Бурый призрак Чукотки

01 декабря 1988 года, 00:00

Рисунок Е. Флеровой

III

Над низкой чертой прибрежной тундры и прозрачной ломаной линией дальних гор выросла черная туча. Ветер рвал от нее куски и тащил тоже на восток. Черные полосы-следы от этой тучи, пахнущие непонятно и оттого тревожно, можно зимой увидеть далеко во льдах. На берегу, под тучей, лежали цепочки продолговатых, похожих на выброшенные штормом многолетние льдины, предметов. Они, как и льдины в солнечный день,, были окрашены в синий, розовый, зеленый цвета. Это — ным-ным, человеческое поселение.

Умка иногда приходил к человеческому жилью. Случалось это в годы, когда у берегов скапливался толстый лед и пропадала нерпа. А вблизи человеческих жилищ всегда можно насытиться хоть и необычной, невкусной пищей, но все же дающей возможность протянуть до лучших времен. Люди, особенно человеческие дети, прибегали смотреть на Умку, но были добры и не прогоняли его. Гораздо лучше у человеческих одиночек на берегу Анкы — моря. У их жилищ почти всегда есть нежная, ни с чем не сравнимая Мэмыль. В крайнем случае Лыгиннээн — голец.

Поселок проплыл мимо и растаял на западе. Косо сыпали снежные заряды. Окончив свой танец победы, Умка насытился и уснул рядом с добычей. Разбудил его тревожный рев моржих, вопли чаек и резкий запах. Льдина приближалась к песчаной косе, окаймленной белой прибойной полосой и вытянутой далеко в море. Посреди косы возвышался темный бугор. Умка встал и покрутил головой, принюхиваясь. Запах шел от бугра. Хватая кислый запах и разглядывая бурый бугор, Умка определил — Рьэв. На мелководье, с замытыми в песок головой и брюхом, лежал кит. Заслышав рев моржей, по спине его суетливо забегали песцы.

Несколько раз в долгой жизни Умке встречались выброшенные морем на побережье старые или умершие от ран киты. И всегда вокруг них собиралось тундровое зверье и птицы. Зимой хозяйничали белые медведи, песцы, росомахи. Весной наведывались волки. Все звери в округе были тогда сыты и ленивы, приносили большое потомство. А песцы жили прямо в туше, прогрызая многочисленные норы. В Годы Кита звери, питавшиеся им, переставали бояться человека: были до того смазаны жиром, что их мех терял всякую ценность, и профессиональные охотники только бессильно ругались на судьбу.

Миновав косу с тушей кита, вереница льдин по широкой дуге, подчиняясь течению, образованному косой, направилась на северо-восток. Берег исчез вдали, постепенно течение слабело, и ветер снова понес льдины на восток, в широкие ворота пролива Лонга.

Умка отъедался и отдыхал. Под стеной тороса он вырыл небольшое углубление и, лежа там, сквозь сытую полудрему наблюдал, как мимо проплывали далекие берега земли, как горы становились все ниже и наконец исчезли совсем. Только темная полоска суши приближалась и удалялась, постепенно обозначая нутэскын, Землю и заливы, которыми оканчивался Анкы — океан.

Но вот прилетел ветер и повернул льды на юг. Снова почти вплотную приблизился берег, загроможденный высокими крутыми горами. Пролив, разделяющий материки, вереница льдов миновала всего за одну ночь. Могучее течение подхватило льды и понесло на юго-запад.

Вода теплела с каждым днем и усиленно точила «судно», где находился Умка. Обломок уменьшался на глазах. Качка стала ощутимее, волны перехлестывали край, и Умка оттащил добычу подальше.

Как-то утром моржихи потолкали в воду детенышей, прыгнули следом и поплыли к полоске земли на горизонте. Это было зимнее пастбище Энмыльын, уже на южном побережье Чукотки.

В один из дней ветер усилился и волны стали высокими, как фонтаны, выбрасываемые китами. Торос долго скрипел и стонал, а потом двинулся на край льдины. Умка едва успел отскочить. Торос толкнул остатки старого Кэглючина в воду, а затем рухнул и сам. Льдина, освобожденная от огромной тяжести, чуть подвсплыла, валы теперь перехлестывали ее реже, зато негде стало прятаться.

Поверхность льдины превратилась в скользкую площадку. Умка отбежал на середину, где качка ощущалась меньше, растопырил лапы, стараясь удержаться на месте, и глянул кругом. Совсем недалеко воду взрезал высокий темный треугольник. За ним второй, третий... Касатки! Существа, наводящие ужас на всех живущих во льдах и океане!

Плавники замелькали вокруг льдины и полетели к месту, где упал Кэглючин. Одна хищница, разворачиваясь, скользнула рядом. На Умку глянул пронзительный рыжий глаз, мелькнул темный, с белой рябью, бок. Умка ощетинился, но касатка рванулась к пирующей стае. Волны в том месте забурлили, над водой повисли протяжные высокие вопли. Умка смотрел, как быстро исчезали остатки его добычи в глотках огромных морских существ. И не заметил, как за спиной, в той стороне, куда плыла льдина, в просветах между волн обозначился низкий берег.

Касатки расправились с Кэглючином и повернули к льдине. Окружив ее, они запрыгали, почти целиком выскакивая из воды. Стоя какие-то мгновения на хвосте, они были выше Умки почти в три раза. Рассмотрев новую добычу, одна из хищниц нырнула подо льдину и толкнула ее спиной. Следом толкнула вторая. Льдина, потеряв волновой ритм, заходила ходуном. Умка старался удержаться посредине и не съехать в воду. Его когти и клыки, его невероятная сила — ничто против зубов стаи этих безжалостных убийц. Там, дома, в полярных льдах, он не раз наблюдал, как касатки вот такими толчками сбрасывали в воду нерп и лахтаков, а если лед был тонок, просто с разгона проламывали его рядом с ничего не подозревающим животным.

Беспорядочные вначале толчки постепенно обрели ритм и переместились в одно место. Край льдины стал задираться вверх. Умка, отчаянно вонзая когти в лед, пытался удержаться, а когда все же заскользил, льдина неожиданно выровнялась, попрыгала на волнах и мягко вошла во что-то вязкое. Умка огляделся. Его «корабль» стоял на мелководье, совсем недалеко лежала песчаная полоска, а дальше начиналась прибрежная тундра. Умка несколькими прыжками перемахнул песчаный пляж, выскочил на невысокий обрывчик и помчался по коричневым мягким кочкам тундры к невысоким пологим дюнам...

Однажды руководство совхоза разрешило нам провести новогодние праздники на центральной усадьбе. Когда в субботу утром мы приехали туда, то застали необычный переполох. По поселку живописными группами шастали здешние мужики. На каждом меховая одежда, у пояса нож в ножнах, за спиной оружие, да все нарезное.

— В набег собираются? — вслух подумал я.

— А мне с ними? — загорелся сын.

— Да это же любители,— засмеялся водитель вездехода.— Вечером после работы капканы не пойдешь проверять — темень. Вот и ждут субботы.

Через полчаса охотники рассосались среди торосов, и в поселке воцарилась тишина.

Но прошло часа два, и тишина лопнула. Вначале под окнами загремели возбужденные голоса, потом захлопали двери. Мы вышли на улицу. Там уже собралась изрядная толпа, окружившая трех любителей. Над ней висел тревожный гомон:

— Господи, во страсть-то!

— ...Ага. Толик за торос поворачивает, а там...

— Не, пусть сам расскажет.

— А чего — сам? Не веришь? Иду вокруг тороса, за которым капкан был, а он навстречу: «Гу-у-ух!» На задних лапах стоит, ростом поболе двух людей. В руке цепь...

— В че-ем?

— Ну, в этой... в лапе. А в капкане песец болтается. Во-от такой, с хорошую лису, в цвет тороса, с голубинкой — раньше таких не встречал...

— Ну, самое время разглядывать голубинку...

— Да насчет песца врет — охотник же. А медведь — четыре метра... Гм... Может — белый?

— Сам ты белый! Бу-урый, в том и суть! Глаза горят, пасть... что вон то ведро!

— Бурый! — уверенно подтвердил второй любитель.

К вечеру поселок зажужжал — во льдах бродит Кадьяк. Да и действительно: кто в глухую полярную ночь может разгуливать среди торосов в десятке километров от берега? Белый отпал по цвету и еще одной интересной детали: он не промышляет песца. Охотники-профессионалы не единожды рассказывали, что, разоряя их снасти на берегу, белый медведь всегда выбрасывал песца, если он там находился, в сторону, а приманку поедал.

Обычный бурый медведь-шатун во льдах — явление редкое, но встречается все же в кое-каких рассказах, ведущих свое происхождение из прошлых времен. Однако он сейчас не подходит по основному признаку — размеру. А следы в торосах даже через несколько часов проверять бесполезно.

Может показаться странным, что любитель, видевший зверя почти нос к носу, не запомнил многих характерных деталей его фигуры. Но, во-первых, была середина полярной ночи. А во-вторых, в сумерках от растерянности и страха дай бог ухватить одну-две черты, наиболее необычные. В данном случае любителя ошеломил рост зверя и капкан с песцом в лапах. Может быть, опытный натуралист и успел бы засечь кое-какие характерные видовые признаки, но судьба послала встречу, как она и делает это почти всегда, дилетанту.

Утром в воскресенье поселок вынес уже безоговорочное суждение: во льдах Кадьяк! Теперь весть покатится по всему побережью, обрастая «подробностями» в устах каждого пересказчика. Через год мы на перевалбазе услышим ее от заезжих буровиков: «Нерпу вместе с капканом в пасть, потом капканом плюнул в торос, аж тот рассыпался, и пошел в туманы...»

— Зачем бурому медведю зимой в торосы? — спрашивали немногочисленные сомневающиеся.

— А зачем на остров Ратманова птичка колибри залетела? Может, этому Михаиле на его острове житуха — не дай бог. Вот и пошел искать, где лучше.

— Грязный Умка,— высказался оленевод Номыльгын.— Любит везде ходить.

— Да слушай ты их,— махнул рукой любитель и снисходительно поморщился.— Питычи как-то байку сказывал: волки весной превращаются в касаток и до осени плавают в море, а потом опять на сушу. Верить, да?

— А правду рассказывал дедушка Питычи про волков? — спросил сын.

— Это сказка, но, возможно, она основана на фактах. Волков действительно весной и летом редко увидишь в тундре.

— Они осенью прибегают.

— Вот. Пропадают весной, а в это время у берегов океана на чистой воде появляются касатки. Те и другие живут стаями, похожи по охотничьим повадкам. А волков еще и во льдах замечают ранней весной. Вот люди сложили эти факты и придумали чудесное превращение, которое все хорошо объясняло.

— А куда волки летом убегают?

— Никуда. Просто становятся осторожнее — ведь у них дети. И природа помогает им в это время жить незаметно: леммингов много появляется, мышей. Волки совсем перестают рыскать, им вполне хватает еды рядом с домом...

— А вы заметили — споры насчет Кадьяка только приезжие принимают всерьез? — подметила жена.— А чукчи спокойны. Вон Аннелё даже похихикивает. Им больше можно верить.

...Умка брел по вереницам болот, пересекал многочисленные ручьи, переплывал озера. Голода он не испытывал: кругом лоснились поля морошки и голубики. Отдыхая на вершинах увалов, Умка разглядывал незнакомые тени. Словно живые, они расползались, заполняя пространство жидкой и беспросветной мглой. В такие мгновения медведю начинало казаться, что его родной мир пропал окончательно...

Однажды Умка лег на невысоком бугре. Этот день был какой-то тревожный. Дважды его поражало непонятное головокружение, в воздухе висели какие-то не слышимые ухом, а улавливаемые непосредственно сознанием тягучие монотонные звуки. Концы их тянулись в пространство, и Умка водил головой, пытаясь определить источник их возникновения. Постепенно появилось предчувствие какого-то необычного события. Взбудораженный зверь поднял голову и, уставив взгляд в недвижные тучи, протяжно заскулил, жалуясь на одиночество и безысходность. Жалоба опустошила его, Умка опустил голову, и в этот момент в ней полыхнул яркий, разрушающий туманные видения, взрыв. Зверь оцепенел. А таинственный щелчок пронзил не только сознание зверя, но и небо, и землю, и воды. Лениво висевшие тучи встрепенулись и потекли на юг. Клубы их стали таять, наливались мерцанием. Сквозь них проступало серое вечернее небо, и сознание Умки целительно уколол лучик недвижно и вечно висящей над головами Унпэнер, Путеводной Звезды. Он поправил неведомые нам разладившиеся струны, провел по ним длинным волновым смычком, и в голове зверя зазвучал древний знакомый мотив, изначально бродящий среди льдов Анкы, Великого Северного Океана. Заскрипели льды, завизжали в ломаных громадах порывы ветра, зашуршала поземка, и услышался голос полярной странницы, белой чайки:

— Ви-и-ирр-ирр!

Давно утерянные звуки возникли только в голове, но аккорды их разорвали путы оцепенения и заставили Умку очнуться. Он открыл глаза и

увидел не усыпанное звездами темно-синее небо, а далеко-далеко повисший над горизонтом глубокий черный провал. Незримые нити, сочившиеся из той бездны, подняли Умку. И в миг, когда он встал, черная пустота вспыхнула сверкающим зеленым сиянием. Из нее взвились огромные светлые столбы, раскинули прозрачные полотна, и над далеким северным краем тундровой пустыни, разбрасывая путеводные нити магнитных волн, зарокотала музыка первого предзимнего полярного сияния. Она завладела сознанием Умки и властно повлекла к далекой родине, указывая путь и вселяя надежду.

IV

Зоотехник Костя Шинкунов только что вернулся в ярангу после суточного дежурства, стянул ситцевую камлейку, сбросил кухлянку и вышел на улицу чуть остыть. Подошла Къэли, лохматая рыжеватая оленегонка, принадлежащая бабушке Тэгрэт, хозяйке яранги, к которой определили на постой молодого зоотехника, дружелюбно потыкала носом в колено.

— Етти, здравствуй! — Костя потрепал собачий загривок.

Къэли недавно ощенилась и была, как заявила Тэгрэт, в декрете. Говорят, одна из лучших оленегонок в бригаде.

— Как дела декретные? — спросил Костя.

Къэли мотнула хвостом, сунулась носом в ладонь, глубоко вздохнула: да ничего дела, вот вожусь с потомством.

Из-под ее брюха выкатились три щенка и, крутя хвостами, весело запрыгали вокруг ног Кости. Здоровые, упитанные. Их было в помете семь. Но это — рабочие собаки, потому в бригадах ведется жесткий отбор. Через несколько дней старый Окот забрал выводок и отнес от матери на несколько метров. Щенки подняли скулеж, затыкались носами, поползли в разные стороны. Один враз направился к матери, минутой позже еще два повернули туда же. Окот одобрительно покивал им, остальных собрал и унес...

За спиной скрипнул снег.

— Экэйгын,— сказала Тэгрэт.— Скоро пурга начинается. Пойдем, Костя, чай пить, кушать надо, отдыхать.

Они вернулись в ярангу.

Полог грела и освещала свеча в высоком подсвечнике, на небольшом ящичке стояло уккэм, блюдо с едой: миска дымящейся вареной оленины, чашка бульона, галеты, масло, сахар. Сбоку пыхтел еще не успевший успокоиться после очага чайник. За меховой стенкой полога раздались тонкие голоса:

— Етти, эпэкэй!

— Заходите, заходите,— приветливо отозвалась Тэгрэт.— Садитесь...

Костя хлебнул бульон. Вку-у-усен... Это пацаны пришли из соседних яранг. Как и во всем мире, чукотские дети любят сказки, а бабка — мастерица. Иногда такое заплетет, аж у него, зоотехника, уши до плеч отвиснут...

— Какомэй! — приглушенным хором удивились за стенкой дети.

«Ну, бабуля, кажется, в своем репертуаре,— подумал Костя.— О чем это она?»

И в этот момент голос старой Тэгрэт заглушила Къэли:

— Р-р-р-ав! Авав?!

В голосе явный вопрос: кто идет? Окот, наверное, из стада. Он в дальнем конце был, пока сменили, пока добредет...

— Ава-ва-ва... х-хавв! — голос Къэли раздался уже с улицы, перешел на хрип, и в нем полыхнула лютая ненависть. Нет, так на своих не лают! Костя подскочил, прямо в чижах — меховых носках — выкатился из полога. Разноголосый вой, гавканье вспыхнули по всей бригаде. На басовых нотах загудели могучие упряжные псы, привязанные вокруг яранг. Зверь какой-то пришел. В прошлую пургу волки петлю вокруг яранг сделали...

Тэгрэт стояла справа от очага. Под мышкой — длинный японский «всестихийный» фонарь, под руками дети. И тут с улицы, перекрывая собачий гав, раздался необычный, неслыханный ранее, надрывный то ли взрев, то ли всхлип.

— Куликул! — прохрипела Тэгрэт. Да, какой-то дикий крик. Нет, это не волки и не собаки! Костя ухватил с шеста карабин, вогнал патроны, дернул у Тэгрэт фонарь и выскочил на улицу. Луч метнулся и увяз в снежной круговерти. Проскочила между ног за ярангу раздувшаяся как шар от вставшей дыбом шерсти Къэли. Костя побежал следом. За ярангой, прижавшись задами к рэтэму, кучей, рычали, хрипели и визжали собаки. Что это они? Боятся? Такой стаей боятся?!

Костя повел лучом. Метрах в пятнадцати от яранги между снежными зарядами мелькнула легкая нарта Окота, за ней — детская нарта с меховой кибиточкой, дальше где-то должна быть вереница грузовых нарт. Вот... Что это?! Костя даже зубами лязгнул.

У ближней грузовой нарты шевелилось что-то темное, по величине ничуть не меньше яранги. Снежные вихри скрывали и вновь открывали огромный живой бугор. Пятно света ярко осветило рыжий бок бугра, и Костя успел даже заметить лохмы шерсти, а потом фонарь дрогнул в руке, пятно переместилось влево и выше, и в центре белого круга сверкнули два алых живых луча. Они, видно, достали и собак, потому что лай обратился в жалобное визжание. Животные бросились Косте под ноги, и он упал в дрожащую кучу. Барахтаясь среди прыгающих на него и друг на друга собак, он старался не потерять только одну мысль: «Фонарь и оружие!» Белый круг метался, выхватывая из темени морды зверей, стенки яранг, косые вихри снега и бока, а потом зад огромной живой глыбы, удалявшейся от грузовых нарт к близкому склону сопки. Когда до нее было уже не менее сотни метров, рядом с Костей раздался пронзительный крик Тэгрэт:

— Кочатко!

Потом раздался хлопок, снежные вихри прочертил блестящий красный росчерк, и над тундрой, раздвинув сумрак бушующей ночи, повис красный световой купол. От соседней яранги мелькнул второй росчерк, белый, дальше зеленый и снова красный. В этом фантастическом смешении искусственных огней все увидели силуэт огромного зверя, поднимавшегося по склону сопки. Очертаниями он походил на медведя, но голова была непомерно огромной, и она торчала далеко впереди на длиннейшей шее и свисала к самой земле. Таким зверь и запомнился жителям...

Рацию мы обычно включали минут за пять-десять перед началом сеанса: часы вечно барахлят, на будильники в Заполярье вообще надеяться нельзя. Механизмы их четко реагируют на изменения погоды. Магнитный полюс рядом, и он властно распоряжается всяческими железяками, регистрирующими время.

В тот вечер трубка лежала на краю стола, испуская шорохи, трески, завывания и вздохи.

Наконец в трубке раздался щелчок, потом голос радистки ближней бригады. Ей ответили другие, жена тоже взяла трубку, послушала с минуту, затем лицо ее напряглось, и она громко сказала:

— Ой! Не может быть!

— Мамика, что там? — сразу среагировал сын.

Жена сморщилась и махнула рукой: потом, мол. Я отодвинул кружку с чаем. Какая новость?

— Ой! — опять сказала жена.— Неужели? В нашу сторону?! Ну, уте-е-ешил...

— Отодвинь, мамика! — не выдержал сын.

Жена глянула на него невидящим взглядом, но все же уловила смысл слов через плотную пелену какой-то необычайной информации.

— Бурый, бурый, с рыжиной! — раздался взволнованный голос Кости.— Простого-то, бурого, я сколько раз в колымской тайге видел. Этот раз в пять больше! Спиной под рыно-выргын... под этот... ну... под дымоход!

— Кадьяк? — замирающим голосом спросила жена.

— Не знаю. Тэгрэт говорит — Кочатко. Ха! Но орал, когда потрошил нарту, здорово! — Костя нервно хмыкнул.— На задние лапы встал — выше яранги. Глаза как чеплашки, живым огнем полыхают...

Представилось, как Костя вздрогнул там, у своей рации.

— Что непонятно — собаки и на волка, и на бурого скопом бросаются,— продолжал Костя,— а тут перепугались. До сих пор скулят, в яранги просятся, к той нарте не идут.

— К какой нарте?

— Ну, грузовой, с мясом. Возле которой его засекли. Там копалыын был под шкурами, так зверюга шкуры изодрал, половину мяса сожрал, остальное разбросал вокруг. А на соседней нарте две оленьих туши лежали — не тронул.

— А... клыков у него не было? — наклонившись к тубке, спросил сын.

— Чего-чего?

— Колька спрашивает, клыков у него не заметили?

— Клыко-ов?.. Да нет, Коля. Но и без них наглотались страхов... А вообще, кто его знает... Может, и были — все враз не углядишь в снегу и темени. Хотя, раз такой зверюга, клыки должны быть соответственные... Если не корова,— Костя заговорил веселее. Значит, выговорился.— Да-а... Утром еще посмотрим. Сейчас-то никто не хочет уходить от яранг, а одному... Я нарты с мясом осмотрел и потом тоже домой. Собаки вот не идут, а то бы... Ну, будьте здоровы. До связи.

Жена выключила рацию и сказала:

— Вся тундра слышала. Кругом ахи, вздохи, «какомэй!». Теперь заработает фантазия!

Я тряхнул головой:

— Если половина с грузовых нарт, это килограммов семьдесят... ну пусть еще пополам — тридцать... Тридцать килограммов умолотил. И даже неважно сколько — но ведь ел. Значит — живой зверь.

— Мамонт! — сказал сын.

— Они мясо не едят.

— Олени тоже. И зайцы! — Сын победно усмехнулся...

Тут ничего не возразишь. Потому что мы все трое не раз видели, как и олени, и зайцы, и куропатки ели мороженое мясо. Причем с удовольствием и в очень большом количестве. Мы давно уже знаем, что живущие вокруг северные животные (птицы тоже) всеядны.

— Ладно, с мясом потом,— сказал я.— А что там говорили про нашу сторону?

— Да Костя говорит — за сопку побежал. В вашу, мол, сторону.

— Юмори-и-ст. Попугать, что ли, вздумал? Только черный юмор какой-то.

— Надо наблюдать,— сын покосился на облитое лунным светом окно.

— В нашу — это условно,— успокаивающе сказал я.— Тут полторы сотни верст горной мешанины. Долины запутаны, да и мы севернее бригады. Чего Кадьяку на самом краю Севера делать? Он скорее в любую другую сторону пойдет. Вот если это белый медведь, тогда...

— И Окот подтверждает.

— Именно. Слишком многие подтверждают, и все из местного населения, то есть те, для кого тундра — дом родной. Кстати, были и другие случаи, у приезжих ребят...

— Какие случаи? — спросил сын.

— Давнишние, правда, но это дела не меняет. Я вам уже рассказывал про случай на Элыыгытгыне. Так следующим летом мы вновь приехали на озеро уже впятером. Четверо отпускников из Певека. Куваев прилетел из Москвы. Специально искать Кадьяка.

На противоположной стороне озера в то лето стояла картографическая экспедиция из Ленинграда. У них вездеход был, ездили много, готовили куски территории к аэросъемке. Надо было и нам хоть по очереди ездить с ними, а мы увлеклись охотой да рыбалкой. Молоды были.

Как-то утром у подножия гор, замыкающих широкую долину на западном берегу озера, показались три движущихся предмета.

— Человеки идут! — посмотрев в бинокль, торжественно сказал Олег. Он любил употреблять древние грамматические формы.

Пришедшие оказались геологами Чаунского геологоразведочного управления. Их поисковая партия стояла километрах в пятидесяти от озера. Работы они закончили, партия ждала вывоза, а вот трое не выдержали и пошли к топографам, так как знали, что к ним вертолет летает часто.

За столом состоялся разговор о жизни и работе. И как-то речь зашла о медведях. Геологи сказали, что прошедшим днем видели очень большого медведя очень светлой окраски. По виду — белого. И тогда с нашей стороны последовали вздохи, иронические реплики и разъяснения, кто такой белый медведь и где он живет. Но оказалось, что геологи знали это достаточно хорошо и без нас. И потому четко заявили, что Кадьяк — это миф, а белый — возможен. Один даже рассказал, что раньше работал на Камчатке, и там хорошо знают белых медведей по личным встречам. Но мы не поверили.

Так и расстались — каждая сторона при своем интересе.

...Да, тогда мы так и не углядели. Может быть, и сейчас что-то сочится стороной?

— Жутковато все выглядит под луной,— сказала жена.— Жуткие вести, наверное, пропитывают пейзаж своим смыслом. А пурги-то у нас не видать. Костя сказал, у них южак, метров двадцать.

— Если южак — часа через полтора у нас будет... Белый...

— Бурый же, все подтвердили. Да белый цвет в пургу и не заметишь.

— Резонно. А здорово они там переполошились. Костя даже родной язык забыл. По иностранному шпарит, а русский забыл. Дымоход-то.

Дальнейшие события развивались стремительно.

Вертолет прилетел, когда мы, отсидев трехдневную пургу, дорвались до воли и катались с нашего бугра на лыжах. Машина на бреющем полете выскочила из-за восточного склона Скрипучки и пошла над озером к нашему жилью. Она сделала круг (по дыму из трубы пилоты определили направление ветра) и села у своего НЗ, бочек с вертолетным топливом. Мы подошли. Распахнулось окошко, и знакомый командир крикнул:

— Привет! Держи, ребенок!

В сторону сына полетел яркий оранжевый шар, грейпфрут.

— Спа-си-ба! — крикнул сын, ловя подарок.

— Вылезайте перекусить — и чайку! — позвала жена.

— Можно,— кивнул командир.— Думали чаевать на Выроттымкинвееме, а там...— он махнул рукой.

Трое летчиков выпрыгнули из вертолета, затем показался человек в замызганном полушубке, бородатый и с блуждающими глазами. Расперев руки в дверном проеме, он осторожно оглядел окрестности и только потом выпрыгнул на снег. Затем снова огляделся. Пейзаж, видно, внушил доверие, человек запахнул полушубок и направился к дому. Радист махнул на него головой, крутанул ладонью у виска и шепнул:

— Сторож горняцкий.

— ЧП у них на участке,— сказал, прихлебывая чай с бутербродом, командир.— Подлетаем сейчас, смотрим — ракеты, красные, метят почти в машину.— Командир оборвал рассказ и кивнул бородатому: — Давай сам рассказывай.

— А чего рассказывать-то? Не буду больше там сидеть!.. Не буду! — неожиданно истерично крикнул сторож.— Бросили, заразы!

— Тихо, тихо,— командир прижал его плечо ладонью.— Никто тебя не неволил, сам подписался.

— Я от людей хранить подписывался, а не от зверюг...

Под тяжелой властной рукой сторож обмяк, посидел минуту молча, а потом заговорил:

— Семка к пастухам подался, они позавчера кочевали в дальнем конце долины, мы в бинокль засекли. Ну, говорит, мяса наменяю на сгущенку, банки консервные уже обрыдли. Иди, говорю. Ушел он утром, к вечеру обещал быть. Только нет и нет. Однако часов в десять слышу — скрипит. Потом дверь в сенях затарахтела да трах в стену! Громко так. Ну, думаю, бражки насосался в гостях. Однако в комнату не идет, шебаршит в сенях. Чего, думаю, он там в потемках? Раскрываю дверь, а сени... у-у-у! — У сторожа в глазах заплясали дикие огни, он поперхнулся, кашлянул и глубоко вздохнул: — Ух-ху-у... никто не поверит... полны сени шерсти! Поначалу ничего не понял, но тут дух и тепло... и догадался — бочина лохматый под потолок всю дверь застил и ходит ходуном. Ды-ышит. Я, кажись, онемел... но после, видать, крикнул... хотя, если взаправду — убей бог, не помню. Только бочина поплыла как-то в сторону, а ко мне морда. Во! —

Сторож махнул руки в стороны, пихнув командира и штурмана: — Рыжая! Язык желтый! Глаза в огне! И одного уха начисто нет!

Сторож замолк, направив невидящий взгляд в нас, ошеломленных рассказом. Конечно, перед глазами его сейчас возникла та фантастическая морда. Молчание длилось долго, потом руки сторожа обвисли и взгляд обрел осмысленность.

— Ну?! —шепнул сын.

— Ну... Ну!.. Не запряг!! Да, значит... Я дверь — назад, это уж как в тумане. Крюк успел набросить, а вот до ружья... Он в дверь бух! Она — тресь! Я в окошко да в баню, вместе с рамой, только в дверях сбросил. Но он следом не пошел. И в комнате особо не пиратничал, только стол развалил. В сенях полки порушил, приману — Семка песца промышляет — захватил и ушел. Рыба была, харитоны свежие, мороженые — не тронул. Выходил когда, я из окошка глядел,— притолоку верхнюю дверную спиной своротил. А дверь-то два с лишком метра. Вот. И прямо кустарниками подался в сторону Пег-тымеля. Бежит и орет:

— О-хгы! О-хго!

Выроттымкинвеем — кустарниковая река. Там такие заросли — вездеход не пролезет. Что же за зверюга — как танк?

Над столом повисло долгое напряженное молчание, а потом командир сказал:

— Не хотелось трезвонить, однако тут серьезное дело выходит, вроде цепочки. Перед самой пургой у нас рейс был к буровикам, в район озера Вальхырыппын. На подлете шли низом, совсем, можно сказать, невысоко. Смотрим, движется что-то. Медведь? Так не положено вроде, скоро самая середина зимы. Приспустились, все же медведь... Но величина, я вам скажу... Давно тут летаю, однако и близко по размеру ничего подобного не приходилось видеть. Хотели ближе глянуть, да ушел в распадок, а по ним утрами туманы лежат, сами знаете. Крутанулись разок — не вылез. Ну и пошли дальше. Бурый был. С рыжиной.

— Может, величина привиделась? — спросил я.— Для масштаба-то ничего рядом не было.

— Э-э-э нет! — возразил штурман.— У нас глазомер профессиональный. Знаем, с какой высоты на какой метраж какой предмет тянет. Тут без ошибки. А бурых медведей нагляделись, чтобы уверенно сказать — этот раза в три больше.

— Точно! — подтвердил радист.— Кадьяк это. Тот самый. Все трое отчетливо видели. У нас медицина, каждый день проверки. Мы не могли ошибиться или попасть под галлюцинацию. Да и сегодняшний случай подтверждает. Два колечка в цепь.

— Три,— сказал сын.— Дядя Костя видел.

— Да,— кивнула жена.— Цепочка уже...

В свою очередь, и мы со всеми подробностями рассказали о сообщении Кости. Потом достали карту и ясно увидели, как время и места действия окончательно сомкнули кольца удивительных событий. Все три случая произошли на протяжении недели во времени и на расстоянии приблизительно пятидесяти километров друг от друга.

— Да тут...— Командир перевел взгляд с карты на нас. Я мигнул, и он замолк. Он хотел сказать, что если соединить все три точки, линия превращалась в указательный палец, направленный в сторону перевалбазы. Я сложил карту и сунул в стол: пусть не маячит перед глазами, пока жена с сыном вроде не поняли этот указующий перст. Им спокойнее, а самому надо быть начеку.

— Говоришь, рыбу не тронул? — спросил я сторожа, когда пошли к вертолету.— А что за примана была, которую утащил?

— Да эта... Кусок такой лохматый пуда на три. Семка у пастухов выменял... Как ее... Копалька, во!

— Копальгын.

— Может, так... Зубищами тащил, словно перышко. Ух, здоровей, змей!

— А ты чего карту спрятал? — спросила жена, когда улетели гости.— Надо всем знать все, чтобы быть начеку.

— Да, спокойное житье кончилось,— согласился я.— По любому делу на улицу только вместе и с оружием.

— Прямо не верится,— она покачала головой.— Столько лет говорили об этом Кадьяке, но в глубине души считали за легенду.

— А теперь вот бродит у дома? Так?

— Выходит. По карте видно — прямо к нам идет.

— Это не Кадьяк. Это белый медведь. Кадьяк действительно легенда.

— А как Же пилоты?

— А копальгын? — спросил я.— Почему в бригаде медведь не тронул оленину? Почему сейчас, у горняков, он не обратил внимания на рыбу? Да потому, что рядом была знакомая пища — моржатина. Мы же читали, вспомни, что хищники обходят незнакомых зверей и редко, даже голодные, пробуют нетрадиционную пищу, особенно когда рядом родная. Кошки вон в поселках крыс ловят, а евражек не трогают. Охотники с побережья сколько рассказывали: придет в отсутствие белый медведь, нерпу утащит, а оленину даже не попробует.

— А что же с окраской? Песцы не пачкаются, всю зиму белые.

— Да, тут есть какой-то нюанс. Но дойдем и до него. Кстати, вопрос с жирафьей шеей и большой головой вроде отпадает. Съесть он мороженый кусок, пусть даже в двадцать килограммов, не мог за минуту-полторы, что тянулся переполох. Он его унес. Куски копальгына почти круглые. В пургу, в темень под лучом фонаря контур зверя показался нереальным из-за добычи, которую посчитали частью силуэта. Номыльгын, охотник, рассказывал: белый медведь лахтака таскает в зубах, что за двести кэгэ тянет запросто.

— Олени, две упряжки! — закричал с крыльца сын.— Еще гости!

— Это Окот и Тэгрэт едут,— сказа-

Только поздно вечером, упаковав в нарты продукты, мы принялись за новости. Вначале выслушали Тэгрэт, потом рассказали о случае на Выроттынкимвееме.

— Умкы,— просто и уверенно сказал Окот.

— А почему буро-рыжий?

— Много ходил в болотах. В тундре много красных болот...

— Ой! — вдруг сказала жена и убежала в спальню. Через минуту она вернулась и торжественно положила на стол мой черный свитер домашней вязки из натуральной козьей шерсти. Я сразу все понял.

Два года назад свитер был белым. И в нем я, доставая воду с крутого бережка тундрового озерца, поскользнулся и упал в тину. Когда вылез, свитер был в ржавых темно-рыжих пятнах: тундровые озерки богаты железом. Никакие старые и самые современные способы стирки не помогли — пятна даже не побледнели. И тогда жена покрасила его в черный цвет анилиновой краской. Но и этот могучий краситель оказался бессилен — при дневном свете пятна прорисовывались. Вот и весь секрет побурения белого путешественника. Ведь на таком маршруте он должен был преодолеть сотни озер, огромные болота...

— Э-эх, если бы это был мамонт,— с печальным сожалением сказал сын.— Наверное, их и правда не осталось...

Я представил, как ему трудно сейчас расставаться с легендой. И это также поняла умудренная жизнью Тэгрэт. Она посмотрела на сына внимательным взглядом и, видно, решила, что ему еще рано расставаться с миром сказок. Поэтому, помолчав, тихо сказала:

— Почему? Вот послушай, что мне одна знакомая эвенка рассказывала. Говорили старые люди, что мамонты раньше на земле жили, ходили по тундре и горам. Но слишком тяжел мамонт был, по земле ходил, как медведь по снегу,— проваливался. Тогда кэле, духи, долго думали и решили: чтобы мамонт землю не ломал, отправить его жить вниз. И с тех пор мамонт все время под землей находится. Там и ветра нет, и снега, и морозы несильные, а пастбища так обширны и обильны, что никто их не делит и не ругается: «Это мое, и это мое тоже». Всем хватает хорошей еды.

А наша земля, верхняя, с тех пор держится на мамонтах. Даже в некоторых местах их клыки наружу из-под земли выходят.

И вот говорят, что однажды в старину люди кочевали и на большом озере клыки увидели. Очень люди обрадовались, остановку сделали и стали клыки пилить, чтобы потом полозья для нарт сделать.

А в этом стойбище один древний и мудрый старик кочевал. Вместе с ним дочка была. Старик посмотрел, как люди клыки пилят, и говорит:

— Не трогайте, люди, клыки. Мамонт ведь живой.

Только люди не послушали мудрую старость. А даже посмеялись и стали кричать:

— Ничего он не живой! Если бы был живой, у него клыки бы не торчали наверх! Не мешай нам, старик!

И продолжали пилить.

Тогда старик посмотрел, как глупые люди делают глупое дело, покачал головой и говорит дочке:

— Не стой тут! Давай кочевать быстрее к берегу!

А люди продолжали пилить, пока не дошли до нерва бивня. И тогда раздался громкий треск, все сразу упали.

А старик с дочкой уже на берегу были. Выбрались повыше, посмотрели назад — а там ни льдинки! Озеро, словно море, перед ними бушует, и люди все утонули.

До сих пор про это озеро люди страшное говорят. Клыки еще больше стали торчать, между ними злые духи шумят, дети плачут, олени хоркают, собаки лают.

Плохо, если люди не слушают мудрую старость...

— А где это озеро? — спросил сын.

— Далеко в горах. Совсем большой вырастешь, поедешь учиться, потом станешь искать. Наверное, найдешь, если будешь идти по одной дороге. Ходящие прямо всегда находят то, что ищут.

Эпилог

Утром мы уже пили чай, когда залаяли собаки. Вначале, как всегда, вопросительно, но потом со страхом и злостью.

Мы вышли. Сочились те рассветные минуты, когда уже погасли звезды и небо приобрело тот же серовато-розовый оттенок, что несли и окружающие горы. Собаки лаяли в сторону Скрипучки, а она почти не отличалась от неба и стояла перед нами прозрачным конусом. Ничего там не было видно, однако Окот, приглядевшись, поднял руку и сказал:

— Смотрите туда!

— Вон он! — испуганно прошептала Тэгрэт.

По бараньей тропе на середине склона двигалось неясное темное пятно. Мы вытащили бинокль и подзорную трубу, Окот достал свой бинокль.

Оптика приблизила зверя, и в темно-бурых контурах можно было ясно разглядеть характерные признаки белого медведя; относительно маленькая голова, длинная шея, передняя часть тела уже и ниже огромного зада. Медведь трусил по бараньей тропе и, мне показалось, припадал сразу на две лапы.

— Как призрак,— сказала жена.

— На, возьми бинокль. Несколько раз донеслось непонятное кряхтение.

— Чегой-то он рыкает,— сказал сын.

Я смотрел на бурое пятно без оптики и видел, как оно медленно уплывало влево и постепенно таяло. Да, призрак. Бурый призрак. Вот и кончилась еще одна тайна.

— Все,— сказала жена.

— Это Умка-Победитель,— сказал сын.— У него нет уха.

Я не стал возражать. По правде говоря, не обратил внимания на уши зверя. Да и потом бинокль восьмикратный, а у него в руках двадцатикратная подзорная труба. Вполне возможно.

— Есть шанс,— сказал я.— Сегодня такой необычный день, когда и призраки оставляют следы. Ветра нет совсем. Собираемся!

...Собаки остановились метрах в двадцати ниже. Мы выбрались на тропу. Местами она была хорошо обдута, и среди снежных полос, перемешанных со сланцевой пылью и оттого темно-серых, торчали каменные щетки. А местами на тропе, укрытые каменными навесами и крутыми стенами, лежали мягкие подушки чистого снега. На них стыли совершенно свежие отпечатки следов белого медведя. Мы сразу узнали их — они обычны за околицей центральной усадьбы совхоза, а иногда встречались и у конторы.

— Смотрите, кровь! — крикнул убежавший вперед сын.

Действительно, длинные мазки алели на внутренней стороне следа правой задней лапы и посредине левой передней. Я нагнулся. Ранен? Может, тот сторож выпалил в Умку дробью, а потом с перепугу забыл? Или, помня о запрете на стрельбу в белого медведя, решил ничего не говорить? Да нет, он не знал, что белый.

— Стреляли? — спросил я Окота.

— Не-ет,— пастух отрицательно качнул головой. Затем поднял ногу и постучал по подошве торбаза: — Очень слабый гыткальгын... этот... как?

— Нога? Подошва?

— И,— он кивнул, — дома снегом ходит, мягко. А в тундре дорога выквэн...— Он тронул носком торбаза торчавший из снега острый сланцевый обломок: — Далеко шел, стало больно, плачет.

— Бедный Умка,— сказала жена.— Блудный сын.

Да, избил ноги по чужим дорогам. Тяжела плата за путешествия в дальние страны. А какая это адская боль — стертая пятка,— знает каждый путешественник. Не только зарычишь — взвоешь.

— Прощай, Бурый Призрак! — жена махнула рукой.

— Счастливого пути, Умка! — крикнул сын и солидно добавил: — Хорошей тебе охоты!

Следующая зима окончательно разбила нашу уверенность в том, что белому медведю не положено далеко выходить на сушу. И показала, как мало человек знает о природе.

Уже осенью 1976 года от охотников-промысловиков совхозов имени Ленина и «Певек» начали поступать сообщения о растущем выходе белых медведей на равнины приморской тундры. Позже пошли телеграммы из бригад, кочующих в отрогах Анадырского хребта. О встречах с белыми медведями заговорили водители автомашин, работающих на внутрирайонных трассах, горняки поселков, расположенных чуть не в центре хребта. К весне 1977 года прибрежные поселки были чуть ли не оккупированы могучими зверями. Вели они себя в основном терпимо.

Медведи «изымали» у охотников тушки нерпы и другую морскую добычу. К весне «пришельцы» не брезговали уже и «материковой» едой: олениной, рыбой, отходами на свалках.

В тот год и позже было высказано немало гипотез, пытавшихся объяснить этот массовый выход. На первом месте, конечно, стояло совершенно лишенное научных обоснований мнение: «Запрет на отстрел сделал свое дело, надо срочно стрелять, иначе на берег хлынут целые полчища этих лохмачей, поедят всех героических тружеников Заполярья». Мнение это исходило не от ученых, а от руководителей всех рангов от района до области, жаждущих приобрести такую престижную шкуру.

Зато охотники-профессионалы были одного мнения:

«Северяк дует и дует, льды нагнало чуть не столетние, ни одной отдушины, нерпа от берегов ушла».

О голоде среди медведей говорил и охотник-профессионал Соловьев: «Я вон на участке в сарае, где нерпа хранилась, дверь не закрываю, чтоб не отломали. Они мороженую гальку, пропитанную нерпичьим жиром, на полметра вглубь слопали».

К объяснениям промысловиков можно добавить вот такие любопытные строчки:

«...К востоку от острова Айон повсеместно к припаю был прижат массив с преобладанием двухлетнего и многолетнего льда. Преобладающие северные ветры обусловили отсутствие каких-либо разряжений за припаем. Местами в массиве отмечались сжатия до двух баллов...

Низкие температуры воздуха способствовали интенсивному нарастанию льда, и к началу марта толщина ровного припайного льда на участке Айон — Шмидт превышала среднемноголетние значения в среднем на 20—30 см».

Эту справку выдали мне в Певекском управлении Гидрометслужбы и контроля природной среды.

Такая обстановка сложилась зимой 1976/77 года в указанном секторе

Арктики. Поэтому часть животных этого сектора поневоле выбралась на сушу, где и смогла прокормиться, пока не восстановились нормальные условия существования. Случаев падежа белых медведей от голода на суше не зафиксировано, хотя сильно истощенные попадались. Было замечено, что медведи, как обычные олени, копытили: разгребали занесенные снегом ягодники, не брезговали и ветвями кустарников. Вообще примеров вегетарианства белых медведей даже в сытые годы замечено множество.

Черновики этой рукописи пролежали у меня в столе некоторое время, так как рассказы о далеких плаваниях белых медведей и возвращении посуху приходилось слышать только от зверобоев, пастухов да геологов. Ну, еще личные наблюдения. Официальных сообщений ученых не встречалось. Отсюда возникали некоторые сомнения.

Но недавно в руки попала вышедшая в 1983 году книжка полярного исследователя С. М. Успенского «Живущие во льдах». Вот выдержка из нее:

«В Японию и Маньчжурию, как о том свидетельствуют материалы японских императорских архивов, живые белые медведи и их шкуры попадали уже в VII веке. Впрочем, население этих стран могло познакомиться с этими животными и раньше, так как медведи изредка достигали берегов Японии вместе с плавучими льдами».

Как белые медведи находят дорогу домой, на Север? Думаю, тут роль играют два основных фактора.

Первый. Рассудочная деятельность. Белый медведь прекрасно ориентируется по сполохам.

Второй. Несомненную роль играет взаимодействие электромагнитных полей земли и головного мозга животного.

И вообще, кто знает: может быть, электромагнитные поля, как и биосфера,— продукт жизнедеятельности на нашей планете? Сумасшедшая гипотеза автора? Она самая...

Местопребывание белого медведя очень специфично. Оно постоянно в движении: льды ломаются, одни исчезают, другие родятся заново. Поэтому у белого медведя нет четко очерченной территории, как у его наземного бурого собрата. Он вечно движется в двух направлениях — бродит сам в то время как бредут несущие его льды. Белый медведь вполне заслуживает данное ему прозвище — Великий Скиталец. Вот так и сложилась легенда о Буром Призраке Чукотки.

Когда номер готовился к печати, в редакцию пришло сообщение о том, что Николай Бадаев, автор нескольких повестей, рассказов и очерков, опубликованных в журнале «Вокруг света», скоропостижно скончался.

Николай Балаев

Рубрика: Повесть
Просмотров: 5894