Западнее только Атлантика

01 декабря 1988 года, 00:00

Не могу понять, отчего Зеленый мыс зовется «Зеленым»? До поездки в Сенегал я представлял себе утопающий в буйной зелени тропических растений райский уголок, в котором находили себе приют древние путешественники и купцы.

Но вот я на самой западной оконечности Африканского континента. Красная глина, огромные камни, уходящие далеко в океан. Вобравший громадное количество солнца, он видится здесь хранилищем даже не воды, а света, и этой своей бирюзой пронизывает все вокруг. Такая ослепительная, без полутонов, ясность, что кажется, доберись, засучив штаны, до самого дальнего камня, приставь ладонь козырьком, прищурься, и вот они: Северная и Южная Америка, как на ладони.

Но откуда все же взялось название Зеленый мыс? Наш гид рассказывает, что португальские моряки, проторившие в Атлантике первые для европейцев дороги, шли вдоль берегов Северной Африки. Начиная с Агадира, перед их взором однообразной лентой проходили серые, выжженные сахарским солнцем берега. Серо-желтый цвет растворял в себе и поглощал все, кроме недосягаемой синевы неба. И вдруг моряки увидели зеленые деревья, траву. Они воскликнули: «Кабо верде!» — «Зеленый мыс!» Под таким названием он появился и остался на географических картах. Сейчас зелени заметно поубавилось, и мыс оправдывает свое название лишь благодаря изумительно зеленой воде океана.

1988120401.jpg

Самая западная точка Африки. Тяжелый каток прикатывает песок и глину — делают дорогу. Цепочка ресторанчиков. Торговцы масками и фигурками из черного, красного и тикового деревьев расположились с товаром прямо на земле. Несколько семейств устроились у кромки океана. Вечереет, и на тех, кто барахтается в мере, смотрят с удивлением. Западная точка Африки не осталась патриархально нетронутой. И вместе с тем того коммерческого ажиотажа, который можно было ожидать, пока нет. Видимо, природная сдержанность сенегальцев, их чувство собственного достоинства и неторопливость еще как-то противостоят набирающей силу властной логике капитала. ...Что там мыс, что там кусок каменистой почвы!

Об этом я долго думал по дороге в Сен-Луи, куда нас везли по узкому ровному шоссе, проложенному через саванну. В городе нам предстояло посетить частное предприятие, побывать в рыбацком квартале. Сейчас Сенегал переживает пору денационализации предприятии, в первую очередь убыточных или с затянувшимся сроком строительства. Мы, конечно, не ожидали, что иностранцев поведут на одно из тех, что в нашем обиходе именуют «долгостроем». Но оказалось, мы ошиблись, «пежо» остановился у ограды большой стройки.

— Наше предприятие будет перерабатывать рыбу, овощи, фрукты, а также снабжать рыбаков льдом, без которого улов в этих местах до берега не довезешь,— объясняет нам представитель администрации.— Задумывали завод как государственное предприятие. Строили, строили,— он разводит руками.

Как я понял, не один «строитель» нажился за эти годы, а пустить никак не могли. И вот в ходе кампании денационализации государство вынуждено было отдать стройку в частные руки. Мне трудно судить, насколько продвинулось дело. Но то, что здесь начали монтировать оборудование, и то, что завод начал поставлять лед, видел. Характерная деталь: завод-то еще только строится, а капиталист уже начал выдавливать из него, как из тюбика зубной пасты, деньги. А лед здесь идет нарасхват! Водил нас по заводу молодой, по-европейски одетый человек. Он бойко рассказывал о том, что уже есть и что еще будет, а меня так и подмывало спросить: ну а владелец-то завода, где он и кто он? Сам молодой человек, конечно, на хозяина не тянул, максимум на хозяйского сына.

— Хозяин новый бывает? Или где-нибудь в столице ждет, когда, наконец, пустите?

Молодой человек замялся.

— Вот он, хозяин,— сказал один из наших сенегальских спутников и дружески подтолкнул вперед, в образовавшийся круг, человека, все это время находившегося где-то за нашими спинами.

Перед нами стоял темнокожий, плотного сложения человек в рабочем пропыленном халате, стоптанных башмаках. Крестьянин, ремесленник, каких мы десятками встречали на дорогах Сенегала.

— Я здесь днюю и ночую,— попытался он оправдаться.

Мелькнули в сдержанной улыбке белоснежные зубы. Лицо у человека и впрямь выглядело усталым.

По-моему, мы смутились в равной мере. Я — от некоторой бестактности своего вопроса. Он — потому, что вдруг оказался в центре внимания.

— Миллионер,— уже после, в машине, сказал мне наш сопровождающий.— Имеет несколько предприятий, а жена вдобавок содержит в Дакаре частную школу. Известная, престижная школа, между прочим.

Миллионер? А когда мы подходили к заводу, он сидел у входа в одном кружке с рабочими и вместе с ними потягивал чай.

Мы вновь катим по Сен-Луи, бывшему административному центру колониального Сенегала. Город расположился в устье реки Сенегал, давшей название стране, по двум ее берегам, и выходит к океану. Наиболее старая его часть покоится на острове Н'Дар. Сен-Луи основали в 1659 году французские купцы. Они наживали богатства за счет широкой торговли с внутренними районами. «Опорный пункт» первых колонизаторов переходил от французов к англичанам, голландцам, обратно к французам — в зависимости от того, насколько сильна и могущественна была метрополия... Не случайно во второй половине XVII века французы укрепились в Сен-Луи и назвали город именем своего короля — при Людовике XIV Франция часто одерживала верх над своими соперниками и превратилась в самую властную державу Европы.

Рыбацкий квартал. Одноэтажные, глинобитные, иногда обитые картоном лачуги приткнулись друг к другу по обе стороны дороги. Улица запружена народом. Наша небольшая машина едва ползет по ней. А вот лошадка с легкой повозкой, наподобие тех, в которых ездило наше колхозное начальство в пятидесятых годах, продвигается в этой толчее весьма уверенно. Возница, кажется, совершенно не интересуется вожжами — лошадь прекрасно знает маршрут. В коляске царственно восседает в окружении корзин и коробок нарядная африканка. Сзади на коляске поблескивает металлическая бирка с номером 5 — стало быть, такси. Потом мы не раз замечали, как «гужевые таксомоторы» ловко снуют в толчее базаров и бедняцких кварталов.

Позади лачуг угадываются обнесенные заборами дворы. Но там тихо. Главная жизнь кипит на улице, перед домом. Рукодельничают, стирают, беседуют, торгуют, покупают — все на виду. И мы пробираемся сквозь эту уличную жизнь, сквозь ее сочную, многокрасочную, многоголосую ткань.

Улица кончается, и сразу за нею — рыбные ряды: разделочные столы, навесы, рядом — сохнущие на солнце сети. Беден рыбацкий квартал. И все же есть нечто, одухотворяющее эту бедность, лишающее ее безысходности, вселяющее оптимизм. Это дети.

Такого скопления детей, признаюсь, еще никогда не видел. Они играют, нянчат совсем маленьких, озорничают, стоят в очереди за водой у колонки, торгуют разной мелочью и разноцветной газировкой. Должен сказать, что, если в Дакаре остановится машина, к ней наверняка подбежит маленький попрошайка. А здесь, в небогатом рыбацком квартале Сен-Луи, с протянутой рукой никто к нам не подходил. Достоинство? Наверное. Но дело еще и в том, что у отцов местных ребятишек есть работа. Есть работа у отцов — и они, малыши, тоже при деле. В Дакаре работы не хватает. Не хватает ее и по всему Сенегалу. Безработицей в стране охвачено 35 процентов трудоспособного населения.

По дороге трое мальчишек бегут навстречу нашей машине, размахивая, аж пух летит, желтыми, отчаянно кудахтающими курами. Это юные коммерсанты из близлежащей деревни.

Через полкилометра наш «пежо» остановился перед новостройкой. Затейливые дома-коттеджи с плоскими крышами и многочисленными выходами, с внутренними дворами, окруженными светлыми каменными дувалами. Все в этом микрорайоне выдержано в зеленовато-желтых тонах. Как на картинке. Живи и радуйся. Но в микрорайоне не видно ни души.

— Жилой комплекс, состоящий из домов типа «Сахара»,— объяснили нам,— построен с иностранной помощью, чтобы снять остроту жилищной проблемы рыбацкого квартала.

— И что рыбаки? — спрашиваю я.

Экскурсовод пожал плечами.

— Отказываются переезжать.

— Почему?

— Не хотят сниматься с насиженного места, отрываться от общины. Да и дома, говорят, не нравятся.

У меня перед глазами стоят два этих квартала — один живой, где лачуги, одна беднее другой, прилепились друг к дружке, как череда ласточкиных гнезд, и этот мертвый каменный муляж. Вряд ли вся загвоздка здесь лишь в насиженности мест. Деньги или отсутствие таковых, думаю, тоже играет не последнюю роль. А может, и семья. Ведь понятие «семья» в Африке наряду с общепринятыми имеет еще и куда более широкий смысл. Семья — это как род, клан со сложным, противоречивым переплетением связей, обязанностей и обязательств. Отношения индивидуума, особенно того, кто выбился в люди, и «семьи» — излюбленная тема современной африканской литературы.

Фото автора

Помню, познакомился в Дакаре с простым сенегальцем, поваром. Ламин, имея жену и шестерых детей, вынужден был жениться вторично — так решила деревенская «семья». Родственники постановили: раз Ламин вышел в люди, раз живет в столице — а тут девушке, принадлежащей к той же «семье», что и он, грозит остаться старой девой,— пусть женится и забирает к себе в город жену. Так дакарский повар Ламин безропотно обзавелся второй женой. Три дня все та же деревенская родня плясала у него в столичной лачуге на свадьбе. Три ящика минеральной воды получил жених в подарок от своего патрона...

Вечерело, набирал силу прибой. К берегу шли и шли люди. Кого здесь только не было! Женщины, дети, старики, разбитные перекупщики с повадками, будто покупают на корню не только улов, но и самих рыбаков с их суденышками. Рыбаки в тот день почему-то задерживались, извечная тревога и надежда были разлиты в этом шествии, в ответном людском прибое. Дети, как самые нетерпеливые, забредали по грудь в воду навстречу отцам. Машины, повозки, все виды тары — от ящиков до оцинкованных тазов на женских головах — жаждали улова. Люди приставляли ко рту ладони и что-то кричали в море. Обычно сдержанные, сенегальцы были совсем другими на этом берегу ожидания. Еще бы, ведь от того, что привезут с океана, зависел их завтрашний день. Густые, почти непроницаемые сумерки покрывали воду с огоньками лодок и судов, гортанную разноголосицу на берегу. Мы покидали Сен-Луи.

Фото автора

На другой день доктор Мактар Силла, заведующий отделом внешних сношений управления телевидения и радиовещания Сенегала, с утра повез нас на остров Горе. Остров печально известен тем, что являлся перевалочным пунктом при транспортировке рабов из Африки в Америку. Рабов свозили с материка на остров и «сортировали». Сюда же прибывали «купцы». Они отбирали «товар», грузили его на суда и отправляли за океан. Путь неблизкий, условия ужасные, и часть «груза» не довозили до пункта назначения. Мертвых бросали в море, и за каждым парусником на всем пути следовал эскорт акул.

Этот остров, расположенный в трех километрах от дакарского порта, считают «отцом» Дакара. Кусочек суши 300 метров в ширину и 900 в длину был очень удобен, пока на нем умещались несколько хижин и церковь. Потом, когда возвели стены глухих казематов, в которых содержали предназначавшихся к отправке за океан рабов, Горе оказался слишком мал, чтобы выполнять еще и функции главного города «заморской территории».

Остров остался таким, каким был в момент рождения Дакара. Узкие улочки, встанешь посередине, протянешь руку — и коснешься каменных стен домов, в основном двухэтажных, построенных в XVIII веке. Церковь, мечеть, заброшенные форты завоевателей. Цивилизация обошла остров. На Горе нет ни одного автомобиля, нет и водопровода. Сравнительно недавно появилось электричество.

Горе живет исключительно туризмом. Два десятка островитян занимаются рыболовством, чтобы обеспечить свежей рыбой ресторанчики и кафе. Есть несколько жандармов при местной тюрьме, открытой в одном из старинных фортов, а остальные — гиды. Как только ступишь на остров, тебе предлагают свои услуги и стар и млад. Особенную активность проявляют подростки. Мы вежливо отказываемся. У нас есть сопровождающий.

Его зовут Жозеф Ндьян, он главный хранитель истории Горе. Во время прогулки по острову Ндьян показал нам Дом рабов, построенный в 1776 году. Я долго не мог избавиться от неприятного чувства, которое охватило меня в тот момент, когда мы входили в темный каменный колодец. «Окно» колодца смотрело в пустой, бездушный, как мне показалось в тот момент, океан. Через этот проем сбрасывали в воду непокорных и «загружали» корабли работорговцы.

Неподалеку от причала на острове вереница крошечных кафе и ресторанчиков. До теплохода еще оставалось время, и доктор Силла пригласил нас выпить под навесом минеральной. За длинным столом один-эдинственный посетитель. Читает, прихлебывая лимонад. Доктор Силла узнает его и подводит нас к столу:

— Познакомьтесь, это наш известный писатель Амаду Сек Ндиай. Его книги известны в стране. Знаю, что он издавался и в Советском Союзе.

Молодой, в джинсах и в рубашке-безрукавке, писатель дружески здоровается с Мактаром Силлой, знакомится с нами. Сразу спрашивает о Евтушенко и Айтматове. Оказывается, он с ними знаком, неоднократно заседал вместе в различных писательских комитетах. Рассказываем то немногое, что знаем сами, и я спрашиваю, в свою очередь, что за книгу держит писатель у себя на коленях.

— Жоржи Амаду. «Дона Флор и два ее мужа».

— Какое совпадение! — говорю я.— Именно эту книгу, но на русском, читал дома перед поездкой в Сенегал.

— Вот видите,— улыбается писатель.— Хорошая книга — как пароль для хороших людей.

Спрашиваю, что привело писателя на остров.

Оказывается, он служит в министерстве культуры Сенегала и в данный момент проводит здесь конкурс песочных замков.

— Конкурс песочных замков? — спрашиваю я.

— Да. Мы часто проводим на здешнем пляже конкурс ребячьих замков. Сейчас там,— собеседник махнул в сторону пляжа,— ведутся подготовительные работы.

Бог ты мой, я попытался представить себе работника нашего министерства культуры, который, во-первых, был бы известным писателем, а во-вторых, проводил бы где-нибудь в Ялте или Евпатории конкурс песочных дворцов, и не смог.

Снова причал. На волнах — сплошь чернявые головки. Дети плавают великолепно. Заплывают далеко от берега, встречая проходящие прогулочные суда. Жестами просят бросить в воду монету и потом ныряют, достают блестящий кругляш с морского дна. То ли достают, то ли догоняют — столь стремительны худенькие тельца ныряльщиков. Вынырнут до самого пупка и, улыбаясь, демонстрируют над головой поблескивающий на солнце медный кружок. У многих на макушке... крошечные косички. Девчонки! Разумеется, монеты были несомненным стимулом для юных ныряльщиков и нырялыциц, но, надо признать, золотой дождь с причала не сыпался и детворой скорее двигал азарт игры, нежели корысть.

В Сенегале многое напоминает о колониальном прошлом. Названия городов, улиц, ставший государственным французский язык, структура управления. Тысячами экономических, военных, финансовых, культурных нитей связана страна с бывшей метрополией. Поэтому и отношение к французам почтительное. Принимавший нас в Сен-Луи губернатор бережно хранит доставшиеся от французского предшественника стол и кресло. Есть и такие уголки, как, например, Сали близ города Тиес, где иностранцы держатся хозяевами. Официанты да музыкант, играющий на национальном инструменте — вот и все исключение. Те, кто платит, приезжают сюда из предместий Парижа или Марселя по старой памяти в отпуск.

А вот старое французское корабельное орудие, которое нам показали на окраине Дакара накануне отъезда, наверное, уже забыло свои лучшие годы. Громадная проржавевшая махина валяется на холме неподалеку от порта еще со времен второй мировой войны. Тут же сохранилась внушительная бетонированная яма — собственно говоря, она когда-то и была орудийным гнездом главного калибра. Подошли, заглянули внутрь и не смогли удержаться от смеха: какой-то предприимчивый хозяин использует орудийное гнездо для... разведения свиней. Замечательные кабанчики бегают по подстилке. Видимо, привлеченный нашим хохотом, с другой стороны холма к яме подошел еще один человек. Заглянул. И тоже расхохотался.

Дакар

Георгий Пряхин

Просмотров: 4973