому следует предписать об учинении опыта и о последующем Департамент уведомить и господина Начальника Штаба уведомить.

Копии сего за № 413 послано в Коллегию, за №412 в Морской Штаб.

Верно: Никольский, 18 марта 1825 г.».

Окончание следует

Василий Галемко

Просмотров: 5619