Б. Травен. Сокровища Сьерра-Мадре

01 декабря 1988 года, 00:00

Рисунки П. Павлинова

Окончание. Начало см. в № 8, 9, 10, 11.

Повернув голову, Доббс увидел лежащих под одним из ближайших деревьев троих мужчин. Это были метисы в немыслимом рванье. Доббс достаточно пожил на белом свете, чтобы сообразить: сейчас он оказался в одном из самых идиотских положений, в какие только мог попасть. Таких подонков он навидался. Этим людям нечего терять ни в прямом, ни в переносном смысле слова. И ему подумалось, что напрасно он сошел с главной дороги, чтобы передохнуть в тени.

— Сигарет у меня нет. Сам за десять месяцев ни одной не выкурил.

Это прозвучало к месту. Ведь тем самым он как бы давал понять, каков перед метисами бедняк — не смог даже купить себе сигарет.

— Но немного табачку у меня завалялось,— добавил он.

— А бумага на закрутку? — спросил один из метисов.

Сначала эти трое спокойно и лениво лежали на животах. Потом один из них присел, второй оперся головой на ладонь, а третий так и остался лежать на животе, только скосил глаза, чтобы лучше видеть Доббса.

— Есть кусок газеты,— ответил Доббс.

Он достал кисет с табаком, вытащил из кармана бумагу и протянул ближайшему метису. При этом пришлось нагнуться — тот даже не дал себе труда встать и принять табак Как полагается, из рук в руки.

Метисы оторвали себе по полоске, насыпали табаку. Свернули сигареты, и ближний вернул кисет.

— Спички? — последовала новая просьба.

Доббс опять полез в карман и вынул спички. Коробок метисы тоже вернули.

— В Дуранго? — спросили его.

— Да, хочу продать ослов. Мне нужны деньги. А то я совсем пуст.

«Толково ответил,— подумал Доббс.— Теперь они поймут, что в кармане у меня нет ни шиша». Метисы рассмеялись.

— Деньги! Это именно то, чего и нам не хватает. Правда, Мигель? — сказал тот, что лежал на животе.— Мы только и думаем, где бы их раздобыть!

Доббс прислонился спиной к дереву, не упуская из виду никого из этой троицы. Набил и раскурил свою трубку. Усталость словно рукой сняло. Он искал выход. «Я мог бы, например, нанять их в погонщики,— подумал Доббс.— Тогда на наше появление в городе никто внимания не обратит; это лучше, чем пригнать караван одному. И метисы успокоятся на том, что каждый получит за работу по песо, а другие мысли выбросят из головы. Они, наверное, уже предвкушают сытный обед и стаканчик-другой текильи».

— Мне могли бы пригодиться два-три погонщика,— сказал он.

— Да неужели? — лениво заметил один из метисов.

— Да, одному с ослами трудно справиться.

— И как ты намерен расплатиться?

— Одним песо.

— На всех троих?

— Каждому. Но не раньше, чем придем в город и я получу причитающуюся мне сумму.

И опять Доббс похвалил себя за умный ответ.

— Ты что же, совсем один? — поинтересовался метис, что лежал, опершись головой на руку.

«Что тут сказать? — спрашивал себя Доббс.— Чтобы не тянуть с ответом и не возбуждать излишних подозрений?»

— Нет, не один. За мной едут еще двое моих друзей — верхом.

— Странное дело, Мигель, как ты считаешь? — спросил метис, все еще лежащий на животе.

— Да,— подтвердил тот.— Дело и впрямь несуразное. Идет себе человек, один-одинешенек, за длинным караваном, а дружки его едут верхом на расстоянии.

— А не видать ли его дружков — тех, что на лошадях? — последовал новый вопрос.

— Погляжу,— ответил Мигель. Он медленно поднялся, вышел из-за деревьев и оглядел дорогу — верхний ее участок с того места виден был даже лучше, чем последний отрезок пути. Вернувшись, сказал:

— Его приятели на лошадях еще далеко отсюда. Никак не меньше, чем в часе пути.

— Странное дело, Мигель, как ты считаешь?

— Я тоже считаю, что это странно. Что это у тебя за груз? — тут же спросил он Доббса.

Постучал по одному из тюков:

— По-моему, шкуры?

— Да, и шкуры — согласился Доббс. Он чувствовал себя все неувереннее, хотелось скорее отправиться в путь.

Чтобы скрыть нарастающее чувство тревоги, Доббс начал натягивать ремни на одном из ослов, хотя в этом не было никакой необходимости. Потом подтянул ремень на своих брюках, показывая, что собрался идти.

— Ну, мне пора... надо идти дальше, чтобы попасть в город еще засветло,— Доббс выбил чубук трубки о каблук сапога.— Так кто же пойдет со мной погонщиком до Дуранго?

Никто из метисов ему не ответил, они только переглянулись. Перехватив один из этих взглядов, Доббс пнул ногой ближайшего осла. Тот засеменил к дороге. Второй лениво последовал за ним. Остальные же остались на местах и преспокойно пощипывали траву.

Доббс подошел еще к одному ослу, прикрикнул. Тот поплелся за первыми двумя.

Тут метисы разошлись между оставшимися ослами и начали — как бы случайно — отпихивать их назад или просто вставали на пути животных.

— Эй вы, прочь от ослов! — злобно крикнул Доббс.

— Почему это? — задрал голову Мигель.— Мы можем продать их с таким же успехом, что и ты. Оттого, что их продадим мы, они не станут хуже!

— Прочь от ослов, я вам сказал! — Отскочив на шаг, Доббс выхватил револьвер.

— Этой пукалкой нас не запугаешь,— ухмыльнулся Мигель.— Ну, убьешь одного — что ж, он тебя простит!

— Отойдите от ослов! — Доббс направил револьвер на ближайшего метиса и нажал на собачку.

Однако револьвер лишь холодно и сухо щелкнул. Три раза, пять раз, семь раз щелкнул револьвер. Но выстрела не прозвучало.

И в это время один из метисов нагнулся и поднял с земли тяжелый камень...

Затем прошла секунда, всего лишь секунда. Но за эту секунду, когда решалась его судьба, в мозгу Доббса промелькнуло столько мыслей, что он даже успел удивиться: как это получается, что за иной миг успеваешь вспомнить о такой куче вещей? Как могло случиться, что отказал револьвер? И тут же из подсознания выплыло... Вот он, Доббс, подкрался к спящему Куртину, вытащил его револьвер, из которого потом и стрелял. У Куртина тогда было два револьвера — свой и его, Доббса. Оба они были с именными насечками, и Говард при случае смог бы их опознать, а потому Доббс подбросил револьвер, из которого стрелял, к трупу — это уже когда он вернулся и выстрелил второй раз. А свой собственный револьвер он сунул с самого начала в карман. Если бы кто-нибудь и натолкнулся на тело Куртина, он мог бы предположить, что на того напали и он отстреливался. Револьвер Доббса был другого калибра, и Куртина убили не из него, с этим бы каждый согласился.

И лишь об одном забыл Доббс. Взяв свой револьвер, он так его потом и не зарядил: он напрочь забыл, что, отняв у него оружие, Куртин отщелкал все патроны...

В ту же секунду Доббс вспомнил о другом оружии. Он стоял рядом с ослом, из тюка которого торчало мачете. Доббс сделал шаг вперед: вооружившись мачете, он, наверное, нашел бы время зарядить револьвер — в нагрудном кармане рубахи лежало несколько патронов...

Но тут секунда закончилась, и камень попал ему в голову. Доббс видел этот летящий камень, однако не успел вовремя пригнуться, потому что все его мысли были о мачете.

Удар камня сбил его с ног.

И прежде чем он успел вскочить на ноги, Мигель был уже у мачете, на которое обратил внимание только после импульсивного движения Доббса. Ловким движением он выхватил мачете из длинных кожаных ножен, подскочил к лежащему Доббсу и резким коротким движением отсек ему голову — как бритвой срезал.

Не столько испуганные, сколько пораженные случившимся все трое уставились на труп.

— Это твоих рук дело, Мигель,— негромко подытожил один из метисов.

— Заткнись! — злобно прикрикнул на него Мигель и так резко повернулся, будто собрался убить и его.— Я сам знаю, кто его прикончил, слышишь ты, слабак! Но если это всплывет, вас расстреляют так же, как и меня. Мне тоже есть о чем рассказать жандарму. Если мне не жить, то и за вас я не ответчик.

Ослы обычно не имеют такой привычки вмешиваться в дела людей, как, например, собаки; они неторопливо двинулись к дороге. А так как эти животные намного умнее, чем привыкли полагать люди, никогда с ослами дела не имевшие, то и направление они сразу выбрали правильное — прямо на Дуранго.

В лихорадочном возбуждении троица совсем забыла об ослах. Метисы занялись тем, что сняли с убитого брюки и сапоги, и двое счастливчиков сразу же надели добычу на себя. Хотя и брюкам, и сапогам цена была грош в базарный день — за последние месяцы им порядком досталось,— по сравнению с отрепьем, в котором ходили бродяги, это были вещи еще на загляденье.

Рубашку никто не захотел брать, никто не захотел ее надеть, хотя вместо рубашек на каждом из них было нечто невообразимое; трудно было даже сказать, из чего они состояли, эти рубашки,— из дыр или мелких лоскутьев между дырами.

— А почему ты не берешь рубашку, Игнасио? — спросил Мигель, пнув ногой труп, на котором к этому моменту ничего, кроме заношенной рубахи цвета хаки, не осталось.

— Дешевка она и застиранная,— ответил Игнасио.

— И это говоришь ты, грязный пес! — выругался Мигель.— Да по сравнению с твоей она лучше новой.

— Не хочу ее носить,— проговорил Игнасио и отвернулся.— Слишком близко к шее... А почему ты сам не возьмешь?..

— Я? — переспросил Мигель, и его брови поползли вверх.— Я не надену рубашку, которую носил прямо на голом теле такой сукин сын, как этот гринго.

Правда же состояла в том, что и для Мигеля рубашка начиналась «слишком близко к шее». Следов крови на ней не было, и тем не менее никто не хотел брать ее. Неясное предчувствие подсказывало каждому из них, что в этой рубашке ему будет не по себе. Чувство это они понять не могли, и объяснение, будто рубашка «слишком близко к шее», каждого из них вполне устраивало. Но именно из-за этого обстоятельства цена ее неизмеримо падала...

— У этой сволочи наверняка найдется в тюках что-нибудь и получше,— предположил Игнасио.

Мигель тут же прикрикнул на него:

— Подождешь, пока я все проверю. Если что будет, потолкуем!

— А разве ты наш атаман? — крикнул третий бродяга, который с видом человека незаинтересованного стоял, прислонившись спиной к дереву: при дележке ему достались брюки.

— Атаман я или не атаман,— рявкнул Мигель,— а у тебя, Анхель, какие такие заслуги?

— Не я ли врезал ему камнем по башке? — заметил Анхель.— Не то ты ни за какие деньги к нему не подступился бы, хвост ты овечий!

— Ну да, ты со своим камнем...— насмешливо протянул Мигель.— Это для него все равно что пинок был. А кто из вас, вонючих койотов, осмелился подойти и добить его? Трусы паршивые, вот вы кто! Так знайте же, я мачете смогу и еще раз махнуть! И в третий раз тоже!

Мигель повернулся, чтобы осмотреть тюки. И только тут они увидели, что животные куда-то исчезли.

— А ну, живее за ослами, не то они дойдут до города и жандармы примчатся сюда по их следам! — крикнул Мигель.

Бродяги, не медля ни секунды, пустились вдогонку за исчезнувшим караваном. Бежать пришлось довольно долго, потому что ослы, подобравшие всю траву на месте стоянки и не находившие вдоль дороги никакой зелени, которая удержала бы их, живо трусили в Дуранго. И прошло больше часа, прежде чем караван вернулся в тень деревьев.

— Лучше всего нам зарыть этого гринго,— сказал Мигель.

— А ты никак вздумал оставить на могилке и бумажку со своей фамилией? — с издевкой в голосе заметил Игнасио.— Не все ли нам равно, найдут ли эту падаль или нет? Он никому не расскажет, с кем повстречался под конец своей жизни.

— Ну и умник же ты, цыпленочек,— сказал Мигель.— Если эту собаку найдут здесь, а у нас — его ослов, песенка наша спета. А если с ослами и остановят, но нигде никакого трупа нет, пусть сперва докажут, что кто-то из нас отправил гринго в ад. Мы, мол, ослов у него купили, было дело. И все в порядке... Так что за работу!

И с помощью той же лопаты, которой Доббс собирался закопать Куртина, зарыли его самого. Причем бродяги не очень-то старались: сделали только самое-самое необходимое, предоставив завершить остальное червям.

Потом отряхнулись и погнали караван в горы; идти в город они не решились по двум причинам: во-первых, по личным, а во-вторых, потому, что боялись встретиться там с кем-то, кто ждал караван. Вполне возможно, что гринго сказал правду и за ним действительно следовали двое верховых.

Спустились сумерки, и в перелеске, где они остановились на ночлег, стало совсем темно. Чтобы не выдать себя, пока они не ушли далеко от места преступления, огня не зажигали. Бродяги развьючили животных, принялись развязывать тюки. Обнаружили еще пару брюк и две пары летних туфель. А потом еще медную и оловянную посуду, не больше чем стакан бобов и пригоршню риса.

— Похоже, парень и впрямь был не из богачей,— сказал Игнасио.— И в город торопился по делу.

— Денег у него тоже не было,— проворчал Мигель, вывернув тюк, который успел развязать.— В кармане брюк я нашел всего семьдесят сентаво. Вот скотина... Да и шкуры не из лучших.

Дошла очередь и до мешочков.

— А тут у него что? Песок, нет, правда песок! Хотелось бы знать, зачем он таскал с собой столько песка, причем весь в маленьких мешочках?!

— А мне все понятно,— сказал Игнасио, который в своих тюках тоже обнаружил мешочки.— Яснее ясного: этот парень служил инженером в какой-то горнорудной компании. Шлялся здесь по горам, брал пробы грунта, а теперь вез их в город, чтобы другие инженеры и химики в лабораториях разобрались, что к чему! Тогда американская компания сразу и решит, какой участок застолбить.

И высыпал содержимое из мешочков.

Мигель тоже высыпал песок, проклиная богов, дьяволов и всех гринго. Стало совсем темно, и теперь они не смогли бы распознать характер песка, даже зная о его свойствах побольше.

Анхель, третий из них, тоже нашел в тюках мешочки. Но объяснил их происхождение иначе:

— Этот парень был настоящим американским мошенником и лжецом. Можете мне поверить. Как он аккуратно уложил мешочки в шкурах, а потом еще перевязал! Знаете, с какой целью? Он собирался продать шкуры в Дуранго на вес, потому и напихал песку. А чтобы тот не рассыпался, уложил его в мешочки. Продал бы шкуры вечером, а ранним утром, прежде чем бедолага-покупатель заметил бы, как его надули, наша птичка укатила бы первым поездом. Ловко мы этого шутника распотрошили, этого пса поганого!

Мигель с Игнасио решили, что этот довод лучше всего объясняет, откуда и зачем взялся в тюках песок, и поспешили от него избавиться.

Еще затемно метисы навьючили ослов и вышли на дорогу. Около полудня они оказались в деревне, где спросили у первого попавшегося индейца, сидевшего перед своим домом, не знает ли он кого-нибудь, кто купил бы ослов, потому что они имеют намерение их продать — больше ослы им не потребуются. Индеец поглядел на ослов, обошел вокруг, присматриваясь к животным, а потом и к тюкам. Время от времени он незаметно бросал взгляды на сапоги Мигеля и брюки Анхеля, словно раздумывая, а не купить ли ему все это разом? И наконец сказал:

— Ослов я купить не могу, у меня сейчас нет денег. Но, может быть, ослов купит мой дядя. У него-то денег на это хватит. Отведу-ка я вас к дяде. С ним и торгуйтесь.

«Легко отделались»,— подумали бродяги, потому что нередко приходится обойти с полдюжины деревень, пока найдешь человека, готового купить осла. Чаще всего у индейцев просто нет денег, и даже песо для них уже целое состояние.

Дом дяди, как и большинство домов вокруг, был сложен из высушенных на солнце глиняных кирпичей и покрыт пластами травы. Индеец вошел в него, чтобы сообщить о предстоящей продаже. Прошло совсем немного времени, как дядя появился на пороге и прямиком направился к этим людям, которые отдыхали сейчас, присев на корточки, в тени деревьев подле его дома.

Дядя оказался пожилым человеком, седым уже, но еще крепким и жилистым. Держась очень прямо, он медленно приблизился к троице. Поздоровался и сразу отошел к ослам, чтобы осмотреть животных.

— Очень хорошие ослы, сеньор,— сказал Мигель,— очень хорошие, правда, лучше вам не купить и на базаре в Дуранго.

— Это верно,— ответил дядя,— ослы хорошие. Правда, немного подуставшие и немного голодные. Вы, конечно, издалека идете?

— Нет, не слишком, всего два дня пути,— вмешался Игнасио.

Мигель толкнул его в бок и сказал:

— Тут мой друг не всю правду сказал. Сейчас мы в пути два дня. Это так. Но это после последнего дня отдыха. А в самом деле мы в пути уже почти месяц.

— Тогда нет ничего странного в том, что ослы слегка сдали. Ну ничего, мы их снова откормим.

Говоря это, дядя пристально присмотрелся к этим людям, к их одежде. Но старался делать это незаметно — пусть все выглядит так, будто он посматривает на них без всякой задней мысли, чисто случайно, а сам мысленно занят покупкой и перемножает в уме какие-то числа.

— И сколько вы хотите? — спросил он, по-прежнему не спуская с них глаз.

— Ну, я думаю,— начал с улыбкой Мигель, доверительно покачивая головой,— я думаю, двенадцать песо — не слишком высокая цена.

— За всех? — с невинным видом переспросил дядя.

Мигель громко рассмеялся, будто услышав удачную шутку.

— Конечно же, не за всех. Я имел в виду... Двенадцать за каждого...

— Это очень высокая цена,— ответил дядя деловито.— За такие деньги я могу купить их и на базаре в Дуранго.

— Как сказать? — усомнился Мигель.— Там они намного дороже. Пятнадцать или даже целых двадцать песо. И, вдобавок, вам надо будет еще пригнать их сюда.

— Верно,— кивнул дядя.— Но на базаре можно купить какие-то товары и погрузить их на тех же ослов.

Мигель от души рассмеялся:

— Вижу, я имею дело с человеком опытным и знающим толк в торговле, поэтому и не буду упрямо стоять на названной цене. Мое последнее слово, самое последнее — и ударим по рукам, сеньор! — девять песо за каждого. Я понимаю, у вас свои трудности — у нас ведь тоже в этом году долго не шли дожди.

— Девять песо я заплатить не могу,— спокойно проговорил дядя.— Четыре песо и ни сентаво больше.

— Сойдемся на пяти, и ослы ваши,— сказал Мигель, сунув руки в карманы, словно не сомневаясь, что тот ответит согласием.

— Четыре песо — вот мое слово,— спокойно проговорил дядя.

— Вы с меня живого шкуру сдираете, ну ладно, нет счастья в жизни, значит, нет. Но пусть я завтра к утру ослепну, если за такую цену я не продал, а подарил вам ослов.

Говоря это, Мигель переводил взгляд с дяди на его племянника, а потом на своих сообщников. Те закивали и изобразили на лице неизбывную печаль: отдали, мол, только что за бесценок последнюю рубашку.

А дядя тоже кивнул, но с таким видом, будто еще вчера после обеда знал, что купит сегодня ослов по четыре песо за штуку.

Снова подойдя к ослам, он вдруг спросил: --А эти тюки вы что, на своих спинах дальше потащите?

— Да, верно, тюки...— удивленно протянул Мигель и снова посмотрел на своих дружков, но не горделиво, с торжествующим видом, как обычно,— он как бы просил ответить за него или дать толковый совет.

Игнасио понял его взгляд и сказал:

— Тюки мы тоже собирались продать. Продать — и на поезд!

— Это правда,— подтвердил Мигель, словно только что вспомнив.— Они тоже продаются. Вместе с ослами.

А в самом деле они за продажей ослов о тюках совсем забыли.

— Что у вас там? — Дядя опять подошел к ослам и ткнул кулаком в один из тюков.

— Шкуры,— ответил Мигель.— Хорошие шкуры. И еще наша посуда. И потом еще инструмент. А ружье вы у нас, наверное, не купите — оно слишком дорогое.

— А что за инструмент? — спросил дядя.

— Ну, всякий. Лопаты, ломики, кирки, ну, и все такое...

— Откуда у вас такой инструмент? — спросил дядя с деланным безразличием, словно только для того, чтобы продолжить разговор.

— О-о... инструмент... он это самое...— Мигель чувствовал себя неуверенно и даже сглотнул несколько раз. К такому вопросу он не подготовился.

Тут опять вмешался Игнасио:

— Дело в том, что мы работали на одну американскую горнорудную компанию... из тех мест мы и идем...

— Вот именно, все так и есть,— подхватил Мигель, бросив Игнасио благодарный взгляд. Он ему этой услуги никогда не забудет...

— Выходит, вы у этой компании инструмент украли? — сухо поинтересовался дядя.

Мигель широко улыбнулся и доверительно подмигнул ему, будто своему сообщнику.

— Не то чтобы украли, сеньор,— сказал он.— Красть — это не по нашей части. Мы просто не вернули инструмент после окончания работ. Разве кто-нибудь назовет это кражей? Да мы много за него и не хотим — песо два за весь инструмент, а? Лишь бы не тащить его без толку до железной дороги.

— Я, конечно, всех ослов купить не могу,— неторопливо проговорил дядя.— Столько ослов мне ни к чему. Но я велю сейчас созвать соседей. У каждого немного денег найдется, и обещаю вам, что вы легко продадите и ослов, и все остальное. Я уж постараюсь! Присядьте. Хотите воды, сигарет?

Дядя переговорил о чем-то со своим племянником, потом прошел в дом, а тот отправился созывать соседей.

Пришли мужчины. Старые и молодые. В одиночку и парами. Сперва все они заходили в дом дяди и беседовали с ним. Потом выходили, очень внимательно осматривали ослов, потому подолгу не сводили глаз с незнакомцев. Их они разглядывали, может быть, даже с большим вниманием, чем ослов, но, разумеется, старались делать это как можно незаметнее. Бродяги сочли эти взгляды обычным любопытством жителей индейских деревень.

Некоторое время спустя появились и жены, старавшиеся держаться как можно скромнее и незаметнее. Все они привели с собой детей. У некоторых женщин маленькие дети сидели в особым образом завязанном платке за спиной, некоторых несли на руках. А те, что уже бегали, копошились под ногами матерей, как цыплята около курицы.

Наконец собрались как будто все мужчины — больше никто не появлялся. Только несколько женщин неторопливой походкой приблизились еще к дому. И теперь из него вышел дядя. А за ним и те мужчины, что задержались в доме. Другие же, вышедшие раньше и уже осмотревшие ослов, так и остались стоять между животными. Тем самым метисы, сами того не замечая, оказались окруженными. Но внешне все выглядело вполне естественно: ведь индейцы пришли сюда, чтобы выбрать себе ослов.

— Цена, скажу я, не слишком высока,— проговорил дядя.— Но всех нас очень удивляет, почему вы так дешево продаете отличных ослов.

Мигель расплылся в широкой улыбке и объяснил:

— Видите ли, сеньор, нам позарез нужны деньги, поэтому мы и вынуждены расстаться с животными.

— А есть у ваших ослов тавро? — как бы мимоходом поинтересовался дядя.

— Конечно,— ответил Мигель.— У всех одно тавро.

Он оглянулся на ослов, чтобы это тавро разглядеть. Но индейцы стали перед животными так, что никто из бродяг увидеть его не мог.

— И какое же тавро у ваших ослов? — продолжал выспрашивать дядя.

Мигель почувствовал, как земля начинает гореть у него под ногами; его приятели вертелись и так и эдак, чтобы разглядеть тавро. Но индейцы незаметно оттесняли их все дальше от ослов.

Дядя не спускал глаз с Мигеля. А тот с трудом владел собой. Он чувствовал, что близится какое-то событие, которое явится решающим для его будущей жизни. И раз дядя, не повторяя вопроса, не сводил с него испытующего взгляда, Мигель понял, что отвечать на его вопросы придется.

— Тавро... э-э... тавро, ну — круг с чертой под ним. Дядя крикнул мужчинам, стоящим у ослов:

— То ли это тавро, омбрес (Уважаемые (исп.).)?

— Нет! — крикнули в ответ.

— Я перепутал,— спохватился Мигель.— Тавро такое: круг, а над ним крест.

— Нет, не то тавро.

— У меня просто все смешалось в голове,— проговорил Мигель, готовый вот-вот потерять сознание от страха.— Ну, конечно, вот какое тавро: крест, а вокруг него круг!

— Так ли? — спросил дядя.

— Нет,— ответили мужчины.— Ничего похожего.

— Вы же говорили мне,— совершенно спокойно произнес дядя,— будто эти ослы — ваши.

— Они и есть наши,— необдуманно выпалил Игнасио.

— И никто из вас не запомнил тавро. Странно, странно.

— Мы просто не обратили на это внимания,— сказал Мигель, силясь выдавить из себя презрительную ухмылку.

— Видели ли вы когда-нибудь человека,— обратился дядя ко всем присутствующим,— который владел бы ослами и не знал каждого отдельного тавра, даже если животные были из разных стад?

Все мужчины рассмеялись и ничего не ответили.

— Мне известно, откуда взялись эти ослы,— сказал вдруг дядя.

Мигель обменялся взглядами со своими сообщниками, и те принялись зыркать по сторонам, стараясь выискать лазейку, чтобы бежать, прежде чем индеец продолжит свою мысль.

— Эти ослы принадлежали сеньоре Рафаэле Мотилине из Авино, вдове сеньора Педро Леона. И тавро такое: Л и П, связанное с М. Верно я говорю, омбрес? — воскликнул дядя.

И мужчины, стоявшие возле ослов, крикнули в ответ:

— Все как есть! Это самое тавро!

Дядя оглядел сгрудившихся вокруг него соседей и сказал:

— Порфирио, подойди!

Один из индейцев вышел и встал с ним рядом. И теперь дядя проговорил:

— Мое имя — Альберто Эскалона. Я — алькальд этого селения, избранный по закону и утвержденный губернатором. А этот человек, Порфирио,— полицейский в нашем селении.

Когда в здешних местах человек представляется, называя свое звание, и говорит: «Я — алькальд этого селения, а вот это — наш полицейский», трое бродяг сразу сообразили, что рукопожатиям пришел конец. Сейчас они немедленно продали бы весь караван за один-единственный песо, они с радостью продали бы его, лишь бы их выпустили из деревни. Но их явно не собирались выпускать.

И Мигель попытался достать револьвер. Но не обнаружил его в подсумке. В возбуждении он даже не заметил, что Порфирио проделал эту работу вместо него. Конечно, в револьвере было мало проку, потому что он все еще не был заряжен. Однако индейцы этого не знали, и, очень возможно, они и пропустили бы Мигеля, если бы он направил на них оружие.

— Что вам от нас надо? — вскричал Мигель.

— Пока ничего,— ответил алькальд.— Удивляемся, что вы так спешите расстаться с нами и даже об ослах забыли.

— Мы можем взять ослов с собой или не брать их: ослы наши — как захотим, так с ними и поступим! — вышел из себя Мигель.

— С вашими ослами — да. Но они не ваши. Мне их история известна. Месяцев десять или одиннадцать назад сеньора Мотилина продала их трем американцам, собравшимся поохотиться в сьерре. И этих американцев я знаю в лицо.

Мигель хмыкнул и сказал:

— Так оно и было... А у этих троих американцев ослов перекупили мы.

— За какую цену?

— По двенадцать песо за штуку.

— И теперь продаете по четыре? Никудышные вы торговцы.

Индейцы рассмеялись.

— Вы тут мне говорили, что купили их довольно давно,— продолжал копать алькальд.— Как давно все-таки?

Подумав немного, Мигель ответил:

— Четыре месяца назад.

Ему вспомнилось, что он говорил, будто они работали на какую-то горнорудную компанию и от рудника сюда пришлось идти долго.

— Четыре месяца? Странная все-таки история,— сухо заметил алькальд.— Американцев видели всего три дня назад, когда они появились с той стороны гор. Их видели в деревнях. Со всеми ослами, которые вы у них четыре месяца назад перекупили.

Мигель вновь пустил в ход свою доверительную улыбку:

— По правде говоря, сеньор, мы купили ослов два дня назад. У этих самых американцев.

— Это уже больше похоже на правду. Значит, вы купили их у троих американцев?

— Да.

— Но американцев не могло быть трое. Я знаю, что один из них остался в деревне по ту сторону сьерры. Он — доктор.

— Мы их купили у одного американца. У одного из них,— Мигель расчесывал себе лицо и голову.

— И где же вы их купили? — неумолимо продолжал алькальд.

— В Дуранго.

— Этого никак не может быть,— сказал алькальд.— Американец не мог успеть дойти до Дуранго, а если и да — вы не успели бы дойти до нас.

— Мы шли всю ночь.

— Допускаю. Но почему американец продал ослов именно вам: в Дуранго полным-полно другого народа? Я хотел сказать — других покупателей.

Тут вмешался Игнасио:

— А нам откуда знать, почему он продает ослов нам, а не другим? Захотелось, и точка.

— Тогда у вас должна быть квитанция,— опять взялся за свое алькальд.— Квитанция, на которой проставлены цена и вид товара, не то сеньора Мотилина в любое время может затребовать ослов обратно — тавро-то ее.

— Никакой квитанции он не дал,— ответил Мигель.—

Не хотел, видно, оплачивать пошлины за торговую сделку.

— Ну, эти несколько сентаво вы и сами заплатили бы, чтобы получить бумагу о покупке,— сказал алькальд.

— Черт бы вас всех побрал! — Мигель замахал кулаками.— Что вам вообще от нас надо? Мы мирно едем своей дорогой, а вы нас не пускаете. Мы пожалуемся губернатору, и вас сместят, понимаете?

— Нет, это уже чересчур,— алькальд улыбнулся.— Вы являетесь в нашу деревню и собираетесь продать ослов. Мы собираемся купить ослов и договариваемся о цене. Есть же у нас право узнать, чьи ослы и откуда? Не то завтра, к примеру, рано утром сюда придут солдаты и скажут, что мы украли ослов у законных хозяев, а самих хозяев убили. И нас расстреляют.

Мигель повернулся к своим приятелям и многозначительно на них посмотрел. Потом сказал:

— А теперь мы ослов продавать больше не хотим. Даже по десять песо. Теперь мы хотим продолжать свой путь.

— Но инструмент и шкуры вы все-таки могли бы продать,— закинул удочку алькальд.

Мигель ненадолго задумался и, когда ему пришло на ум, что на шкурах-то и инструменте никакого тавра быть не может, сказал:

— Хорошо. Если вы хотите купить шкуры и инструмент... Как вы считаете? — обратился он к своим спутникам.

— Мы не против,— ответили те.— Обойдемся и без них.

— Это ведь ваши вещи? — спросил алькальд.

— Конечно,— сказал Мигель.

— А почему американец не продал шкуры в Дуранго? Зачем вы таскаетесь с ними по дорогам? Не станете же вы на ослах возить воду в реку?

— В Дуранго были низкие цены, мы хотели дождаться, когда они поднимутся.

Мигель начал прохаживаться туда-сюда, насколько ему это позволяли собравшиеся вокруг индейцы.

— Американец пошел на поезд голым, что ли? — неожиданно повернул разговор алькальд.

— Это вы насчет чего? — Мигель побледнел.

— На вас его сапоги, а на нем — его брюки. Почему же никто из вас не надел его рубашки, ведь она была еще целая? По сравнению с тем рваньем, что на вас, она была все равно что новая.

Мигель промолчал.

— Так почему никто из вас ее не взял? — повторил алькальд.— Я могу сказать вам, почему вы этого не сделали.

Ни Мигель, ни оба его дружка не стали дожидаться объяснений алькальда. Вдруг каждый из них набросился на стоявшего ближе всех индейца. Для тех это было настолько неожиданным, что они на какие-то мгновения растерялись. Бродяги прорвали кольцо, выбежали на главную деревенскую улицу — и дай бог ноги!

Но алькальд сделал какой-то знак, и мгновения спустя индейцы, вскочив на своих лошадей, с гиканьем поскакали за беглецами. Они даже не стали их седлать, только накинули уздечки.

Бандитам недалеко удалось убежать. Индейцы схватили их у одного из последних домов своей деревушки. Спеленав их лассо, потащили обратно на деревенскую площадь.

— Сейчас мы пойдем искать американца и спросим его, по какой цене он продал вам ослов. И почему это он разделся догола, чтобы подарить вам свои сапоги и брюки. И еще привезем рубашку, которая никому из вас не сгодилась.

Бродяг связали по всем правилам и оставили троих индейцев охранять их. Каждый из них уселся напротив «своего» бандита, положив на колени мачете.

Остальные мужчины оседлали лошадей и отправились в путь. Среди них были и алькальд с Порфирио.

В этих местах вряд ли кто-нибудь сумеет путешествовать долгое время, не обратив на себя никакого внимания. Даже если он попытается объезжать стороной все селения и не сталкиваться с людьми, всегда найдутся глаза, которые его увидят. Сам он обычно не подозревает, что за ним наблюдают. Едущие ему навстречу свернут с дороги задолго до того, как он их увидит, схоронятся в кустах, дадут ему проехать мимо и не выйдут, пока он не исчезнет из вида. Его рассмотрят от и до, а он даже не догадается, что его наружность кому-то известна с головы до пят и что через несколько часов целая деревня узнает, как он выглядит и какой груз везет.

Всадники выбрали путь, по которому шел Доббс, а не тот, по, которому к ним заявились бродяги. На лошадях, налегке, они уже к полудню оказались там, где Доббс остановился, чтобы передохнуть. Найти это место оказалось проще простого.

Индейцы просто проследили следы каравана, который вел Доббс, и таким образом обнаружили то место, где он остановился в тени деревьев. А так как никаких следов американца за пределами стоянки не обнаружилось, то и сам он должен был находиться только здесь. И поскольку бродяги-метисы закопали его не слишком глубоко и следы замели не слишком тщательно — дождя тоже не было,— индейцы нашли могилу Доббса через несколько минут.

— Обвинить в убийстве можно только лишь в том случае, если найден труп и его можно предъявить подозреваемому,— сказал не так давно Мигель.

Он, безусловно, был прав.

Труп был найден, и, так как эти трое бандитов с большой дороги завладели имуществом убитого, не имея никаких доказательств, что имущество это перешло к ним законным путем, судьба их была предрешена.

Алькальд секунду смотрел на труп, прежде чем проговорил:

— Мачете.

После этого индейцы стянули с туловища Доббса рубашку, которую передали алькальду, и снова закопали труп. Прежде чем начать копать, они обнажили головы. А потом, засыпав могилу, которую они углубили, хотя, кроме мачете, ничего под рукой не оказалось, они еще постояли некоторое время с непокрытыми головами. Они не молились, но глядели на холмик над могилой, опустив головы.

Большинство еще стояло перед могилой, когда алькальд подошел к ближайшему дереву. Срубил мачете тоненькую ветку и разрубил ее на две части. Потом связал их таким образом, чтобы получился крест, и ткнул в рыхлую землю над могилой.

На другой день индейцы вернулись в свою деревню. Алькальд показал молодежи и старикам рубашку. Увидев ее, все только пожали плечами.

Двое мужчин тем временем поскакали в ближайший участок конной полиции. Примерно в полдень полицейские появились. Инспектор, осмотрев задержанных, сказал алькальду:

— За поимку этого обещана награда. По-моему, триста песо... или двести пятьдесят. Точно не помню. У него на совести еще двое убитых^ А эти проходимцы наверняка одной с ним группы крови. Награда за поимку причитается вам, сеньор, вам, Порфирио, и остальным мужчинам селения. Что вы намерены делать с ослами и багажом?

— Завтра утром доставим хозяевам,— ответил алькальд.— Один из них доктор, он живет там, по другую сторону горы. Мы хотим, чтобы он и в нашей деревне с неделю погостил. Когда он получит свои вещи, ему незачем будет так торопиться.

И трое бандитов были переданы в руки полиции. Их повели не на лассо. Просто они ковыляли впереди группы конных стражей порядка. Вот рубашка, вот брюки, вот там сапоги, а вот ослы, вот тюки, и вот тут крестик на могиле. Так что судебное заседание вряд ли состоится и белых перчаток никто надевать не станет. В таких случаях государство раскошеливаться не любит. Деньги имеет смысл поберечь для более серьезных дел.

Говард стал человеком, у которого неожиданно оказалась уйма дел. Наслаждаться отдыхом, как он рассчитывал, ему не удалось. Ведь он превратился в знаменитого чудо-доктора! Индейцы, живущие в высокогорье, все очень здоровые и достигают возраста, который европейцам кажется сказочным. Они беззащитны лишь против «привозных» болезней. И хотя большинство из них отличается завидным здоровьем, они тем не менее страдают от болезней и болячек, которых у них нет и в помине. Они так долго внушали себе, будто где-то эти болезни подцепили, что и вправду начинают чувствовать недомогание. Стоит им рассказать о какой-то болезни и описать ее симптомы, то не пройдет и трех дней, как они ею заболевают. По этой самой причине врачи и церковники в этой стране так процветают.

Пришла, например, к Говарду одна женщина и допытывается, почему у нее есть вши, а у соседки их нет. Что Говард может ей прописать? Мазь от вшей была бы наилучшим средством. Но как только баночка иссякнет, вновь возникает вопрос: «Почему у меня вши, а у соседки нет?» Будучи истинным знахарем, Говард помог ей очень просто. Он сказал:

— Это оттого, что у вас, прекрасная, здоровая кровь, которую любят вши, а у соседки вашей кровь плохая и больная.

После чего явилась, конечно, соседка, пышущая здоровьем женщина, и потребовала, чтобы Говард прописал ей средство против ее плохой, больной крови. Попади она в город к ученому эскулапу, тот прописал бы ей «сальварсан», хотя ничего похожего на болезни, при которых это лекарство помогает, у нее и в помине не было. Однако кто-то распустил слух, будто «сальварсан» очищает кровь, и люди поверили...

И врачи выписывают рецепты.

У Говарда никакого «сальварсана» под рукой нет. Как и никаких других лекарств. И поэтому он рекомендует: «Пить горячую воду, каждый день по два литра». Чтобы разнообразить свою рецептуру, рекомендует пить то два, то полтора, то литр семьсот пятьдесят граммов; и еще: горячую воду с лимонным соком, или с апельсиновым, или с настоем какой-то травы или корня, когда был уверен, что их употребление внутрь никакого вреда принести не может.

И к удивлению тех, кто не знает о целебной силе воды, мужчины, женщины и дети, осаждавшие чудо-доктора, выздоравливали все до одного. Так они, по крайней мере, утверждали. Когда такой больной убежден, что он поправился, он действительно здоров.

А против других болезней, когда люди жаловались, будто «смерть ну прямо под самую кожу заползла», будто она совсем-совсем близко, ее чувствуешь, стоит только притронуться к коже,— Говард прописывал горячие компрессы. И в виде исключения, иногда — холодные компрессы. На голову, на затылок, на ладони, на запястье, вниз живота, к ступням, куда только можно! И опять же все выздоравливали. Смерть уползала из-под кожи, потому что ей становилось то чересчур жарко, то слишком холодно, смотря какие компрессы прописывал Говард.

С переломами рук и ног, с вывихами и растяжениями люди справлялись сами. Тут им никакой врач не указ. Помощи при родах от Говарда тоже не требовалось. Прекрасно обходились и без него.

Слава Говарда росла с каждым днем, и, будь у него больше любви и предрасположенности к жизни среди детей природы, он мог бы прожить здесь в мире и благоденствии до конца своих дней. Однако он каждый божий день думал об отъезде. Самые разнообразные мысли относительно Доббса и Куртина приходили ему в голову: сдадут ли они, как положено, его добро и вообще — как они добрались до железной дороги? Он утешался тем, что сам им ничем помочь не в состоянии и вынужден всецело положиться на их ловкость и честность.

Однажды утром в селение прискакал индеец и принялся расспрашивать, где живет знаменитый доктор. Сначала он переговорил с хозяином первого дома, куда постучался, а потом они вместе пошли к Говарду.

Местный индеец сказал:

— Сеньор, вот человек из одной деревни, что по ту сторону горы. Ему хочется рассказать вам одну историю.

Индеец уселся, свернул себе сигарету, закурил и приступил к рассказу:

Рисунки П. Павлинова

— Ласаро был в лесу, выжигал древесный уголь. Он у нас угольщик. Было это ранним утром. Тут он увидел что-то ползущее по земле. А когда присмотрелся, понял, что это ползет белый человек, вот кто. Он был весь в крови и совсем уже не мог ползти. Ласаро дал ему напиться. Потом бросил свои уголья, как есть, посадил белого человека на своего осла и привез в свою деревню.

Когда он положил его дома на мат, тот был мертв. Но тут в дом зашел сосед, осмотрел белого и сказал: «Он не совсем еще мертв. Он просто очень болен или очень ослабел. Пусть Филомено скачет к белому чудо-доктору, потому что у Филомено есть лошадь, а на осле туда скоро не доберешься».

Филомено — это я, сеньор. У меня быстроногая хорошая лошадь. Я прискакал к вам. Вы сможете помочь больному белому человеку, только если сразу же поедете со мной.

— А как выглядит этот белый человек? — спросил Говард.

Филомено описал его настолько подробно, будто стоял рядом с ним, и Говард понял, что речь идет о Куртине.

Он без промедлений собрался в путь. Его хозяин и трое других отправились вместе с ними.

Скакать пришлось долго, дорога оказалась весьма утомительной. Когда они прибыли на место, Куртин уже понемногу приходил в себя и крайняя опасность миновала. Жителям деревни, ухаживающим за ним, он объяснил как можно короче, что по дороге в город в него стреляли — а кто, он не знает. Куртин не хотел, чтобы они бросились бы в погоню за Доббсом и сдали его в полицию — тогда бы все пропало.

— Этот грязный тип хладнокровно выстрелил в меня,— сказал Куртин Говарду,— потому что я отказался разделить с ним твое добро. Он все устроил так, будто вынужден был обороняться. Но я-то сразу понял, куда ветер дует. Я, конечно, мог бы сразу согласиться с разделом твоего имущества, а потом в городе навести в делах порядок. А что, если бы ты догнал нас раньше? Поверил бы ты, что я не собирался тебя обмануть? Скорее всего не поверил бы, что я согласился на раздел для вида... Он влепил мне пулю в левый бок и оставил подыхать в лесу. Но у меня два пулевых ранения, а я помню только об одном выстреле... Знаешь, временами я думаю, что этот мерзавец вернулся потом, когда я уже был без сознания, и влепил мне вторую, чтобы довести хорошее дело до самого конца.

— Значит, этот парень все присвоил? — спросил Говард.

— Вот именно.

Старик на некоторое время задумался. А потом проговорил:

— Вообще-то сволочью он не был. Я считаю, скорее он был честным парнем. Плохо, что случай заставил вас остаться один на один. Это дьявольски сильное искушение — при таком количестве золота идти целыми днями по темным тропинкам глухого леса и знать, что рядом всего один человек! Этот темный лес подстрекает и подзуживает, орет и шепчет без конца: «Я никому не проболтаюсь, такого случая у тебя больше не будет, а я буду нем, как гробница!» Будь я ваших лет, не знаю, сколько дней я сопротивлялся бы такому соблазну. Ведь дело всего лишь в секунде, в одной-единственной секунде, в ней одной. А прикинь-ка, сколько таких секунд в сутках, в двадцати четырех часах. Одна секунда — и все понятия молниеносно сместились, и, прежде чем эти понятия станут на свои места, кто-то уже выстрелил. И тогда обратного пути нет, сделанного не переделаешь.

— У этой сволочи совести нет, вот и все,— сказал Куртин.

— Совести у него столько же, сколько у нас всех. Когда неоткуда ждать обвинителя, она молчит, как пустая бутылка из-под виски, которая валяется в пыльном углу. Совесть оживает, когда ее чем-то растревожишь, растормошишь, запугаешь. На это и существуют каторжные тюрьмы, палачи, ад небесный. Есть совесть у наших поставщиков оружия, которые набивали мошну, помогая уничтожать народы Европы? А была ли совесть у мистера Вильсона, который позволил убить пятьдесят тысяч наших парней, потому что Уолл-стрит опасался за свои денежки, а фабриканты оружия не желали упускать еще более выгодных заказов? Что-то мне ничего об их совести слышать не доводилось. Нам одним, мелочи пузатой, полагается иметь совесть, остальным она ни к чему. Вот сейчас, когда наш приятель Доббс узнает, что он сделал всего полдела, совесть его оживет. Нет, милый друг, ты насчет совести брось, я в такие игры не играю. Я в нее не верю. Нам теперь об одном позаботиться надо: отнять у него то, что по праву принадлежит тебе и мне.

И когда Говард объяснял своим хозяевам, что должен теперь заняться поисками каравана — Куртин-то болен! — индейцы с его отъездом согласились, хотя столь скорая разлука их сильно огорчила.

На другое утро Говард был готов к отъезду. Но друзья-индейцы одного его не отпускали. Они решили сопровождать Говарда до самого города, чтобы его не постигла судьба Куртина. И все оседлали своих лошадей.

Они успели доскакать только до ближайшей деревни, как встретились с индейцами, которых возглавлял алькальд,— те как раз сегодня собирались вернуть Говарду его вещи и ослов.

— А где же сеньор Доббс, американец, который вел этот караван в Дурнаго? — спросил Говард, оглядев всю группу и не обнаружив Доббса.

— Он убит,— спокойно сказал алькальд.

— Убит? Как же? — чисто механически спросил Говард.

— Тремя бандитами, которых вчера арестовали солдаты.

Говард поглядел на тюки, и они показались ему подозрительно съежившимися. Бросившись к одному из ослов, разрезал свой тюк. Шкуры на месте все до одной, а мешочков нет.

— Нам нужно догнать бандитов! — воскликнул он.— Я должен кое о чем их расспросить!

Сопровождавшие его индейцы были с этим согласны. Караван направили в ту деревню, где лежал Куртин. А все остальные поскакали вдогонку за солдатами и уже на следующий день догнали их.

Алькальд представил офицеру Говарда как полноправного хозяина ослов и тюков, и Говард без всяких проволочек получил разрешение допросить бандитов. Как они убили Доббса, его не интересовало — алькальд достаточно подробно все объяснил. Он хотел лишь узнать, где мешочки.

— Мешочки? — переспросил Мигель.— Ах да, эти маленькие мешочки... мы их все высыпали! В них был один песок, чтобы шкуры весили потяжелее.

— И где же вы высыпали мешочки? — поинтересовался Говард.

Мигель рассмеялся:

— Откуда я знаю! Где-то в кустах. Один мешочек здесь, другой там. Темно было. И той же ночью мы пошли дальше, чтобы успеть на поезд. И никаких зарубок не оставили, где их высыпали. Песка везде хватает. Нагнитесь и возьмите. А если вам нужен тот самый песок — может, вы где пробы брали,— то сомневаюсь, что вы найдете на том месте хоть песчинку. Позапрошлой ночью дул страшный ветер. И даже если бы я точно помнил, где мы эти мешочки опорожнили,— он все сдул. За одну-единственную пачку табака я сказал бы вам, где это было. Но я не помню, так что даже на табачок не заработаю.

Говард не знал, что и сказать. Все, что он передумал и перечувствовал за одну эту последнюю минуту, вызвало у него такой неистовый хохот, что все солдаты и индейцы просто вынуждены были рассмеяться, хотя и не понимали, над чем смеются, в чем соль шутки. Но Говард смеялся настолько искренне, от всей души, что заразил своим весельем всех. Он швырнул бандитам пачку табака, поблагодарил офицера, попрощался с ним и вместе со своими друзьями повернул обратно...

— Все в порядке, мой друг! — сказал Говард, присаживаясь на край кошмы, на которой лежал Куртин.— Золото вернулось туда, откуда ушло. Эти великолепные подонки приняли его за обыкновенный песок — мы, мол, собирались обмануть в городе скупщиков шкур при взвешивании и потому положили песок в шкуры. И эти бараны все наше золото высыпали. А где, не помнят — темно было. Об остальном позаботился позапрошлой ночью ураган. Весь металл, из-за которого мы промытарились десять месяцев, мы могли бы вернуть за пачку табака, но увы...

И он опять расхохотался, да так, что пришлось даже согнуться — живот заболел.

— Никак не возьму в толк, как ты можешь еще смеяться? — проговорил Куртин с обидой в голосе.

— А я не понимаю тебя,— сказал Говард и рассмеялся еще раскатистее.— Если ты при таком повороте дела не хохочешь так, что чуть не лопнешь, значит, ты не понимаешь, что такое хорошая шутка,— и тогда мне тебя жаль. Эта шутка, например, стоит десяти месяцев работы. И он снова рассмеялся, и по его щекам потекли слезы.

— Меня они здесь объявили чудо-доктором,— Говард не переставал смеяться, и в горле его булькало,— и на огромных пространствах я куда более знаменит, чем лучший врач Чикаго. В тебя дважды стреляли, ты дважды убит, а все еще жив, а наш добряк Доббс настолько потерял голову, что ему нечего и браться искать ее — без нее! А все из-за денег, которые принадлежат нам и которые находятся неизвестно где, и вдобавок стоят дешевле, чем пачка табака за тридцать пять сентаво.

И лишь теперь рассмеялся и Куртин. Хохот, похожий на рычанье, так и рвался из него, как все время перед этим из Говарда. Но старик прикрыл ему рот ладонью:

— Не так громко, старина, не то еще надорвешь легкое. А оно тебе пригодится, без него нам с тобой до Тампико не добраться. Насчет поезда... у нас ничего, наверное, не выйдет. Придется нам возвращаться верхом на осликах; остальных придется продать, чтобы нам, горе-миллионерам, купить на дорогу хотя бы какой-то еды...

— А вообще — как нам быть дальше? — спросил он Куртина несколько погодя.— Я вот о чем подумываю, а не остаться ли мне у них врачевателем навсегда? Мы могли бы заняться этим делом вместе с тобой. Одному мне все равно не справиться. Мне нужен помощник. А я тебе за это все мои рецепты завещаю. Они полезные, ты мне верь!

Говард вывернул все тюки и шкуры наизнанку и в одном из тюков обнаружил невысыпанные мешочки. Либо их не заметили, либо один из бандитов, присвоивших себе эти тюки, поленился развязать тюк, отложив это на потом, когда не будет такой спешки.

— Это нам хватит на... на что? — вслух размышлял Говард.

— С кино ничего не выйдет? — спросил Куртин.

— Нет, на это не хватит. Я вот что думаю... а как насчет маленького магазинчика деликатесов и консервов?

— Где? В Тампико? — Куртин даже приподнялся.

— Конечно. А где же еще? — удивился Говард.

— Но когда мы были в Тампико, помнишь, разорились хозяева четырех больших магазинов деликатесов.— Куртин счел важным напомнить об этом старику.

— Ты прав,— согласился Говард.— Но то было почти год назад. Может, за это время что-то изменилось и нам немного повезет.

Подумав недолго, Куртин сказал:

— Твое первое предложение мне все-таки больше по душе. Попробуем хотя бы первое время прожить как врачи... или знахари... По крайней мере, едой и жильем будем обеспечены.

— Давай перебирайся в мою деревню,— предложил Говард,— увидишь все собственными глазами и убедишься. Ты, мой мальчик, шляпу передо мной снимешь, когда увидишь, какая я уважаемая и почитаемая личность. Несколько дней назад они собирались уже избрать меня в совет старейшин. Я, правда, не разобрался, чем там придется заниматься.

В этот момент появился один из гостеприимных хозяев Говарда.

— Сеньор,— обратился он к старику.— Нам пора в путь. Только что сюда прискакал человек из вашего селения. Говорит, собралось много людей, и все хотят видеть доктора. Отсутствие доктора их крайне беспокоит. Поэтому нужно отправляться немедленно.

— Ты сам все слышал,— сказал Говард, подавая руку Куртину.

Куртин улыбнулся и проговорил:

— Думаю, дня через три я смогу навестить чудо-доктора.

Говард не успел ему ответить. Индейцы обступили его и усадили на лошадь. И вот они уже скрылись из вида.

Перевел с немецкого Е. Факторович

Рубрика: Роман
Просмотров: 5064