Колокола Брюгге

01 января 1989 года, 00:00

Бельфорт — городская башня с колоколами — непременная принадлежность городов Фландрии. 

I

Скажу не лукавя, друг мой, что писались эти письма не в дороге, а дома. Однако я не погрешил против истины в названии, потому как рождались они именно в пути, далеко от родного порога. Ведь в чужих землях волей-неволей начинаешь сравнивать то, что видишь, с давно знакомым, домашним. Как в зеркало иной раз смотришься, оценивая мельчайшие подробности своего облика, не замечаемые торопливым и поверхностным, привыкшим льстить взглядом. И не только сравниваешь — начинаешь раздумывать, отчего это «у них» так, а не эдак, да как бы и нам у себя дома устроить то-то и то-то подобающим образом, чтобы не было стыдно глянуть в зеркало. Вот так и возникла у меня потребность поделиться с вами кое-какими наблюдениями и соображениями.

Как только наметилась поездка в Бельгию на семинар представителей молодежных организаций, в моем воображении возникли некие туманные картины, навеянные работами старых фламандских мастеров. Естественно, что, приехав сюда, я захотел непременно побывать во Фландрии, талантливо обрисованной Шарлем де Костером в знаменитом сочинении о доблестных, забавных и достославных деяниях Тиля Уленшпигеля и Ламме Гудзака. В Брюсселе на второй день семинара я осторожно заикнулся о своем заветном желании. Слово «осторожно» тут не случайно. Нашу делегацию принимали на равных фламандское и валлонское молодежные объединения, и моя просьба поехать в одну часть страны могла быть, как я полагал, превратно истолкована представителями другой (вы поймете чуть дальше почему). Однако все устроилось. Когда Марк Вермеер, председательствующий с фламандской стороны, заговорщически подмигнул мне из президиума, я понял, что еду в Брюгге.

По черной глади воды медленно и бесшумно скользит прогулочный катер, и Брюгге по-другому открывается вашим глазам. Каналы могут привести путешественника в Нидерланды и ФРГ, к побережью Северного моря, где вырос современный город-порт Зеебрюгге. В незапамятные времена канал с земляными берегами был проложен и в маленький патриархальный городок Дамме, прославленный в знаменитой книге о деяниях Тиля Уленшпигеля и Ламме Гудзака. Фото автора

Экипаж нашей «тойоты» получился такой: Йорис де Винтер, студент Брюссельского института переводчиков, подрабатывающий извозом; Виктор Андронов, сотрудник московского иняза, специализирующийся по голландскому, или нидерландскому, как пишут теперь в справочниках, языку; и наконец — я.

Пока ведомый Йорисом таксомотор несется на север со скоростью 120— 130 километров в час, я хотел бы коротко пояснить, почему столь ревностно соблюдали принимавшие нас организации паритет во всей семинарской процедуре.

Бельгийцы относят себя либо к фламандцам, либо к валлонам. Первые говорят по-голландски, вторые — по-французски. Оба языка считаются равноправными и государственными. «Эка невидаль! — скажете вы.— В Швейцарии вон целых три государственных языка». Но не торопитесь. Ведь только в Бельгии существует понятие «taalstrijd», что можно перевести как «борьба языков» или «языкоборство». Не в том смысле, что один из языков в силу каких-то причин получает большее распространение, вытесняет из обихода другой, а в том, что сами люди, живые носители этих языков, находятся, как бы помягче выразиться, в некотором противостоянии друг другу.

Началось «языкоборство» в прошлом веке, когда в перекроенной после наполеоновских войн Европе родилось новое государство, названное в память жившего здесь некогда кельтского племени белгов. Первые коронованные владетели королевства не очень утруждали себя лингвистическими разысканиями. Леопольд I, памятник которому высится в центре Брюсселя, заявил с решительностью древнего римлянина: «Бельгия будет французской, либо ее не будет вовсе». По правде сказать, политическое и экономическое господство франкоговорящего меньшинства опиралось на вполне земные материи: уголь и железо, поставляемые Валлонией. Французский язык сделался признаком принадлежности к знати, приобщенности к мировой культуре. Дошло до того, что состоятельные фламандцы, желая прослыть поборниками прогресса, стали стыдиться своего деревенского происхождения, «отсталого» языка, а некоторые даже меняли «неблагозвучные» родительские фамилии...

Однако далеко не всем понравилась оптовая распродажа национальной культуры. В 1900 году депутат-фламандец впервые обратился к парламенту на родном языке. Стали возникать начальные и средние школы, университетские курсы на голландском. Наконец, открылся первый фламандский университет в Генте. После второй мировой войны экономическое значение Валлонии упало из-за резкого сокращения угледобычи в Арденнах. А на побережье росли современные отрасли промышленности. Фламандцы брали реванш и в области культуры, и это обострило языковую ситуацию.

Составлением карт различных говоров занимаются во всех странах академические институты. В Бельгии же этот вопрос поднят на государственный уровень: четверть века назад парламент после длительных дебатов установил разграничительную линию между районами употребления французского и голландского языков. Я видел такие карты. На них Фландрия и Валлония окрашены разными цветами, тщательно прорисованы очертания поселений франкофонов среди фламандцев и наоборот. Отдельное пятнышко означает немецкоговорящее меньшинство на границе с ФРГ. Брюссель выделен в особую зону, дабы явить собою пример полного двуязычия. Не воображайте только, что все брюссельцы свободно объясняются по-французски и по-голландски. Не потому что бесталанны — скорее не хотят.

Страсть человека творить для себя проблемы неистребима. Мне рассказывали, как в начале восьмидесятых годов пал последний оплот двуязычия — университет в Лёвене. После ожесточенных столкновений студентов враждующих общин франкофоны прихватили половину университетского имущества и отъехали на пятнадцать километров к югу, где организовали параллельно учебное заведение. С библиотекой поступили так: одну книгу валлонам, другую фламандцам.

По языковому же принципу разделились банки, политические партии, школы, университеты, полиция, пляжи, бары.

Если преподаватель русского языка из Гентского университета Хейли ван де Виле глубоко переживает углубляющийся раскол нации, то другой мой бельгийский знакомый утверждает, что фламандцам и валлонам лучше бы разгородиться настоящей границей. Он сказал, что только государственные долги да неясность будущей судьбы Брюсселя заставляют сосуществовать две языковые группы.

Психологический механизм постоянной напряженности прост, а потому эффективен. Сегодня вместо ответа на вопрос вам покажут спину — завтра вы расскажете обидный анекдот в форме лингвистической загадки — послезавтра полиция будет разгонять водометами ожесточившихся «языкоборцев».

К счастью, проявления экстремизма подобного свойства не так уж часты. Тем более здесь, во фламандской глубинке, где на разгороженных польдерах по обе стороны шоссе мирно пощипывают сеяную травку коровы, овцы и лошади.

Брюгге предстает перед глазами двумя рядами коттеджей с одинаково подстриженными газончиками и готически устремленными к небу черепичными крышами. Группа школьников на велосипедах у светофора, осторожно выруливающий на большую дорогу двухэтажный туристский автобус, ультрасовременный клуб какого-то предприятия, автостоянка — согласитесь, во всем этом нет пока ничего, что могло бы даже отдаленно напомнить страницы «Тиля Уленшпигеля».

Только после, проехав мимо сторожевой башни, походив по булыжным мостовым вдоль пестрых фасадов, увенчанных ступенчатыми фронтонами, постояв подле грандиозного утеса местного «Нотр-Дама», послушав протяжные крики чаек над черной водой канала, начинаешь ощущать, как у тебя медленно кружится голова. Да въяве ли все это, спохватываешься ты, не подсунули ли доверчивым иностранцам талантливо сработанную театральную декорацию, перед которой скоро разыграют спектакль предприимчивые делатели денег? Неужели и вправду целый город смог сохранить свой исторический облик нетронутым? И где? В одной из самых промышленных стран мира, буквально в проходном дворе Европы!..

Да, это так. Брюгге больше тысячи лет. Из военной крепости, противостоящей набегам викингов, он стал в XIII веке процветающим городом Ганзейского союза. Здешних купцов, торговавших сукнами, полотном и кружевами, хорошо знали и в домонгольской Руси — раскопки в Новгороде подтвердили этот факт, а в северной части Брюгге до сих пор существует «Русская гавань».

При герцогах Бургундских город прославился на всю Европу рыцарскими турнирами и блестящими праздниками. То под одну, то под другую корону переходил Брюгге, сопротивлялся энергичным конкурентам из Амстердама и Лондона, но сокрушительный удар исподтишка нанесла ему природа. Звин, глубоко врезавшийся в сушу залив Северного моря, заилился и обмелел настолько, что в начале XVII века порт Брюгге закрылся. Представьте себе драму города, овеянного преданиями блистательного прошлого и обреченного на захолустное прозябание. Это не так сложно сделать — ведь и у нас в стране немало таких городов.

Но вот в конце прошлого века писатель Георг Роденбах опубликовал сентиментальный роман «Брюгге мертвый». Быть может, этот роман всколыхнул патриотические чувства фламандцев, уже подогретые «офранцузиванием». Так или иначе, но открытие и возрождение Брюгге началось. Возникла грандиозная идея: взять под защиту, сохранить всю застройку внутри кольца каналов. Эта идея продолжает работать и сейчас, при том, что Брюгге не заповедник, это живой город, центр провинции Западная Фландрия — крупного промышленного района.

Приходилось ли вам обращать внимание на то, как по-разному старятся дома? Одни с величайшим достоинством несут груз своего возраста и подобно заслуженным ветеранам напоминают вам о славе и трагедиях былых времен. Другие же в своей крайней запущенности похожи на забытых стариков, одиноко доживающих свой век в высокомерном окружении цветущих юношей. Вы наверняка видели такие дома на улицах наших городов, близких по возрасту и историческим заслугам Брюгге, но доведенных не войной, а стараниями соотечественников до такого постыдного и жалкого состояния, что, как говорят, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Так вот, берусь утверждать, что дома в Брюгге — именно первого рода. Особняки знати на Денвере или жилища бедняков на Грунерей, стильные посольские здания или ряды гильдий ремесленников, колокольни соборов или братские кельи — все несет отпечаток мудрости и величия, все заботливо поддерживается в том виде, в каком застала город волна возрождения. Кольцом каналов как бы сомкнуты навечно вековые слои истории фламандцев.

Мы с Виктором и Йорисом проехались на туристском катере по каналам. С воды перед нами разворачивались не только нарядные набережные, но также и глухие стены каких-то строений, стертые ступени старых причалов, тяжелые арки мостов. Глаз мой напрасно искал признаки заднего двора — их не было.

Черная вода бьется о темно-красную кладку, лижет кайму мха, колышет покров плюща. Она доставляет много хлопот тем, кто живет вдоль каналов, но никому не приходит в голову забетонировать ложа рукотворных рек. Взамен выпавшего кирпича установят новый, ничем не отличающийся от прежнего. Заменят подгнившую доску. На место трухлявой сваи встанет новая, точно такая же. Не видно ни покосившихся стен, ни рухнувших опор, ни оплывшего берега, хотя, говорят, и развалины могут выглядеть живописно...

Хотите верьте, хотите нет, но ни одной фирме не позволили построить в центре Брюгге гигантский параллелепипед отеля наподобие московского «Интуриста». Вы понимаете, что если бы такое случилось, я мог бы описать крах владельцев мелких гостиниц и сфотографировать отель на фоне средневековых башен как наглядное свидетельство всевластия капитала. Право же, нам трудно понять, как удалось за долгие годы не допустить в старом городе никаких новаций, никакого вольнодумства. Видно, и законы тут строги, и правители разумны: все современные дома, коммунальные и промышленные сооружения вынесены за городскую черту.

Вы можете выставить против моих иронических умствований расхожий аргумент: у них, дескать, денег много, могут себе позволить. Действительно, чтобы поддерживать исторический город в рабочем состоянии, нужны немалые средства. Часть их поступает от различных фондов и жертвователей, но основной источник финансирования культурно-реставрационной деятельности — туризм.

У нас, вы знаете, есть такое полупрезрительное выражение «на потребу туристам». Оно как бы легализует сбыт заезжим зевакам второсортного товарца по завышенной цене. Сбыть иноземцу за трояк какую-нибудь копеечную деревянную ложку считается даже своеобразным шиком.

Я вот почему об этом вспомнил. Недавно, во время праздника славянской письменности, пришлось мне провести несколько дней на турбазе под Новгородом. Праздник получился действительно хорошим, и приехавшие по командировкам литераторы и ученые, которым выпало поселиться на турбазе, отнеслись к жилищу своему с философским смирением. Но каково же, подумал я, туристам, купившим путевки за свои кровные? Не оскорбляют ли их барачного типа строения с затхлыми комнатушками, почти без мебели (о других удобствах уж не говорю), примитивный декор «а-ля рюс» и захламленная территория? И ведь все это буквально у стен величественного Юрьева монастыря, основанного еще Ярославом Мудрым, в сотне метров от Георгиевского собора, которому без малого девятьсот лет, на берегу Волхова, зачаровывающего человека какой-то первобытной мощью! Правда, со стороны монастыря и музея деревянного зодчества «Витославицы», куда наведываются иностранные гости, турбазы не видно. Это очень хорошо. А то, знаете, эти нахальные интуристы стали бы щелкать своими «кэнонами» и «никонами», и сравнение двух архитектурных стилей могло бы оказаться не в пользу современной отечественной коммунальной и строительной мысли...

Не знаю, имеет ли хождение в Бельгии фраза «на потребу туристам». Но в том, что туриста здесь, как и вообще на Западе, всячески ублажают и привлекают,— уверен. Просто сказать: «Город живет за счет туристов». А ведь надо, чтобы они приехали в город, и не только приехали, но и оставили там содержимое своих кошельков. Тогда и появятся деньги на реставрацию памятников, организацию народных праздников, развитие ремесел, поощрение фольклорных коллективов — словом, на охрану и развитие культурного наследия.

Мы были в Брюгге глухой порой, когда туристский сезон заканчивался, а к рождественским праздникам только-только начинали готовиться. О них напомнил встреченный нами Черный Пит в лакированной коляске, корчивший жуткие рожи добропорядочным прохожим и визжавшим от восторга детям. Как мы поняли из комментария Йориса, Черный Пит — спутник Санта Клауса, он выполняет примерно те же функции, что и наша Баба Яга.

Проводив взглядом коляску Черного Пита, я подумал, что Дед Мороз, ездящий в «Москвиче», проигрывает ему. Черный Пит выглядел совершенно естественно на улицах Брюгге, похожих на театральные декорации. Эти улицы как нельзя лучше подходят для проведения всякого рода шествий и праздников. Кавалькады рыцарей, толпы мореплавателей, купцов и ремесленников в средневековой одежде, разнаряженные владетельные особы и невиданные гигантские чудища не выглядят чужеродными на фоне пышного декора города.

Вот неполный перечень того, что ежегодно предлагает Брюгге своим гражданам и гостям: гонки на каяках, иллюминация каналов и исторических сооружений (гирлянды включаются с июня по сентябрь ежедневно после захода солнца и выключаются в полночь), театрализованные шествия Богоматери, Марии Бургундской и Крови Христовой, выставки гобеленов, икон, кукол, мелкой пластики, современного интерьера, марафонский забег, блошиный рынок, состязания в стрельбе из арбалетов и луков, фестивали фламандской культуры, средневековой музыки, фольклора и кактусов, праздник урожая, ярмарки цветочных занавесей, туристских товаров и гастрономических изделий, дни открытых дверей в музеях (музеев здесь более десятка, в том числе собрание работ художника Мемлинга), международная встреча филателистов, драматические, оперные и балетные спектакли, концерты, вечера колокольной музыки... «Не слабо», как сказали бы скупые на слова молодые люди, живущие на турбазе «Новгородская».

II

В своем первом письме я не описал вам встречу с Альфонсом д'Хукерсом, экскурсоводом местного туристского бюро. А она стоит отдельного рассказа. Д'Хукерсу около шестидесяти лет, более трех десятков из них он проживает в Брюгге.

Мы встретились с ним на Рыночной площади, где начинаются все экскурсии, когда разглядывали высокую башню, венчающую монументальное здание на южной стороне площади. Это был бельфорт — непременная принадлежность старых городов Фландрии, символ их могущества и независимости. Я попросил гида подробнее рассказать о нем.

«Нынешняя башня построена в пятнадцатом веке,— с энтузиазмом откликнулся на мою просьбу д'Хукерс.— 366 ступеней ведут наверх, где находится карильон, состоящий из 47 колоколов. Самый тяжелый весит 6645 килограммов, а общий вес колоколов 27 с половиной тонн. Однако это не самый большой карильон во Фландрии. На бельфорте Мехелена установлен 51 колокол. Если вы подниметесь на башню — вон до того окна, то увидите большой медный барабан весом 8 тонн, на поверхности которого более тридцати тысяч зубцов, приводящих в движение ударяющие по колоколам молоточки, общее число которых...»

Тут куранты начали отбивать четверть, и я не успел записать число молоточков. Д'Хукерс деликатно замолк. Куранты звонили и звонили. Воспользовавшись этим, я решил увести разговор в сторону от занимательной статистики и стал рассказывать, как высоко раньше ценилось на Руси искусство звонарей, что сравнительно недавно еще были живы выдающиеся мастера колокольной игры, а сейчас энтузиасты ценой отчаянных усилий стараются возродить старое искусство, но вот беда — почти все забыто, утеряно. Гид прислушивался ко мне с профессиональной полуулыбкой внимания на лице и вдруг громко произнес по слогам: «Ко-ло-коль» и поделился своей догадкой: «Клок!»

Уточнив у Виктора, что созвучие русского и фламандского слов не случайно, он заметно воодушевился, как будто сделал первый шаг к овладению очередным (четвертым) иностранным языком. И вот тут нам открылся целый кладезь познаний, которыми оказался напичкан наш собеседник, ревностный патриот и знаток истории Брюгге. Мы узнали, например, что в средневековье существовал определенный порядок звукового оповещения жителей городов и ближайших селений с бельфорта. Имелся «рабочий» колокол, по голосу которого люди начинали, так сказать, трудовой день. Вечерний колокол давал сигнал к закрытию порта. Ясное дело, был набат. Куранты отбивали положенные им интервалы. Особые позывные применялись для общего сбора населения, созыва войска, судей, был торжественный перезвон и так далее. Это все помимо церковного чина, со своими законами.

Даже в первую мировую войну именно звонарь с бельфорта оповестил жителей Гента о приближении к городу кайзеровского войска, за что немцы и низвергли с высоты главный колокол, однако переплавить почему-то не успели. Потом мне удалось увидеть этот поверженный, треснувший колосс — он стоит в виде памятника у гентского бельфорта. В «Легенде о Тиле Уленшпигеле» вы можете прочитать о другом колоколе Гента, знаменитом шеститонном «Роланде». Император Священной Римской империи Карл V, сам уроженец Гента, сделал снятие «Роланда» заключительным актом разорения и унижения славного города. «И тогда пошла среди окрестных крестьян молва: Гент умер, оттого что сын железными клещами вырвал у него язык».

Быть может, эта история напомнила вам карательный поход Ивана Грозного, младшего современника императора Карла, на Северо-Западную Русь. Ведь тогда в Новгороде и Пскове были побиты тысячи горожан, разграблены богатые дома, церкви и монастыри, а колокола в знак поругания сбрасывались на землю. Смотрите: тираны повсюду лишают непокорных голоса...

Однако я отвлекся. Возвращаю вас на Рыночную площадь Брюгге, где Альфонс д'Хукерс подхватил тему искусства игры на колоколах. Оказалось трижды в неделю, а летом ежевечерне (!) в Брюгге устраиваются большие концерты колокольной музыки, привлекающие тысячи людей из Бельгии и из-за рубежа. В таких случаях, конечно, звучит не механическая музыка, записанная на барабане, за дело берется сам исполнитель, в распоряжении которого клавиатура наподобие органной. Вся механика сделана по высшему классу, никакой любительщиной тут и не пахнет. В Мехелене есть специальная школа, куда приезжают учиться играть на колоколах желающие из разных стран мира. Там же, в Мехелене, еще жив, говорят, старик, умеющий лить колокола. Позднее, когда мы возвращались в Брюссель, Виктор Андронов напомнил, что и привычный наш «малиновый звон» — это метафорически переосмысленное в свое время в России наименование колоколов Мехелена, потому что по-французски название этого города звучит иначе: «Малин»...

«Как составляются программы этих концертов? — с удовольствием повторил мой вопрос д'Хукерс.— О это особая наука. Подбираются народные мелодии или классические, соответствующие характеру инструмента. Колокола играют в четырех регистрах, но, как вы понимаете, продолжительных звуков они издавать не могут. Пишутся и специальные произведения колокольной музыки».

Наш словоохотливый собеседник вдруг остановился, распрямил спину и надтреснутым голосом запел какую-то бравурную мелодию. Как выяснилось, это было сочинение местного композитора прошлого века под названием «Играют колокола». Смысл нехитрого текста состоял в том, что люди испытывают подъем духа, когда слышат игру колоколов на бельфорте, они думают о родине и народе.

Тут начался дождь. Мелкие, но довольно частые капли орошали обширную лысину поклонника искусства колокольной игры, однако он продолжал петь, отбивая такт левой рукой. Словно бы в поддержку ему откуда-то послышался бодрый хор. Оглянувшись по сторонам, я увидел группу каких-то юношей, размахивающих флагом с голубым брюггским львом. Должно быть, примерно так же средневековые школяры расходились по домам после веселой пирушки с пением озорных куплетов.

Надо вам сказать, что д'Хукерс немного ошалел от проявленного нами внимания к истории и культуре фламандцев. Извинившись и напевая что-то, он умчался в свою контору и скоро притащил оттуда кучу каких-то проспектов и афишек, которые стал немедленно раздавать нам. Ответный дар — книга о Московском Кремле — завершил нашу встречу. Гид намеревался показать нам весь город, но времени было в обрез, и мы распрощались с патриотом Брюгге Альфонсом д'Хукерсом, горячо пожав друг другу руки.

Напоследок хочу рассказать вам о короткой поездке на родину Тиля Уленшпигеля. Этот эпизод, как вы убедитесь, имел совершенно неожиданный и потому поучительный финал, охладивший мои несколько преувеличенные представления о приверженности фламандцев заветам старины.

В Дамме ведет вполне провинциальная, обсаженная тополями дорога. Справа фермы, слева канал с земляными берегами, поросшими травой. Этот канал используется теперь только для туристских прогулок, но другие не утратили своего транспортного значения и по сей день. На выезде из Брюгге мы остановились перед поднятым железным мостом. Громадная белая баржа медленно прошла перед нами, почти впритирку к берегу.

— Бундесрепублик Дойчланд,— громко прочитал Йорис надпись на борту.

Надеяться отыскать в местном пейзаже какую-нибудь деталь из времен Тиля Уленшпигеля — все равно что пытаться поймать в канале лосося (а это успешно проделывал некогда

угольщик Клаас, отец Тиля). Возможно, лишь нарядный ветряк на бугре выглядит примерно так же, как и его собратья прошлых веков. Ландшафт Фландрии рукотворен, в нем очень мало от природы.

Дамме начинается с прогулочного пароходика, стоящего у причала. Пароходик пуст по случаю отсутствия туристов. Называется он «Ламме Гудзак» и несет на борту изображение жизнерадостного пожирателя сосисок. Рядом же и ресторанчик «У Ламме Гудзака». Полный набор «местного колорита», так сказать.

В Дамме мы пробыли примерно полчаса, и все это время я пребывал в уверенности, что, кроме нас, в городке никого нет. Тишина и покой были не просто патриархальными — первозданными. Пока мы разыскивали могилу Уленшпигеля (или то место, которое принято считать его могилой), нам встретился всего один прохожий.

На обратном пути к «тойоте» Йорис вдруг спросил, отчего я так интересуюсь «этим Уленшпигелем».

Я пояснил, что Тиля у нас хорошо знают. Не говоря уж о многократных изданиях знаменитой книги, существуют кинематографическая и театральная версии легенды, есть даже опера композитора Николая Каретникова. Йорис внимательно выслушал перевод и покрутил головой: «Я не о том спрашиваю. Что он такого сделал, Уленшпигель, что стал таким знаменитым?»

Заподозрив в его вопросе желание проэкзаменовать иностранца, я, как мог, описал заслуги Тиля и даже сослался на мнение Ромена Роллана. Но Йорис и тут оказался неудовлетворен ответом, и после многочисленных уточнений перевода Виктор сформулировал вопрос во всей его обезоруживающей прямоте. Оказывается, наш водитель (студент-лингвист, окончивший ранее, по его словам, и консерваторию) просто интересовался, кто такой Тиль Уленшпигель. Он не знал о нем решительно ничего. Все это выглядело примерно так, как если бы костромич спрашивал у бельгийца об Иване Сусанине, новгородец — о Садко, муромчанин — об Илье Муромце и так далее.

Мы шли по кривоватой центральной улице Дамме, окутанной первозданной тишиной, мимо нарядных вывесок и конфетно раскрашенных домиков с сувенирными кломпами — деревянными сабо — под стрехами, и я конспективно пересказывал своему фламандскому знакомому содержание романа Шарля де Костера. Душа моя, распаленная созерцанием талантливо сбереженной истории Брюгге, медленно остывала, а патриотическое самолюбие, уязвленное при сравнении наших и заграничных достижений в охране старины, ненадолго испытало удовлетворение — мстительное, а значит, недостойное... Потому что неуважение к прошлому недостойно человека, на какой бы земле он ни проживал.

Александр Полещук, наш спец. корр.

Просмотров: 7814