След вечного бродяги

01 декабря 1988 года, 00:00

Фото автора и Виктора Животченко

…Далеко впереди широкая полоса пляжа истончается и упирается в подножие горы Туманной. Такая же сопка выдвинулась в море за моей спиной. Справа — долинные леса, плавно поднимающиеся на сопки. Слева — море. Это бухта Проселочная (старое ее название — Та Чингоу, что означает: Большой Золотой ключ). Я в заповеднике. Именно этим объясняется неестественная для глаза пустынность берега. Песок покрыт следами, но следы эти оставлены копытами оленей и кабанов.

Постепенно начинаю ощущать полноту одиночества. Но тут происходит нечто неожиданное, нечто исключающее безмятежность созерцания,— то, что совсем недавно было пейзажем, становится живой природой.

Десяток шагов в сторону от прибоя, к камням, поросшим травой,— и глаз улавливает какое-то движение. Еще шаг, и в просвете между двумя камнями медленно заскользила змея. На секунду я отвел взгляд и уже не смог потом найти именно тот просвет, в котором была змея. Цвет ее сливался с цветом песка и камней. Змея увидела меня раньше, чем я ее. Она наблюдала за мной...

Еще через несколько минут, наклонившись над серым комком, почти затянутым песком, я вдруг заметил блеск крохотных неподвижных глаз. То была птица. Тронув палочкой песок, я почувствовал, как застучало от неожиданности сердце — живая! Птица забилась, высвобождая из-под песка крыло, и, заваливаясь набок, некрасиво загребая обвисшим крылом, побежала от меня, не имея сил взлететь. Я сделал шаг, чтобы отогнать ее от воды,— суматошные движения ее только ускорились, вот птица уже на мокром гладком песке, над которым нависла очередная волна. Волна разом накрывает ее, птица исчезает, а я остаюсь на берегу с бьющимся сердцем и нелепой палочкой в руке. Что произошло? Мелочь, на которую смешно обращать внимание, или трагедия?

Исчезла птица, однако не исчезает ощущение, что на меня смотрят чьи-то глаза. И, уже ничуть не удивившись, почти как ожидаемое, услышал я, дойдя до горы Туманной, резкий и протяжный свист, переходящий в хриплый рык. Звук шел сверху.

Василий Сергеевич Храмцов, директор Лазовского заповедника, измеряет следы тигра.

Отгороженный от моря деревьями, на небольшой поляне стоит бревенчатый дом. Рядом — летняя печь с навесом и врытый в землю длинный стол. Шевелится под слабым ветром белье на проволоке. Это кордон Проселочный Лазовского заповедника. Здесь живут и работают несколько человек. Лесник Александр Иванович Чистяков каждый день отправляется в обход. Его жена Тамара хлопочет по хозяйству. Надежда Яковлевна Поддубная и Галина Салькина — сотрудники Лазовского заповедника — целыми днями взвешивают, обмеряют, препарируют полевых мышей. Своя, тоже внешне рутинная, работа у двух московских орнитологов Димы Банина и Саши Кима — долгими часами наблюдать за птицами в складках прибрежных скал. Хлопочет над своим гербарием Сашенька Кожевникова — восемнадцатилетняя студентка биофака МГУ.

Оказавшись на кордоне (в памяти еще звучали строки из прочитанных книг о тигриных тропах Уссурийской тайги), я в первые же часы здесь допытывал лесника:

— Александр Иванович, я понимаю, что увидеть тигра — это дело случая. Но хоть на след тигриный можно глянуть? Или хотя бы постоять на легендарной «тигриной тропе»?

— Конечно,— просто ответил лесник.— Пойдем покажу.

Я кинулся за сумкой с фотоаппаратом.

— Да куда ты все это берешь? Не надо. Успеешь еще...

Тяжело поднявшись со скамейки, прихрамывая, он медленно вышел на тропинку, уводившую в лес. Я начал настраивать себя на долгий путь. Но, пройдя метров триста от кордона, Александр Иванович остановился:

— Вот он.

— Кто? — не понял я.

— След тигра.

Под ногами у нас на черной засохшей грязи отчетливо виднелся почти скульптурный след огромной кошачьей лапы...

— И еще, смотри, вот здесь. Только его хуже видно. А вот подгреб. Видишь, содрана трава, грунт. Это тигрица лапой помет зарывала... А вот еще след.

Теперь мы останавливались чуть ли не через пять-шесть шагов.

— А тигриная тропа?

Александр Иванович пожал плечами: «Так мы на ней и стоим». Я растерялся. Ожидалось: темная могучая тайга, может, даже — угрюмая, косматая, и где-то на самом дне ее — тропа, клок шерсти на сухой коряге, разрытая земля... Вокруг же — обыкновенный сквозной лесок. Светлый. Редкая высокая трава. Я присмотрелся — папоротник. Пожухлый какой-то. Нет, не пожухлый, ободранный, лишь на верхушках несколько узких листьев. Место сырое. Ручей за деревьями шумит. Бревно полусгнившее переброшено через него.

И лесник рядом стоит, опираясь на палку. Улыбается чуть смущенно. Ничего в нем таежного, кондового. А под ногами у нас — отчетливые отпечатки тигриных лап.

— А кто по этой тропе вообще ходит?

— Летом я хожу. «Научники», если приедут. Иногда — соседние лесники. А зимой — никто. Только я.

— Выходит, что тропу эту пробили вы с тигром?

— Выходит.

Вот тебе и романтическая «тигриная тропа»!

— Ну и как,— спросили обитатели кордона, когда мы вернулись,— увидели?

— Да,— пожал я плечами, не в силах скрыть разочарование.

И вот тут наступило время услышать вопрос, который, как я уже понял, обязательно будет:

— А вы вообще какое-нибудь отношение к биологии имеете?

— Нет,— ответил я, чувствуя, что ответом этим окончательно утверждаю себя в роли гостя. И уже неважно, сколько здесь проживу — неделю, месяц, сезон,— я гость не только для лесника, но и для всех, пусть и временных, обитателей кордона.

Галина Салькина на маршруте. Много раз Галина «тропила» тигра — ходила по его следу.

На следующий день вместе с лесником и ботаником Сашенькой Кожевниковой мы отправились в обход. В Уссурийскую тайгу.

С названием этим привычно ассоциируются слова «таинственная, реликтовая, экзотическая»... Но при первом взгляде — обычный лес, низкорослый, сквозной. Корявые дубки, как раскрытые зонтики, закрывают небо над нами. Дубняк сменяется смешанным лесом, состоящим из привычных вроде бы деревьев. Вот одно из них — кора толстая, изборожденная трещинами, на вид — каменная. Я трогаю ее пальцами, и неожиданно кора пружинит. «Пробковое дерево»,— поясняет Александр Иванович. А неподалеку, над ручьем прямой мощный ствол вознес к небу крону из длинных, узких рябиновых листьев. Но это не рябина. Это чозения.

Я начинаю понимать, что имел в виду орнитолог Дима Банин, объяснивший мне накануне: «Здесь и для ботаника, и для зоолога все, как в другой стране».

Мы поднимаемся вдоль ручья, лес становится все гуще, выше. Солнечный луч, продравшись сквозь опутанный лимонником куст, достал до земли и высветил торчащий рядом жесткий, покрытый колючками стволик.

— Это элеутерококк. «Всеисцеляющий», из знаменитого семейства аралиевых,— пояснил Александр Иванович.

— А женьшень здесь может быть?

— Может. Посмотри на тот тополь,— небольшой тополь рос на крохотном островке посреди ручья.— Как раз под этим тополем я и нашел женьшень... И как его раньше никто не заметил?

Всматриваясь в сумрачную тень противоположного берега, я разглядел сосну, переломившуюся примерно в метре от земли; давно высохшая вершина ее лежала на земле. На месте перелома можно было рассмотреть освобожденный от коры ствол. Казалось, что кора аккуратно срезана.

Кто же так подточил кору? Не бобры же!

— Нет-нет. Это латунза. Так китайцы называли метку, оставленную на дереве, под которым нашли женьшень. Латунза обозначала: корень найден, у него есть хозяин. Искатели корня были честными людьми, если видели латунзу — корень не трогали. На следующий год хозяин корня приход ил jc нему и горящей берестой оставлял на стволе дерева подпалины; они означали, что хозяин помнит о своем владении и оповещает об этом других искателей. Ведь корень не всегда можно было выкапывать сразу, молодому нужно было дать время подрасти, набрать силу.

Александр Иванович шел медленно, часто оглядывался, иногда замирал и делал нам с Сашенькой знак рукой остановиться, затаиться. Могли повстречаться кабаны, олени, мог — и тигр.

— Скажем, пятнистые олени,— говорил Александр Иванович.— Редкие животные, но у нас водятся. К моему кордону чуть ли не каждый день спускаются, весь папоротник внизу ободрали.

— Так это олени? — вспомнил я голые стебли папоротника вдоль тропы.

— Да. Потому и тигрица там ходит. Оленей сторожит.

— Откуда вы знаете, что тигрица, а не тигр?

— По следу. У тигрицы ширина пятки меньше, у нашей — восемь сантиметров. А у взрослого самца десять-двенадцать.

— А вам приходилось сталкиваться с тигром?

— Как же, рядом живем. Как-то шел на лодке вдоль берега. Смотрю, вороны над пещерой кружат. Я вылез из лодки, пошел поглядеть, что это они нашли. А оружия у меня никакого, только нож. Я вообще-то тигра не боялся, я медведя боялся: Медведь жадный и дурной, добычу никогда не бросит. На человека начинает наскакивать... Смотрю, в пещере на камнях хребет изюбра лежит. Я хожу вокруг давленки, смотрю, как он изюбра тащил. Спокойно так разгуливаю. И вдруг — рев. И встает из-за камней тигр. Да здоровый такой! Я потом замерял: пятка двенадцать сантиметров. Встает он, а расстояние между нами совсем небольшое. И вот тут он прыгнул ко мне. Прыгнул и остановился. У меня вся кожа на голове захолодела. Он присел, зарычал. Страшно, что не побежал от меня, тигры обычно уходят, а этот — нет. Присел, весь напружинился, и я перед ним стою. И тут он в сторону прыгнул и ушел. Когда немного успокоился, я покричал для верности. Потом давленку начал рассматривать. Крупный был изюбр. Я тогда, грешен, украл у тигра две лопатки изюбриные. Две кастрюли супа сварил. Эх, думаю, зашел бы кто в гости, угостил бы... Тигр как забьет зверя, так сразу к воде его тащит, устраивается и начинает пировать. Поест, потом пить пойдет, потом снова ест и снова пьет. Если зимой, так настоящую тропку к воде пробьет, пока все не съест. Ну и спит, конечно, возле давленки. Так и этот, спал, наверное, потому и не заметил меня. А так вообще-то осторожный зверь. Врасплох не застанешь.

Вот под такие разговоры возвращались мы на кордон.

Близость тигров, похоже, не слишком волновала обитателей кордона. По утрам Галя или Надежда Яковлевна уходили в лес собирать попавших в ловушки мышей. Ходили поодиночке, без оружия.

Хотя, надо сказать, соседство с тиграми все-таки сказывалось на быте

кордона. В первый же вечер после ужина, поднимаясь из-за стола, Александр Иванович сказал для нас троих, вновь прибывших:

— Будете ночью выходить из дома, следите, чтобы собаки не шли за вами, чтобы оставались запертыми на веранде.

— Почему?

— У меня тигры уже не одну собаку унесли.

— А для человека разве тигр не опасен? — спросил я у оставшихся за столом и услышал в ответ:

— Относительно. Возможность нападения на человека настолько мала, что с ней можно вообще не считаться.

— А правда, что тигр предупреждает рычанием человека, который вторгся на его территорию?

— Откуда вы это взяли? — хмыкнула Салькина.

— В книгах пишут. Благородный зверь.

— От незнания пишут. Ну сами подумайте, как он может предупреждать нарушителя, если территория его в добрую сотню квадратных километров? Да если вы даже рядом с тигром окажетесь — не узнаете об этом. Зачем ему рычать, он тихо уйдет.

— Тигр — это прежде всего зверь,— добавила Надежда Яковлевна.— Он живет по своим звериным законам. Ему нет дела до того, что нафантазировали люди. Вы слушайте Галю, она знает, что говорит. Сама за тигром ходила.

Юрий Горюхин возле давленки. Исследует остатки добычи зверя.

...С Галиной Салькиной я познакомился еще до приезда на кордон. Правда, заочно. По дороге сюда мне пришлось заночевать в поселке Лазо, где находится центральная усадьба заповедника. Приютил меня шофер «скорой помощи» Виктор Салькин, муж Гали. Я оказался в обычной городской квартире: шевелятся под сквозняком занавески на окне, урчит на кухне холодильник, московский диктор читает с телеэкрана новости, на кухне у плиты возится гостеприимный хозяин, отослав шестилетнего сына в магазин за хлебом. Вокруг привычные понятные вещи, по которым можно было бы легко восстановить уклад жизни, привычки и интересы обитателей квартиры, если б не пачка фотографий, выскользнувших из книги, которую я снял с полки. Очень уж неожиданными оказались сюжеты фотографий: останки какого-то животного на разрытом снегу, обглоданные кости, копыта; на следующей — ствол дерева с ободранной корой; на третьей — заснеженный берег моря и вдали, на склоне сопки, стадо оленей; и еще раз останки животного, и еще — кости, разрытый снег, борозди... «Это мы давленку снимали,— пояснил Виктор, заглянув через мое плечо.— Тигр задавил кабана. Галя зимой тигра тропила, и я с ней ходил». Образ отсутствующей хозяйки этой уютной квартиры начал стремительно разрушаться...

И вот с Галиной Салькиной мы сидим за столом на поляне, у дома лесника. Из-за деревьев доносится шум прибоя, солнце село, и светится кончик сигареты в руке Саши Кима, таким же, только прерывистым огоньком мелькает над черными кустами светлячок. Под ветром шумят листья монгольского дуба, вокруг — ночная тайга. То, что казалось в поселковой квартире экзотикой, здесь кажется обычным, естественным,— полевая работа...

— Галя, а что такое: тропить тигра?

— Это значит, идти по следу тигра, восстанавливая по следам весь его маршрут, все его действия. Обычно тропят зимой, когда видны все следы. Идут, как мы говорим, на пятку, то есть в направлении, обратном тому, которым шел тигр. Если тигр почувствует за спиной преследование, поведение его уже не будет естественным.

— Тигр — это ваша тема?

— К сожалению, нет. У заповедника вообще нет сейчас темы по тиграм. Два года назад ими у нас занимался по договору зоолог Брагин из Владивостока. А я ему помогала, как лаборант. Ну а потом и сама ходила, если представлялась возможность. Тигры меня очень интересуют...

— Почему именно они? — спросил я и скорее догадался, чем увидел в темноте недоуменное пожатие плеч. Действительно, как объяснить, почему?

— Несмотря на свою известность, амурский тигр все еще плохо изучен. Скажем, по сравнению с бенгальским. Хотя какое может быть с ним сравнение,— заметила Салькина с гордостью.— Я видела много фотографий бенгальских тигров — какие-то серые, неопрятные, шерсть клоками висит. Наш, амурский, по сравнению с бенгальским — красавец! И крупнее, и сильнее.

— А почему вы говорите амурский, а не уссурийский?

— Вообще существует много названий — уссурийский, корейский, длинношерстный и другие. Сейчас утвердилось в науке название «амурский тигр». Амурскому нужна довольно большая территория, чтобы выжить: здесь для него недостаточно богата кормовая база. Ну а бенгальскому в этом отношении легче. Природа вокруг него богатая, щедрая, потому и плотность у популяции бенгальского тигра поразительная. В Приморье самая большая плотность у нас, в Преображенском лесничестве,— одновременно здесь могут находиться пять-шесть животных. Это потому, что зверя много — кабанов, изюбров, ну и, конечно, стадо пятнистых оленей. Вообще-то тигры достаточно строго соблюдают границы своих владений, а у нас наблюдались случаи, когда они заходили на территорию друг друга. Видимо, это связано с избытком дичи в нашем лесничестве. А ведь тигры появились в этих местах сравнительно недавно. Еще лет десять назад по всему Приморью их насчитывалось примерно 170 особей. Сейчас же около трехсот. Но все равно, это мало. А ты, Саша, как генетик, что скажешь?

— Мало, конечно,— откликается Ким.— Такая численность означает, что популяция находится на грани исчезновения.

— А где тигр живет? Есть у него постоянное логово?

— Нет. Он вечный бродяга. За сутки может пройти несколько десятков километров. Движется в основном ночью, для него это время охоты. Только тигрица, когда выращивает детенышей, на какое-то время может занять логово другого зверя.

Как-то вечером беспощадная мошка выгнала всю нашу компанию на берег, к прибою. Разговор, как обычно, зашел о тиграх. В то лето в Приморье вообще о тиграх говорили много, и тому были причины. Для жителей Приморья тигр, их «земляк» и местная достопримечательность, тем не менее всегда оставался экзотичным существом— далекий, полулегендарный зверь, живущий где-то в потаенных глубинах тайги. И вдруг приморцы обнаружили тигров буквально рядом с собой. Их следы стали появляться на окраинах поселков и даже городов. Был случай, когда тигр стал заходить в городскую зону отдыха Владивостока — случай, закончившийся для зверя трагически... В местных газетах густо пошли сообщения о встречах людей с тиграми, еще больше ходило по краю устных рассказов. В нескольких вариантах я слышал, например, историю про старуху, жившую в степном селе Приханкайской низины, где тигры вообще никогда не появлялись. Поздно вечером она услышала, как жалобно скулит ее пес и как кто-то грузный трется о стенку возле крыльца. Старуха приоткрыла дверь и увидела в темноте, как какая-то довольно крупная тварь пытается вытащить из-под крыльца ее верного стража. Ухватив подвернувшийся под руку кол, возмущенная старуха пару раз прошлась по хребту вечернего гостя, тот метнулся в темноту и пропал. То, что это был тигр, выяснилось только утром. «Во как! — закончил шофер попутной машины, рассказывавший мне эту историю.— С бабой даже тигру не справиться. Бежит, поджав хвост... Ну вообще шутки шутками, а неспокойно у нас. Слышали, наверно, как тигр порвал механизатора в поле... А «на-учники» все твердят, что тигра нельзя трогать...»

Я знал, что многие специалисты считают: участившееся появление тигров возле поселков связано с тем, что зверь привыкает к человеку, теряет страх перед ним. Тиграм, как известно, по вкусу собаки, вот и идут в поселок, где бездомных собак много... Кое-кто из специалистов предлагает регулировать численность тигров, усилить пресс охоты, чтобы тигр стал больше бояться человека; некоторые считают, что важно разработать методы отпугивания — резиновые пули, макеты людей с электрическими зарядами (как в Индии) и так далее.

А что думают по этому поводу мои собеседники?

— Проблема с тиграми, конечно, существует,— говорила Салькина.— Люди всерьез стали бояться. Но дело, на наш взгляд, не в отсутствии страха перед человеком... И не в том; что тигров стало слишком много. Происходит другое — тигру с каждым годом все труднее жить, труднее охотиться. Вырубаются леса, расширяются пашни, а главное — уменьшается, и резко, его кормовая база в тайге. Слишком возрос промысел копытных. Если б на несколько лет вообще запретить по краю охоту на кабанов, изюбров, то восстановилось бы их стадо, и тигры опять бы ушли в тайгу. Никто бы о них и не услышал. Дело тут не в тигре, а в людях. Нарушен естественный для природы ход жизни. А тигры и их пугающая активность — только следствие этого нарушения. И не с отстрела тигров надо начинать, необходимо восстанавливать пошатнувшийся порядок в тайге.

Сидевшие рядом Поддубная, Банин и Ким молчали. Больная тема...

Море в наступающих сумерках притихло, сгущались тени в сопках. В темных уже кустах под горой Туманной шевельнулось какое-то оранжевое пятнышко. Или показалось? Я взял у Сашеньки бинокль и увидел рядом с собой олениху с олененком. Светло-оранжевые, с темными мордочками, с тонкими длинными ногами — те самые, пятнистые олени. «Хуа лу» — «олень-цветок», одно из самых прекрасных в мире существ, как писал когда-то Пришвин. Олениха вела олененка к воде. Она делала несколько настороженных шагов, как бы пробуя копытцами прочность земли, застывала, и нетерпеливо перебиравший тонкими ножками олененок тоже застывал рядом с матерью. Дождавшись, когда мать снова сделает несколько таких же осторожных шагов, олененок весело срывался с места. Вот он уже зашел в море, виден даже его язычок, лакающий соленую воду. Олениха, опустив голову к песку, потянула длинную веревку сухой морской капусты, потом неожиданно подняла голову и глянула прямо на меня, так что я непроизвольно опустил бинокль, чтоб не спугнуть ее, хотя и понимал, что это оптическая иллюзия.

— Вижу оленей,— сказал я и тотчас лишился бинокля.

Усевшись поудобнее, уперев локти в колени, зоологи погрузились в молчаливое наблюдение. Потом они встали во весь рост — и олениха мгновенно подняла голову, несколько секунд всматриваясь в нашу сторону.

— Какая все-таки чуткость и осторожность,— сказал я.

— Еще бы,— отозвалась Галя.— Только это и спасает их от тигра. Тигру легче добыть кабана или изюбра, чем пятнистого оленя. Человеку проще охотиться, у него транспорт, оружие. Тигр же полагается только на себя. Он должен найти и выследить зверя, суметь, не спугнув его, приблизиться на такое расстояние, чтобы в несколько прыжков настигнуть. Тигр ведь не может долго преследовать. Но если раньше тигр добывал зверя за сутки, теперь, когда животных в тайге стало меньше, за трое-четверо...

По вечерам под ногами у нас постоянно вертелся кот лесника. Он притягивал внимание всех. Но, как выяснилось, наблюдали за котом мы по-разному. Однажды на мою фразу: «Хоть издали бы глянуть на тигра»,— Галя откликнулась так:

— А зачем вам тигр? Вот кот, понаблюдайте за ним.

Кот чувствовал себя на поляне хозяином. В нем играла природа хищника. Хищника смелого, предприимчивого.

Когда Саша с Димой в первый свой день на кордоне начали устанавливать палатку, никто, наверное, не обратил внимания, как насторожился кот, увидев зашевелившуюся, почти натянутую ткань палатки. То, что произошло вслед за этим, было так неожиданно, что в первые секунды все мы растерялись. Только что стояла маленькая палатка, Дима возился возле нее, укрепляя колья, и вдруг — треск раздираемой ткани, а на земле вместо палатки — шевелящийся ком. Опомнившийся Дима встряхнул материю, и из нее выскочил ошалевший кот. А было все просто — кот уловил движение ожившего материала, и сработал инстинкт хищника.

«...Чем не тигр?» — так мог сказать наверно только биолог. Для меня, горожанина, далекого от биологии, кот был скорее забавой, элементом домашнего комфорта. Но сомневаться в словах Галины, имевшей дело с трехметровыми кошками, оснований не было.

...Галина Салькина выросла на южном побережье Приморья, в многодетной семье, и с детства, пользуясь большей свободой, нежели ее сверстники, целыми днями пропадала в тайге. После окончания школы Галя поступила на лесотехнический факультет Уссурийского сельхозинститута. Казалось бы, судьба ее была решена. Однако, проучившись год, она ушла из института. Почувствовала, что изучает совсем не то — на самом деле ее интересует зоология. Галя подает документы на биофак Дальневосточного университета. Становится студенткой-заочницей и одновременно делает попытки получить работу в заповеднике. Пока только лесником. Ей отказывают и в первый раз, и в пятый. Основания для отказа вполне резонные — не для женщины такая работа. Слишком уж тяжела и сложна обязанность охранять тайгу. Да и опасна. Всем была памятна судьба зоолога Капланова, имя которого носит сегодня Лазовский заповедник,— он погиб от пули браконьера. Но Салькина не прекращает своих попыток, ей удается стать лесником в Комсомольском заповеднике на Амуре. И только потом, после двух лет работы, ее соглашаются взять в Лазовский заповедник. Работа в родных местах не стала легче, может быть, даже тяжелее в каком-то отношении. Ведь в тайгу ходят в основном свои, местные. И попробуй объясни им, что делать этого нельзя, если тайга была частью жизни не одного поколения приморцев — она давала мясо, рыбу, лес для строительства, ягоды, грибы, лекарства.

Четыре года Салькина проработала лесником, охраняя тайгу от дюжих мужиков. И, как ни странно, ее боялись и уважали. Почему? Ни физической силы, ни грозного вида, ни даже полагающегося леснику оружия у нее не было. («А оружия-то почему вам не выдали?» — «Боялись, что отнимут...») И ведь подчинялись ей. Подчинялись потому, что знали: не отстанет. По-мирному с ней не договоришься. «Она как оса, прицепится и не отпускает — вот и бегали от нее мужики. Что с ней сделаешь? Да ничего»,— рассказывал мне молодой лесник Петя Кичайкин. «Смешно,— вспоминала Салькина,— взрослые дяди, а убегают, как мальчишки».

Тема, которую выбрала Галина для своей дипломной работы, звучала так: социальная организация и пространственно-географические структуры тигров Лазовского заповедника. Работа была признана безукоризненной, и после окончания университета Салькина становится лаборантом в заповеднике.

— Ну а все-таки, Галя, согласитесь, что работа эта и тяжелая, и опасная.

Салькина пожимает плечами:

— Это только со стороны так кажется. Тигр, может быть, еще осторожнее, чем человек. Я раз пошла весной, снег подтаял — свежесть следов трудно разобрать. Шла за тигром день, на камнях потеряла след. Начала кружить вокруг. Вдруг вижу — один след, потом — другой — совсем свежий, и в разные стороны. Я пошла назад, и только на следующий день обнаружила, что он ходил прямо за мной. До кордона почти проводил и назад пошел.

Никакой он не грозный, на самом деле даже трусливый. Мы с Витей два года назад тропили тигра. В январе. Шли и сомневались, тигр ли это — снег глубокий, характер следа определить трудно. Потом, когда на сопку поднялись, там снега меньше, убедились — точно, тигр. А шел он так: то поднимется на сопку, то спустится. Мы уже совсем замучились. Потом смотрим: что такое, вороны летают стаями. Оказалось — это волок. Тигр добычу тащил. След от туши и кровь на снегу остались. А вороны туда-сюда, туда-сюда летают. Мы по волоку пошли и давленку увидели. Полкабана — передняя часть. Тигр начинает есть с задней части. Туша совсем свежая. Только-только подмерзать стала. В некоторых местах руку приложишь, и еще вроде тепло чувствуется. В общем, я бегаю вокруг, фотографирую, а Витя нервничает, ему и мяса хочется отрезать, и тигр ведь где-то совсем рядом, уходить надо. Я ему: как тебе не стыдно, оставь тигру-то мяса... А через день я на это место вернулась, чтобы посмотреть, что дальше было. Оказывается, тигр почуял нас, бросил кабана. А потом не выдержал. Возвращался крадучись, осторожно, даже — сверхосторожно. Дугу сделал вокруг того места, где давленку оставил. А уж к ней-то как трусливо подбирался. Зигзагами шел. Пройдет немного — ляжет, потом еще немного — снова ляжет. Все принюхивался. И так чуть ли не через каждые десять метров. Я потом замучилась его лежки считать.

— И не боится Витя отпускать вас в тайгу одну?

В ответ Галя только рассмеялась.

Вечера за столом, собиравшие всех обитателей кордона, были для меня особо притягательными. О чем бы ни заходил разговор, он неизбежно выводил собеседников к биологии. К иммунной системе. Защите от радиации. Чернобылю и генетике. И, разумеется, к тиграм. Все напоминало своеобразный семинар, который проводили шесть преподавателей для одного студента.

В той истовости, добросовестности, с которой биологи каждый раз начинали объяснять, что же такое все-таки жизнь леса, жизнь природы, я видел не только доброжелательность ко мне, гостю. Каждый из них был немного проповедником. Думаю, качество это выработала в них сама профессия. В известной степени профессия биолога, зоолога по ряду печальных для всех нас обстоятельств становится сегодня еще и общественной миссией.

Как-то, когда в очередной раз заговорили о тиграх, Салькина рассказала, что раньше, до массового переселения в Приморье русских и украинцев, тигров здесь было много. Местные их не трогали. Начали отстреливать их пришлые. Переселенцы до 150 тигров в год добывали. А почему местные не трогали? Боялись? Конечно. Но не только. Не боялись же они других зверей. Мужества у них было не меньше, чем у переселенцев. Здесь был другой страх. Тигр не воспринимался ими как обычное животное...

Я вспомнил Арсеньева, описавшего сложное отношение своего проводника Дерсу Узала к тигру. В силе тигра для Дерсу заключалась сила всей тайги, сила ее законов, сила природы, в которой он жил. Поднять руку на тигра — значило поднять ее на саму тайгу, на саму жизнь, грозную и милосердную.

Что может быть общего, думал я, у неграмотного Дерсу с моими собеседниками, людьми, несомненно, образованными, трезво смотрящими на жизнь? И тем не менее весь опыт их работы, их знания подводят если не к вере, как у Дерсу, то к твердому осознанию бережения тайги — тому, чем жил Дерсу. К бесконечному уважению всего, что дала нам природа.

Приморье

Сергей Костырко

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5131