Б. Травен. Сокровища Сьерра-Мадре

01 ноября 1988 года, 00:00

Рисунки П. Павлинова

Продолжение. Начало см. в № 8, 9, 10.

Доббс придержал было ослов, но Говард толкнул его в бок: — Только без глупостей. Если мы ни с того ни с сего повернем обратно, нам конец. Они сразу поймут, что наше дело тухлое.

Вперед и не нервничать, будто у нас совесть чиста, без единого пятнышка. Вообще-то так оно и есть, если не думать о лицензии, неуплаченных налогах...

— Как бы нам теперь не остаться с пустыми руками,— хмуро заметил Доббс.

Тем временем к ним подошел Куртин.

— А что там делает этот человек? — спросил он, кивнув в сторону мужчины с ящиком в руках, остановившегося перед входом в хижину и о чем-то разговаривавшего с ее обитателями.

— Наверное, правительственный комиссар,— сказал Доббс.— Черт его знает, что здесь стряслось. Давай-ка спокойно подойдем поближе.

Мексиканцы поначалу их появления не заметили. Лишь когда троица оказалась на площади, совсем рядом с хижиной, один из них оглянулся, потом сказал что-то остальным, и все они повернулись в сторону размеренно двигавшегося каравана. И когда караван уже сворачивал в боковую улочку, вдруг раздалось:

— Эй, сеньоры, уно моменто!

— Вот и вляпались,— вполголоса пробормотал Доббс.

— Я пойду один,— сказал Говард.— А вы оставайтесь при животных. Узнаю, чего они хотят.

Говард направился к мексиканцам и, остановившись в нескольких шагах, спросил:

— Добрый день, чем могу служить?

— Вы с гор спустились? — поинтересовался один из мексиканцев.

— Да, мы там охотились.

— Вам всем прививки сделали?

— Всем — что? Какие именно прививки? — Говард говорил по возможности небрежно, потому что сразу понял, с какой целью здесь появились мексиканцы.— Конечно, нам всем делали прививки. Еще в детском возрасте. У нас есть такой специальный закон. Мне за мою жизнь раз десять делали прививки.

— И когда же в последний раз?

— Года два назад.

— У вас имеется сертификат? Ну, справка.

Говард рассмеялся:

— Не носить же мне ее всегда при себе!

— Конечно, нет,— согласился мексиканец.— Но тогда мне все же придется сделать вам прививку. Мы — комиссия по вакцинации, и в нашу обязанность входит делать прививки всем, кого встретим в деревнях.

Тут к ним подошел мужчина с ящиком в руках, открыл его. Говард оголил руку по локоть, и врач вонзил иглу.

— С вами все просто,— сказал врач, улыбаясь.— А вот жители деревни убегают в горы, прячутся в чащобах, потому что невесть откуда взяли, будто мы им головы отрежем.

— Да,— подтвердил полицейский, доставая какую-то книжицу,— сделать прививки всем местным жителям будет потруднее, чем изловить банду. Но если мы не сделаем прививок всем, может начаться эпидемия. Ребятишки — вот в чем главная проблема. Женщины поднимают страшный крик, как будто мы их детей убиваем, и стоит нам достать иглу, набрасываются на нас, как сумасшедшие. Но как нам внушить индейцам, что мы пришли сюда исключительно ради их собственного — и детей, конечно,— блага. Рассказывая, он перелистывал книжечку, пока не нашел незаполненные страницы.

— Напишите вот тут на обеих сторонах вашу фамилию.

Говард написал и вернул книжечку.

Полицейский сделал какую-то пометку, расписался, оторвал полстранички по зубчатой полоске и вручил ее Говарду.

— Вот ваш сертификат, а вторая половина останется у нас.— Подошлите-ка мне ваших приятелей. Это им не повредит, даже если у них по десять прививок сделано.

— Сколько с нас причитается? — спросил Говард.— С деньгами, правда, у нас очень туго...

— Ничего платить не надо. Прививка бесплатная. За счет правительства.

— Что ж, дешево, выходит, отделались,— проговорил Говард с улыбкой и опустил рукав рубашки.

— Мы знаем, что всем вам делали прививки,— сказал врач.— Или, по крайней мере, готовы поверить в это. Но мы очень благодарны вам за то, что вы с такой легкостью разрешили прививку повторить. И в самое подходящее для нас время! Здешние жители подсматривают за каждым нашим шагом. И когда увидят, что мы не делаем никакого различия между индейцами и белыми и что вы протянули мне руку с такой готовностью, будто для вас это самое привычное дело, люди поверят, что их жизням действительно ничего не угрожает!

Говард прошел в голову каравана и послал на прививку Доббса и Куртина.

— Самое милое дело! — рассмеялся Куртин.— Я боялся, что они вот-вот подойдут и начнут приставать с дурацкими вопросами.

— Ну, если тебя послушать, мы должны их чуть ли не обнять и расцеловать от радости! — усмехнулся Доббс и неторопливо направился к хижине.

Говард покачал головой и с сожалением сказал, обращаясь к Куртину:

— Я всегда говорил, что у этого Доббса нет чувства юмора: ну, да лучше обнять и расцеловать комиссию по прививкам, чем полицейских контролеров шахт. Давай, Куртин, сходи, заполучи свою бумажку. Нам пора!

Вечером они устроились на ночлег вблизи городка Амапули. Пришлось остаться там, потому что им объяснили: к следующему колодцу до темноты не добраться.

Не успели они еще приготовить ужин, как в лагерь явились четыре индейца. Поприветствовав, вежливо спросили, позволено ли им будет сесть.

— Комо но? — сказал Говард.— Почему нет? Вы нам ничем не помешали.

Индейцы некоторое время сидели и молча наблюдали, как белые жарят мясо и варят рис.

— Вы, конечно, из дальних мест сюда пришли,— сказал наконец один из индейцев.— И собираетесь, вероятно, продолжить ваше путешествие? Вы, сразу видно, люди очень умные.

Куртин объяснил:

— Мы умеем читать книги, умеем писать и еще умеем обращаться с цифрами. С числами.

— С числами? — переспросил индеец.— Числа? Мы их не знаем.

— «Десять» — это число,— объяснил Куртин.— И «пять» — число.

— А-а,— понимающе улыбнулся индеец.— Это — правда, но только наполовину. «Десять» — ничто, и «пять» это ничто! Вы говорите про десять пальцев, про пять фасолин или о трех курицах, правда?

— Верно,— вступил в разговор Говард.

Индейцы рассмеялись: их поняли! И тот же индеец пустился в объяснения:

— «Десять» сказать нельзя. Всегда надо сказать, чего «десять». Десять птиц, или десять деревьев, или десять воинов. А когда говорят просто «десять», «пять» или «три» и не говорят чего, то выходит дырка, внутри которой пусто.

И они снова рассмеялись. Помолчав довольно долго, индеец перешел к делу:

— Мой сын упал в воду, но мы его сразу же вытащили. Я не верю, что он умер, хотя сын не просыпается. Вы, конечно, читали книги и знаете, что нужно делать в таких случаях?

Говард спросил:

— Когда ваш сын упал в воду? Вчера?

— Нет, сегодня днем.

— Хорошо, я пойду с вами и посмотрю, что с вашим сыном,— сказал Говард.

...Вскоре его привели в дом, построенный из высушенных глиняных кирпичей. На столе в большой комнате лежал мат, а на мате — юноша.

Говард внимательно осмотрел его, приподнял веки, прислонил ухо к груди, ощупал руки и ноги и затем сказал:

— Попробую-ка привести его в чувство.

Минут пятнадцать он делал юноше искусственное дыхание. Затем велел обложить его тело горячими компрессами и стал растирать юноше руки и ноги. А когда снова приложил ухо к груди, ощутил, что сердце юноши стало биться ровнее. А вскоре он уже сам сделал несколько глубоких вздохов — и задышал равномерно.

Мужчины и женщины, находившиеся в хижине, наблюдали за действиями Говарда, не произнося ни звука. Только две женщины, подогревавшие воду для компрессов, изредка роняли шепотком словечко-другое. И даже когда юноша окончательно пришел в себя, никто не осмелился заговорить. Под всеобщее молчание Говард взял свою шляпу, надел ее и, попрощавшись, пошел к двери. Никто его не удерживал. Только отец последовал за ним и протянул руку со словами:

— Большое спасибо, сеньор,— и вернулся к сыну. Уже спустилась ночь, и Говард с трудом отыскал своих.

— Как это у тебя получилось? — спросил Доббс, после того, как Говард рассказал о благополучном исходе лечения.

— Пустяки,— ответил Говард.— Сделал искусственное дыхание, он и очнулся. Парень был в шоке. И наверняка часа через два поднялся бы сам, без всякой помощи. Ну, наглотался немного воды... Вы мне хоть немного мяса оставили?

Они отправились в путь еще до восхода солнца. Рассчитывали вскоре достичь Томини и пересечь затем плоскогорье.

После полуденного отдыха вновь навьючили ослов и собрались было вывести их на дорогу, как Куртин крикнул:

— Что там стряслось? Нас вроде бы преследуют!

— Где? — спросил Доббс.— Да, теперь вижу. Верховые индейцы. Может, они не по нашу душу. Захотели, например, размяться или на базар торопятся. Всякое бывает...

Прошло совсем немного времени, и всадники оказались рядом. Среди них было четверо индейцев, которые вчера вечером нанесли визит, кроме них — еще двое, которых Говард видел в хижине.

Индейцы поздоровались, и один из них спросил:

— Извините, сеньоры, но почему вы бежите от нас?

Говард улыбнулся и проговорил:

— Мы не бежим. Просто нам необходимо продолжить путь, мы торопимся в город. Там у нас важные дела, и мы очень спешим.

— О-о,— протянул индеец, сына которого выхаживал вчера Говард.— Дела подождут. Дела спешными не бывают. Дней много: после сегодня придут еще завтра и послезавтра. Но сначала я должен пригласить вас в гости! Не могу же я просто так вас отпустить. Вы вернули жизнь моему сыну. И поэтому обязательно должны погостить у меня. Две недели.

— Благодарим вас от всего сердца,— сказал Говард.— Но если мы не прибудем в город своевременно, наши дела пойдут прахом.

— Нам нужно идти, нам обязательно нужно в город,— настаивал и Доббс, настроение которого начало портиться.

Когда индейцы убедились, что уговорить белых погостить труднее, чем они предполагали, один из них сказал:

— Пусть оба молодых идут, куда собрались, но ты...— и он повернулся к Говарду.— Ты не уйдешь. Сын моего брата обязательнно умрет, если ты не погостишь у нас. Мы обязаны воздать тебе за лечение, за твою доброту к нашему сыну.

Как ни злились все трое, как ни сопротивлялись, уйти им не давали. Шестеро мужчин окружили их тесным кольцом. Не драться же с людьми, которые хотят оказать тебе гостеприимство?

И Доббс придумал. Он сказал Говарду:

— Глупость, которую мы вчера сделали, не исправишь. Если ты останешься, они успокоятся. Нужен ты один. Мы отправимся дальше, а ты нас догонишь. Это единственный выход.

— Хорошо тебе говорить,— сказал Говард.— А как насчет моего груза?

— Оставишь при себе,— предложил Куртин. Но Доббс не согласился:

— Я бы не советовал. Они обо всем пронюхают и отнимут у тебя золото. Или начнут болтать, и дело выйдет наружу. Даже если тебя не убьют, о золоте прознают бандиты и подстерегут тебя.

— Так как же мне быть?

— Мы возьмем твою долю с собой и сдадим в банк на твое имя. Или ты нам больше не доверяешь?

Это сказал Доббс.

— Не доверяю? Почему? — Говард улыбался, переводя взгляд с одного на другого.— Мы почти год прожили вместе и вместе работали. И тогда мы доверяли друг другу. Разве не так?..

Поскольку ничего другого не оставалось, Куртин с Доббсом взяли на себя ответственность за доставку груза, оба дали ему по расписке: принято, мол, столько-то мешочков примерно равного веса по столько-то граммов промытого золотоносного песка.

Куртин шел во главе каравана, а Доббс — в конце. Из-за задержки и долгих переговоров, во время которых индейцы не выказывали особой торопливости, впустую ушло полдня, а потому Куртин с Доббсом не добрались в тот день даже до Сиенеги, маленькой индейской деревушки, и теперь до подножия плоскогорья придется идти на день дольше. Вот почему над головами ослов, терпеливо и невозмутимо трусивших между ними, они швыряли друг в друга свои премилые дружелюбнейшие словечки и выражения. Ослы то нагибали уши вперед, чтобы насладиться блистательным проклятьем Куртина, то обращали их в противоположную сторону, не желая пропустить крепкого оборота, которым Доббс ответит на хулу Куртина.

Трапеза обычно настраивает на благодушный лад, особенно если в это время не разглагольствуют о стоимости блюд. И в этом случае еда подействовала примиряюще, хотя была она отнюдь не праздничной.

Вечером того дня тон в разговоре задавал Доббс. Он сказал:

— Что, интересно, поделывает наш старик?

Но думал при этом не о Говарде, а о себе самом, о своих интересах. Положим, сперва он, может быть, и вспомнил Говарда. Но, не успев еще договорить предложение до конца, уже отдавал себе отчет, что нечто иное волнует его куда сильнее судьбы старика. Он посмотрел в сторону сваленных в кучу шкур, и на некоторое время его взгляд задержался на шкурах Говарда.

Вдруг он толкнул Куртина кулаком в бок и громко захохотал. Он хохотал так, что в горле у него булькало. Куртин смотрел на него в удивлении и некотором смущении. Потом веселье Доббса немного заразило его, он улыбался и оглядывался по сторонам, словно ища причину веселья и смешливости Доббса.

Наконец спросил, продолжая улыбаться:

— Ну, скажи же мне, дружище, что тебя так сильно развеселило?

— Ах, сынок, сынок,— давился от хохота Доббс. — Знал бы ты, насколько это забавно.

— Что забавно?

— Нет, ты вообрази себе, этот осел премудрый доверил нам все свое золотишко. Здесь, в дикой глуши. Где смыться для нас — плевое дело. Ни один ветерок никому не шепнет, куда мы подевались. И где нас потом разыскивать этому старому чучелу?

Куртин перестал улыбаться. Он встал. Походил немного, потом вернулся к костру и медленно проговорил сквозь зубы:

— Считаешь, мы должны очистить карманы Говарда? Это ты имеешь в виду?

— А что же еще? Конечно, именно это.

— Ну, если ты это имеешь в виду,— продолжал Куртин, словно не услышав слов Доббса,— на меня не рассчитывай. Это не по моей части.

— В конце концов,— начал Доббс, встав и подойдя вплотную к Куртину,— в конце концов, твоего разрешения не требуется. Если на то пошло, я тебя спрашивать не стану. Не хочешь в этом участвовать, останешься в проигрыше. Я просто-напросто возьму весь товар себе, а тебе останется утереть свой сопливый нос, если найдется подходящая тряпка. Ты меня понял?

— Да, теперь понял.

Куртин сунул руки в карманы брюк и отступил от Доббса на шаг:

— Я дал ему расписку, я дал ему слово, что — с тобой или без тебя — сдам его добро, как полагается. Но дело не только в бумажке, не только в моей подписи и моем обещании. В жизни чего не пообещаешь и чего только не подпишешь — если всякий раз держать слово, времени на жизнь не останется. Не в этом вопрос. Он в другом. Говард ничего не украл, ничего не подобрал на дороге, не выиграл в лотерею, у игорного стола или на бирже. Он это честно заработал, тяжелым каждодневным трудом. Я ничему не поклоняюсь. Но кое-что уважаю. Это то, что человек честно заработал трудом своих рук. Короче говоря, друг: пока я иду с караваном или нахожусь поблизости, ты к его металлу не прикоснешься. Я все сказал.

Доббс пристально поглядел на Куртина. А потом громко, с издевкой проговорил:

— Ты прав, сынок. Теперь ты все сказал. И я понял, что ты задумал. Я давно уже об этом догадывался.

— О чем ты давно догадывался? — спросил Куртин, не поднимая на него глаз.

— Что ты сам на его добро нацелился и сегодня или завтра ночью пристрелишь меня, закопаешь, как дохлую собаку, а потом с вещичками Говарда и с моими в придачу пойдешь своей дорогой и еще посмеиваться будешь — какими мы со стариком лопухами оказались.

Куртин опустил трубку, которую только-только раскурил, и поднял голову. Глаза его были широко раскрыты. Но казались пустыми и безжизненными. Ему никогда и в голову не приходило ничего подобного тому, в чем его заподозрил Доббс. Он никогда не причислял себя к честным, порядочным людям. Без раздумий взял бы что плохо лежит и не терзался бы потом угрызениями совести. Нефтяные магнаты, гиганты железных дорог не стали бы теми, кем стали, если бы их мучила так называемая совесть. Почему же ему, мелкой сошке, песчинке, претендовать на более благородную и чистую совесть, чем у тех, кого называют звездами нации и которых в газетах, журналах и книгах изображают людьми, воплощающими в себе энергию, волю и устремленность к успеху? Но Доббс обвинял его в такой гнусности, что хуже и вообразить нельзя

Выход один. Куртину придется поступить с Доббсом так, как Доббс собрался поступить с ним. Другого пути к спасению не видно. Жри — или сожрут тебя! Закон джунглей, иного не дано.

Левая рука Куртина с курительной трубкой покоилась где-то в области живота. А правая — на колене. Он медленно подтянул правую руку и опустил в правый боковой карман брюк.

И в это же мгновение Доббс направил на него свой револьвер.

— Только пошевелись, мой мальчик,— крикнул он,— и я стреляю!

Куртин так и застыл.

— А теперь подыми лапы кверху! — приказал Доббс. Куртин подчинился.

— Выходит, я насчет тебя все угадал,— с ухмылкой проговорил Доббс.— Слова красивые говоришь, тумана напускаешь! Но меня не проведешь,— Доббс подошел поближе.— А ну, вставай!

Куртин не произнес ни слова. Побледнел. Когда он поднялся, Доббс приблизился вплотную, обошел вокруг и полез в карман Куртина за револьвером. Куртин вдруг резко рванулся и тут же пригнулся. Доббс выстрелил. Но из-за неожиданного нырка Куртина промахнулся, и не успел он выстрелить еще раз, как Куртин нанес ему прямой удар в челюсть — Доббс упал на землю. Куртин бросился на него, навалился всем телом и вырвал у него из рук револьвер. Потом вскочил и отступил на несколько шагов.

— Теперь мой черед сдавать карты, Доббс,— сказал он.

— Вижу,— ответил Доббс. Он весь подобрался, словно готовясь к прыжку, но на ноги не поднимался.

— Я тебе вот что сказать хочу: ты кругом не прав,— проговорил Куртин.— Я и в мыслях не имел у тебя хоть что-то отнимать, не говоря уже о том, чтобы убрать с дороги.

— Хорошие слова приятно слушать. Но если уж ты такой благонамеренный мальчик, как уверяешь,— верни мне пушку.

Куртин рассмеялся.

— А вот с этим лучше пока повременить. Эта игрушка не для тебя.

— Понимаю,— коротко ответил Доббс и вернулся к костру.

Куртин выщелкал все патроны из револьвера Доббса и положил себе в карман. Потом взвесил револьвер на руке. Он хотел вернуть его Доббсу, но тут же передумал и сунул револьвер в тот же карман, что и патроны. А потом присел у костра, но так, чтобы между ним и Доббсом оставалось приличное расстояние и тому не взбрело в голову броситься на него.

Снова достал свою короткую курительную трубку, раскурил. Доббс не произносил ни слова, и у Куртина было достаточно времени, чтобы разобраться в своих мыслях.

— А как насчет того, чтобы расстаться завтра утром или еще сегодня ночью? И пусть каждый идет своей дорогой...— предложил он.

— Это только тебе на руку.

— Почему — мне?

Доббс недобро ухмыльнулся:

— Задумал напасть на меня сзади? Так, да? Или натравить на меня бандитов?

— Ну, ты загибаешь — крыть нечем! Но тогда я и впрямь не знаю, как нам с тобой расстаться,— сказал Куртин.— Придется мне держать тебя связанным и днем и ночью.

— Да уж, придется, никак не иначе. Так что давай, иди ко мне. Я не против, вяжи.

Тут Доббс прав. Связать его — не такое простое дело. Глядишь — и карты снова будет сдавать другой. Причем сдача окажется последней. Из них двоих Доббс посильнее, и пощады от него ждать не приходится.

Это была ужасная ночь для Куртина. Но не для Доббса. Обнаружив слабинку в характере Куртина, он никакого беспокойства не испытывал. Отныне он мог играть с Куртином в кошки-мышки.

Куртин лег на таком расстоянии от Доббса, чтобы постоянно держать его в поле зрения и чтобы хватило времени встретить его с оружием в руках, если тому вздумается напасть. Куртин изо всех сил старался не заснуть. Дневной переход его утомил, и он понимал, как нелегко будет провести всю ночь без сна. Бодрствовать, прогуливаясь возле костра? Не выйдет, он еще больше устанет. Некоторое время провел сидя — заныла спина. И тогда он подумал, что лучше будет укутаться в одеяло и прилечь. Пусть тело отдыхает. А если и задремлет ненадолго, Доббс об этом знать не будет, в темноте не разглядишь.

Примерно через час, когда Куртин долго не шевелился, Доббс приподнялся и пополз. Куртин мгновенно выхватил револьвер. «Ни шагу дальше!» — крикнул он.

— Ты хороший ночной сторож,— одобрил Доббс и расхохотался.

Далеко за полночь Доббса разбудили крики одного из ослов. Он снова попытался ползти, но Куртин тут же остановил его.

Теперь Доббс уже не сомневался больше, что одержит победу, и крепко заснул. Он обрел ночной покой, который благодаря двум маленьким хитростям похитил у Куртина. Следующая ночь будет принадлежать ему.

Днем Доббсу предстояло идти в голове каравана. Там он ничего предпринять был не в силах. Но вот снова спустился вечер, и пришла ночь. Вскоре после полуночи Доббс совершенно спокойно направился к Куртину, наклонился и достал из кармана револьвер. Потом чувствительно пнул ногой в бок.

— Поднимайся,— сказал он.— Карты сданы снова! И в последний раз.

Со сна Куртин плохо соображал и переспросил:

— Что? Какие карты? Потом все понял.

— Поднимайся,— повторил Доббс.— И вперед, марш!

— Куда — вперед? — не понял Куртин.

— К своей могиле.

— А если я не пойду? С таким же успехом я могу посидеть и здесь,— сказал он, не открывая глаз.— Зачем мне топать неизвестно куда? Я устал и хочу спать.

— Там ты выспишься вволю! — проговорил Доббс.— Вставай, и давай — вперед!

Куртину было мучительно слышать эту грубую приказную речь Доббса, и, не желая выслушивать ничего в этом роде, он, покачиваясь, встал, сделал несколько неверных шагов. Доббс подталкивал его вперед тычками кулака. В лес они зашли метров на пятьдесят-шестьдесят. И тут Доббс выстрелил в Куртина.

Куртин рухнул на землю, не произнеся ни звука. Доббс склонился над ним и, не услышав ни вздохов, ни стона, сунул револьвер в карман и вернулся к костру. Некоторое время сидел у огня, не зная, на что решиться. Но ни одной путной мысли в голову не приходило. Он чувствовал себя вконец опустошенным. Уставившись в огонь, подбрасывал сломанные ветки или задвигал их поближе к тлеющим уголькам ногами. Потом, выхватив из огня толстую горящую ветку, пошел в лес. Куртин лежал на том же месте. Он не дышал, и глаза были закрыты. Доббс поднес к самому лицу Куртина горящую ветку. Но Куртин не пошевелился. Рубашка на его груди была мокрой от крови.

Удовлетворенный увиденным, Доббс хотел было уйти. Но, не сделав и трех шагов, повернулся, достал револьвер и еще раз выстрелил в Куртина. После чего вернулся к месту ночевки.

Набросив одеяло на плечи, устроился у костра.

— Дьявольщина, во мне вроде совесть заговорила,— сказал он вслух, обращаясь к самому себе, и улыбнулся.— Особенно когда я подумал, что завтра он мог бы оказаться живым. Но теперь я спокоен.

«Вот мы и увидим, не сыграет ли совесть со мной другую шутку,— подумал он.— Убийство — самое тяжкое преступление на белом свете. Выходит, теперь моя совесть обязана проснуться? Только почему-то мне никогда не приходилось слышать о палаче, которого замучила бы совесть. Мистер Мак-Доллин — ему-то и приходится этих парней подключать к зажимам электрического стула — человек сто пятьдесят, а то и больше на тот свет отправил. А ведь он уважаемый государственный служащий.

А сколько немцев я укокошил во Франции? Пятнадцать? По-моему, двадцать три человека. «Здорово»,— сказал тогда наш полковник. И спал я всегда крепко, и не один из немцев мне во сне не являлся, никто из них моей совести не побеспокоил. И даже матери их или жены с маленькими детьми не приставали ко мне ни во сне, ни перед пробуждением. Как там у нас это было — на Аргоннских высотах? Немцы засели в пулеметном гнезде. Черт побери, крепко же они держались! Нас было две роты полного состава, а пробиться мы не могли. Но вот у них кончились патроны. Они замахали белой тряпкой. Осталось их там одиннадцать человек, этих железных парней. Мы — туда! Все они подняли руки. Они нам улыбались.

Они были честными воинами и видели в нас достойного противника. А мы их перекололи и перерезали, как скот. А у того, кто особенно усердствовал, не пожалев даже раненых, фамилия была Штейнгофер. Родился в Германии и в Штаты переехал семнадцати лет от роду. Его родители, братья и сестры и по сей день живут в Германии. Но как раз он-то и был особенно безжалостным. Несколько человек умоляли сохранить им жизнь, у них, мол, много детей. И что же наш молодец Штейнгофер этим многодетным отцам ответил? Ведь что-то такое он им крикнул? Ну, низость какую-то, а потом заколол штыком. По-моему, его наградили медалью. А тогда откуда-то появился английский офицер и увидел своими глазами, как приканчивали последних немцев, которые совершенно не сопротивлялись. Англичанин крикнул нам: «Дирти догс (Грязные псы(англ.).), где ваша совесть?» Но если даже Штейнгофер не устыдился, мне-то чего было стыдиться? Моя совесть никогда из-за тех немецких парней не ныла, а уж у Штейнгофера тем более. Почему же ей обеспокоиться сегодня из-за этого хиляка Куртина?

Доббс прилег поближе к огню и, начиная засыпать, радовался, что будет сегодняшней ночью спать так хорошо, как давно не спал. И действительно крепко проспал до самого утра.

Ослы терпеливо стояли на месте, иногда делали шаг-другой и снова останавливались. Время от времени поворачивали головы: ждали знакомых окриков и не понимали, в чем причина задержки. Животные привыкли отправляться в путь ранним утром, а сейчас уже почти полдень. Но навьючивать в одиночку ослов оказалось делом куда более трудным, чем ожидал Доббс. Очень непросто закреплять тюки так, чтобы они не скользили и не сваливались, когда напарник тебя не страхует.

Однако сейчас, когда караван должен был тронуться в путь, Доббсу вновь вспомнился мертвый Куртин. И тут ему пришло на ум, что перед отправлением каравана он собирался захоронить Куртина — ради полной безопасности. Несколько мгновений колебался: а не оставить ли его там, где он лежит? Куртин и без того исчезнет достаточно скоро, на то есть койоты, кугуары, коршуны, муравьи и мухи. И все равно какие-то кости и тряпье останутся. А кому это выгодно, чтобы кости Куртина рассказали о том, что здесь произошло?

Доббс направился прямиком к тому месту, где лежал Куртин, направление и само место он мог найти с закрытыми глазами. Но... никакого трупа на месте не оказалось. Выходит, он ошибся. Темень вчерашнего вечера и неверный свет горящей ветки как-то сбили его с прямой дороги.

И он снова принялся искать. Прочесал перелесок вдоль и поперек. Потом побежал к месту дневки, чтобы взять правильное направление. И вдруг не смог точно вспомнить, в каком направлении вчера вечером погнал Куртина! Десять, пятнадцать, двадцать раз он проделывал этот путь с самыми незначительными отклонениями. Все тщетно.

Нервозность Доббса все возрастала. Солнце сейчас стояло прямо над головой и палило нещадно. Он тяжело дышал, тело покрылось потом. Безумно хотелось пить. Но он не пил, а бессмысленно вливал в свое нутро много воды.

И когда Доббс в сотый, наверное, раз готов был поклясться, что именно на этом месте пристрелил Куртина, он увидел под ногами обуглившуюся ветку. Эта ветка вчера служила ему факелом.

Трава под ногами измята. Но это, вполне возможно, оттого, что он здесь долго ползал, а потом топтался. Следов крови не видно. Но разве ее тут разглядишь? А вдруг Куртина утащил какой-то зверь?

«Тем лучше,— подумал Доббс.— Скоро от его трупа ничего не останется». Несколько успокоившись, он подумал, что пора возвращаться к каравану. Но то и дело оглядывался. То ему чудилось, будто он углядел меж деревьев Куртина, то вздрагивал — показалось, что увидел другого человека. А то пугался, заслышав — будто бы! — человеческие голоса. Хрустнет ветка или камень покатится — а он уже выдумывает, будто это кугуар вокруг него ходит, тот самый, который утащил Куртина; вошел, мол, во вкус человеческой крови и вот-вот нападет сзади!

Вернувшись, прикрикнул на ослов, и те пошли. Но вести караван оказалось делом куда более трудным, чем Доббс себе представлял. Попытался было Доббс подстегивать вожака, заставляя тянуть за собой остальных, но его усилий хватило метров на пятьдесят. А потом вдруг наступил момент, начиная с которого ослы пошли послушно и без всяких понуканий. Набрав хорошую скорость, они аккуратно спускались по тропинке. Это было настолько приятной неожиданностью, что Доббс с довольной миной вышагивал сбоку и даже позволил себе закурить трубку.

«Наверняка я недостаточно тщательно все осмотрел,— думал он.— А вдруг я его не убил, а всего лишь тяжело ранил? И поэтому я должен найти его и добить. Самое меньшее, в чем меня теперь обвинят, если схватят,— покушение на убийство с целью грабежа. А это никак не меньше двадцати лет каторги».

Как Доббс ни прикидывал, выход оставался один: повернуть обратно и опять искать убитого или раненого Куртина.

Когда Доббс с караваном опять оказался на прежней стоянке, уже спустился вечер. Он даже не стал разгружать ослов, а сразу бросился на поиски.

Однако ночь опустилась быстро, и Доббс был вынужден прекратить поиски.

Теперь оставалась только одна возможность для спасения: немедленно прекратить всякие попытки найти Куртина, завтра рано утром отправиться в путь и попытаться с максимально возможной скоростью добраться до станции. Немедленно продать ослов и весь инструмент, сесть в первый попавшийся поезд, сойти в большом городе и попытаться там затеряться. В Ларедо, Браунсвилле или другой пограничной станции ему пока появляться рано. Потому что если Куртин действительно доберется до деревушки или Говард уже покинул индейцев,— его, Доббса, первым делом будут искать на границе.

Позавчера Доббс видел с горы паровозный дымок: это бежал по долине поезд. Значит, до станции совсем уже близко.

Доббс выступил из лагеря даже раньше намеченного. Животные были послушнее, чем вчера: не приходилось так часто останавливаться, и, вдобавок, часть пути они уже знали. Тем не менее один из ослов вырвался и убежал. Вернуть его Доббс не сумел, и пришлось на эту потерю махнуть рукой, не то опять потерял бы невесть сколько времени. Во время бегства осла тюки попадали на землю, и Доббс разложил их содержимое по оставшимся тюкам.

Теперь Доббс почти постоянно мог видеть железнодорожную линию. Дорога полого вела вниз, все время вниз, в долину. Он без труда добрался бы в тот день до станции Чинакатес или Гвадемале. Но в этих крохотных деревушках он со своим караваном тем более обратил бы на себя внимание. Его просто бы не могли не заподозрить. Кроме того, в таких мелких селениях ему никогда не продать ослов, инструмент и другие предметы. А продать их нужно, чтобы купить билеты и оплатить провоз багажа.

У него все-таки не осталось другого выбора, как окольным путем добираться до Дуранго — там он свои дела обделает незаметно. Итак, еще добрых два дня пути. Или даже три. Эх, знать бы, жив Куртин или мертв!

Устраиваясь вечером на отдых, он чувствовал себя увереннее, чем два предыдущих дня.

Тут ленивой рысцой прибежал пропавший днем осел, вернувшийся теперь к своим приятелям. Два пощипывавших траву осла резко повернули головы и заревели.

— Мне уже повезло! — воскликнул Доббс, рассмеявшись, когда увидел пробежавшего мимо осла.— Целые пятнадцать песо вернулись.

Он вдруг пришел в такое хорошее расположение духа, что начал насвистывать и даже запел. И спал этой ночью куда спокойнее, чем в прошлую.

Когда около полудня следующего дня тропинка проходила через холм, он смог уже издали увидеть Дуранго. В тот вечер Доббс в последний раз разбил походный лагерь. Завтра вечером он будет в Дуранго, а утром следующего дня — в поезде, идущем в Канитас. Продать ослов и весь инструмент — дело недолгое, ведь лишних денег он не запросит: только бы хватило на проезд.

Доббс торжествовал. Он уже чувствовал себя победителем. Когда ветер дул с юга, в ночной тиши слышался лай поездов. Этот странный воющий лай паровозов, звучащий столь пугающе, навевал на него такое чувство, будто он лежит в постели гостиницы, где-то рядом с железной дорогой. Это был зов цивилизации. Слыша его, Доббс чувствовал себя в безопасности. Он жаждал теперь попасть под защиту закона, правосудия, крепких городских зданий, всего того, что поможет ему сохранить свое добро.

Что теперь может с ним сделать Говард? А ничего. Если попытается добиться чего-то с помощью суда или полиции, сам же и попадется. Кто выкопал штольню и мыл золото без разрешения правительства? Он, Говард, обокрал государство и нацию. Так что он поостережется предпринять что-либо против него, Доббса. А Куртин? Если Куртин действительно остался в живых, чем опасен он? Не больше, чем Говард. Куртин тоже ограбил государство, и если он заявит в полицию, ему придется этот факт признать. Доббс государство не грабил. Покушение на убийство? И этого Куртин доказать не сумеет. Никто ничего не видел. Раны на теле? Кто знает, во время какой драки или даже уличного ограбления, в котором Куртин участвовал, он получил эти раны? Доббс теперь достойный, элегантный, преуспевающий господин, который может себе позволить нанять дорогого адвоката. Ему поверят, когда он пренебрежительно, с явным презрением заявит: «Что вы хотите — оба они грабители с большой дороги!» Уж как-нибудь он это дело провернет. Когда он окажется под охраной закона, Куртину с Говардом к нему не подступиться. Как все же хорошо, что есть закон!

Конечно, старик или Куртин могут злодейски убить его из-за угла. Да, могут, и против этого он, несмотря на все законы, беззащитен. Но тогда убийцу повесят, или он попадет на электрический стул. Зная об этом, они вряд ли решатся на такой шаг.

Но где же все-таки труп Куртина? Кто-то нашел и отнес в безопасное место? Пума или ягуар уволокли? Но тогда он увидел бы хоть какие-то следы. Нет, а что если он Куртина все-таки не убил?

Утром караван отправился в путь позже обычного: пришлось собирать разбежавшихся ослов. Вечером Доббс небрежно стреножил их, и вот некоторым удалось освободиться. Часа два ушло зря.

Дорога стала получше, и около полудня Доббс прикинул, что часа через три придет в Дуранго. В его намерения не входило идти прямо в город, он собирался остановить караван и разгрузить его у первой же подходящей асиенды близ города. Там с помощью хозяина он найдет покупателя для ослов, если тот сам не пойдет на выгодную сделку, соблазнившись дешевой ценой животных. А потом Доббс переложит тюки на повозку и отправит на товарную станцию. Никто на это внимания не обратит. В декларации он объявит свой груз высушенными шкурами животных. Оплатит по высшему тарифу, и все от него отвяжутся.

Но вскоре на этом последнем участке все внезапно изменилось. Порывы ветра подняли в воздух густые тучи удушающей пыли. Стало трудно дышать. От песчинок слезились и болели глаза. Порой Доббсу казалось даже, будто он ослеп.

Из-под полуприкрытых век ему удалось разглядеть деревья вдоль дороги. Подумалось, что неплохо бы здесь остановиться и передохнуть.

Доббс направился к деревьям. Ослы, сгрудившиеся в тени, вели себя спокойно. Доббс прополоскал рот, сплюнул и вволю напился.

— А сигареты у тебя не найдется, приятель? — услышал он вдруг чей-то голос.

Доббс вздрогнул. За несколько дней — первый человеческий голос.

Он подумал о Куртине, а затем о Говарде. Но в ту же секунду сообразил, что ни тот, ни другой не стали бы говорить с ним по-испански.

Окончание следует

Перевел с немецкого Е. Факторович

Рубрика: Роман
Просмотров: 4940