Эль-Пойо, храбрый командир

01 октября 1988 года, 00:00

Рисунки М. Федоровской

Журнальный вариант.

— Ты подобрал себе десятку, Маноло?

— Да.

— Кто?

Маркой знает всех бойцов в отряде: он проверяет каждого перед тем, как зачислить к себе в батальон, наблюдает за поведением, настроением, здоровьем бойцов. Великан лет сорока, он руководит самыми сложными операциями. За ним каждый пойдет в огонь и в воду. На смерть, если нужно.

Я называю поименно каждого.

— А почему — Рейнальдо? Он еще не обучен как следует, да и увалень, не больно-то поворотлив.

— Он вынослив, я знаю, проверял,— отвечаю.— Ну, и задание ты сам дал — подбирать молодежь. А до двадцати у нас не так уж и много людей, даже до двадцати пяти на взвод не наберешь...

— До двадцати пяти наберешь, не выдумывай. И необязательно одну молодежь, это Ларго тебя неточно сориентировал.

— Я говорил ему только то, что ты сказал, Маркон, не больше,— вмешался Хорхе.

— Не в этом дело, Хорхе. Слушай, Эль-Пойо, ты должен выделить десяток бойцов, самых выносливых. Самых выносливых, самых крепких. И лучший возраст для этого — двадцать лет. Годом больше, годом меньше — не имеет значения.

— Да ведь так и есть...

— Ладно, слушай. Мы нападаем на аэродром, уничтожаем запасы оружия, снарядов, но прежде всего — самолеты! Но нас двести, а их — пятьсот. То есть не на самом аэродроме, а на базе «контрас», которая как раз над рекой, с той стороны. Если принять бой, потеряем много своих при таком перевесе вражеских сил. Следовательно, сразу после нападения тихо отходим. А ты, Эль-Пойо, свою группу расположишь широким фронтом. Чтобы им казалось, будто там, где ты засел со своими ребятами, вся наша группа. Надо их отвлечь, чтобы они бросились за вами в горы. Ты должен завести их подальше. И обязательно оторваться, уйти. Понял? Ты должен уйти. Это приказ! Никакого лишнего риска, геройства! Вернуться живыми — всем. Понял, каких ребят нужно отобрать?

— Да.

— Сомнения относительно кандидатур имеются?

— Нет.

— Молодец, хороший командир — если выбрал и не колеблешься, значит, и Рейнальдо знаешь лучше, чем я. Молодец, Эль-Пойо! Ну а сейчас посмотрим, товарищи, общий план операций...

Контрреволюционные соединения ощутимее всего били со стороны Гондураса в районе Халапы. Это городок и прилегающий район в излучине Рио-Коко, там, где река, изгибаясь, врезается в территорию Гондураса.

«Контрас» хотели захватить Халапу и, закрепившись, провозгласить район «независимой суверенной территорией». Затем последовал бы призыв к США об оказании военной помощи новому «правительству» Никарагуа.

Однако планы эти «контрас» осуществить не удалось: район Халапы был нашими укреплен — и войсками, и техникой.

Тем не менее на территории Гондураса насчитывалось около восьми-девяти тысяч контрреволюционеров и наемников сомосовского режима. Время от времени они производили вылазки, проникая и в глубь страны. Хотя в основном держались поближе к границе, чтобы в случае чего вернуться в Гондурас.

Стало известно, что в труднопроходимом районе, почти на берегу Рио-Коко, на никарагуанской территории, бандиты построили аэродром, с которого самолеты поставляли бандам, действовавшим внутри страны, и скрытым контрреволюционерам оружие и другие припасы, бомбили городки и деревни.

Противоположный берег Рио-Коко густо порос лесом и кустарником; построить там аэродром было сложно, пришлось бы выкорчевывать большой участок густого леса. А на нашей стороне берег высокий, с большой проплешиной почти полукилометровой длины, и только за ней начинается сельва. Эта поляна на горке и натолкнула «контрас» на идею построить здесь аэродром. Незаметно было, где самолеты садились, аэродром-то у самой реки. А в километре-полутора от реки разместилась самая большая база контрреволюционеров. Возглавлял ее Бенито Браво, известный сомосовский палач, бывший капитан национальной гвардии.

Вот нам и дали задание — уничтожить аэродром, технику, по возможности живую силу врага и затем отойти. Маркой разработал план и мне с моей десяткой отвел в нем не последнюю роль.

До Халапы добрались на машинах — и дорога, и вся территория вокруг контролировалась нашими войсками. А дальше на восток — к горам — отправились пешком.

Мы шли маршем две ночи, днем прятались в лесной чаще, спали, выставив часовых. Дело было обычное, каждый из нас бывал в походах, а несколько новичков были новичками только в нашем отряде. Прежде, в других подразделениях, они уже успели отличиться.

На третью ночь Маркой остановил колонну. Отсюда пойдем в наступление.

...В общем-то, неплохая получилась у меня жизнь — нечего жаловаться.

Родился я в Манагуа, в самом бедном рабочем предместье, которое всегда любил, люблю и сейчас. Хотя достатка там никто не знал, люди жили между собой дружно. Понятно, не последнюю роль это сыграло и в революционном движении, и во время восстания, и потом, когда сандинистские армии наступали на Манагуа.

Там и сейчас живут моя мать, братья и сестры. Оттуда родом и моя Лаура. У нас двое сыновей.

Мне двадцать шесть лет, не худой и не толстый, не высокий и не низкий. Моя Лаура говорит, что у меня прекрасная фигура. Может, это и так, да вот волосы меня подвели: прямые, как пальмовая крыша над крестьянской хижиной, и торчат в разные стороны, как ни причеши — торчат, и все. Из-за этих волос и прозвали меня еще в детстве «цыпленком» — Эль-Пойо. Я маленьким был, тонконогим и худым, ну кто-то и сказал обо мне: «Эль-Пойо». Так и получилось, что с этим прозвищем я и в подполье был, и воевал, и вот теперь — в спецбатальоне. Маркой спрашивал всех, кого набирал в свои группы, как кого прозывают. У него старые конспиративные привычки, а в наших операциях так даже лучше.

Но ведь у других-то прозвища человеческие, как, скажем, Рубио — «русый», или там Бланке — «белый», а Хорхе просто Ларго — «длинный». Ну, правда, бывает и «бык», и «петух». А я — «цыпленок».

И разве не досадно отцу двоих детей именоваться всю жизнь «цыпленком»?

Рос я в семье из восьми детей. Мать вечно где-то подрабатывала, пока мы не стали ей помогать. А отец был человеком, мягко говоря, необычным.

Когда я родился, отец как раз отправился на Атлантическое побережье. Рассказывали, что там легче заработать, и он нанялся, кажется, в Блуфилдсе работать на шахте. Долго он там не усидел, потому что шахта — это было не для него, там больше говорят по-английски, чем по-испански: колонизировали то побережье сначала англичане. Отец, между прочим, научился английскому, с тем и возвратился, едва заработав какую-то мелочь.

Он был довольно грамотен, хотя и самоучка. Но все не мог нигде пристроиться, перебивался временными заработками. Однажды, идя пыльной улочкой нашего предместья, он пнул какую-то коробку — как мальчишки гоняют вместо мяча,— подбил раз-другой, да так и погнал по той дороге, пиная. Обычная пустая коробка, и написано на ней было что-то по-английски. Когда уже отец — а его звали Хоакин — приблизился к нашему убогому домишке из фанеры и досок, взгляд его упал на ту сторону коробки, где было что-то написано по-английски. Он прочитал и обнаружил, что коробка от мыла и написан там перечень веществ, из которых это мыло изготовляют, и рецепт, как его готовят.

И решил он варить мыло. Остатки заработка на Атлантике он вложил в покупку химикатов,— или как там их,— необходимых для мыловарения. И начал варить мыло — на плите, где мать готовила еду, в самой большой кастрюле. Думаю, что мой отец был из тех людей, которым все, что ни делают, удается само собой. Мыло, во всяком случае, у него получилось. В это время, как на грех — а отцу на счастье, в стране были перебои с мылом. Он быстро продал мыло, купил побольше химикатов и большую кастрюлю. И сварил мыло опять. Опять продал, купил лохань, потом тачку — возить мыло на базар. Затем купил велосипед, а со временем — «джип», и еще один, поновее,— так ему с тем мылом классно везло.

И тут завезли какое-то иностранное мыло, дешевле и лучше отцовского. И он вылетел в трубу: исчезли и «джип», и велосипед, и тачка, и даже лохань.

Пока отец еще этим мылом приторговывал, я учился. Но денег в семье поубавилось, я пошел подрабатывать, где мог: и газеты продавал, и в магазинах товары подносил, и обувь чистил.

Когда я учился в школе, услышал о сандинистах. Временами появлялись у нас на улице люди, которые устраивали митинги, пока кто-нибудь не сигналил им, что появилась полиция. У нас не схватили ни одного сандиниста, здесь своих не выдавали.

С четырнадцати лет и я присоединился к сандинистскому движению, а к шестнадцати стал членом подпольной сандинистской организации. Меня послали в деревню недалеко от Манагуа, по дороге на Леон, где я вроде бы зарабатывал на жизнь, а на самом деле вел агитацию. Я прожил там пять месяцев и возвратился в Манагуа. Еще через несколько месяцев пошел в горы, в партизанский отряд, потому что меня уже приметила полиция.

В отряд я попал — семнадцати лет еще не исполнилось. И прошел с боями всю страну. Повезло: не убило, не ранило тяжело.

И надо же, в день победы революции, именно 19 июля, когда мы вошли в Манагуа, какая-то контра из недобитых прострелила мне руку. Все праздновали, а я мучился в госпитале. Правда, меня скоро выпустили, потому что ранение было нетяжелое, но надо же, как не повезло, представляете?

Был у меня с детства закадычный друг, считал я его одним из братьев, он был моложе, как тогда казалось, изрядно, на три года. Когда я пошел в отряд, Рауль, ему было четырнадцать, занял в подполье мое место, а уже перед революцией тоже пошел в партизаны.

Мы знали друг о друге все, вплоть до мелочи. Дома наши стояли рядом. Отец Рауля умер до его рождения, и зарабатывал он, как и я, сызмальства, и учился жизни на улицах и пустырях.

Хорхе, Ларго тоже из нашего района. Мы были знакомы, он ко мне хорошо относился, хотя и постарше меня на три-четыре года. У него погибли брат и невеста от рук сомосовских национальных гвардейцев.

Минуло... Я вот даже учиться ездил, лейтенантом стал, но дома был только недели две. Усилились нападения контрреволюционных банд, мы постоянно были в действиях, времени на отдых оставалось мало. Рассказывать дома о том, где служишь, что делаешь, не приходится — военная тайна. Война ведь не закончилась.

Ага, еще о Лауре: я уже говорил, она была нашей соседкой. Она была едва старше Рауля, когда я пошел партизанить, но уже считалась моей невестой. Несколько раз я наведывался домой с гор: посылали меня с поручением. Лаура ждала меня, ох, как ждала!

Вот и вышло, что первый мой сын, Алехандро, родился за два месяца до победы революции, а уж потом мы поженились. Я ведь говорил, что рука у меня была прострелена. Товарищи подсмеивались: это ты, мол, нарочно себе устроил, чтоб с молодой женой подольше побыть.

Но от той проклятой автоматной очереди погиб Дионисио, и Фернандо был так прострелен, что лежал едва ли не полгода. В день победы ехали мы на машине по Карретелья дель Норте. Я устроился прямо на капоте «джипа» — хотелось покрасоваться, а Дионисио и Фернандо, свесив ноги, сидели на борту. Стреляли как раз с той стороны, где они сидели... Стреляли из дома. Нас в машине было около десятка, выскочили и поймали молодого недобитого сомосовца — он убегал задворками. Люди помогли, ну и стрельнули его прямо там. Но что толку — Дионисио погиб, Фернандо тяжело ранен, ну и я...

Дважды я приезжал домой и не заставал Рауля. Все остальное шло отлично, но его мне не хватает; когда долго с ним не вижусь, вроде как-то не заполнена моя жизнь. Я потерял немало друзей в этой войне с сомосовцами, столько у меня боли, а Рауль — единственный, с кем я сроднился душой еще с детства. Он сейчас тоже в армии, сержант, и он со временем будет учиться. Мы все должны учиться, это наше самое главное задание. Для Рауля особенно — он в школе проучился меньше меня. Кстати, я не сказал: он наполовину индеец, у его матери родители чистые индейцы, из племени рама, а отец был испанец. У Рауля смуглое лицо, темные волосы, все в нем индейское, а глаза вот отцовские, светлые; чудо, да и только.

Я помню. Я все помню. И, конечно, знаю, что меня ценят. Никому никогда не говорил, как переживал смерть товарищей, только Раулю. Потому так и ждал я его все свои отпускные дни. Даже перед возвращением на базу мотнулся в Эстели, где стоит его подразделение. А они как раз за день перед этим отправились в горы.

Чуть не забыл: недавно получили новую квартиру — из трех комнат, почти в центре Манагуа, в квартале Альтамира. Раньше там проживали только богатые. А теперь есть и те, кто остался с давних времен, есть и новые, кто поддерживал революцию и получил от государства квартиры, которые раньше принадлежали сомосовцам, врагам революции.

Вот и я попал в соседство не самое приятное. Мама моя часто и подолгу живет теперь с нами. У нее в доме еще пятеро; две сестры мои повыходили замуж и тоже имеют детей, а Октавио — он на три года моложе меня — в армии. Самый меньший, Карлос, мой любимец, больше живет у нас, чем в материнском доме. Вот так: мама — то здесь, то там, только я подолгу дома не задерживаюсь.

Все время дома думаю о них — о маме, о Лауре и моих малышах, о братьях моих и сестрах, даже об отце нашем непутевом. Но и не помнить невозможно о том, что пережил, что видел, что чувствовал все эти десять лет моей войны — пять партизанских и пять послереволюционных, в отряде Маркова. Разве такое забудешь?

Именно там, в партизанах, я понял главное: что есть человеческое братство, законы дружбы, веры и совести. О горах и о сельве я, мальчишка из предместья Манагуа, знал лишь, что есть такие в стране, там, на севере. А тут учился понимать лес — по деревьям, муравьям, ветру, кустам и цветам, зверям и птицам. Учился жить среди природы и постигал законы высшей человечности, законы классовой борьбы и законы войны. Подготовлен я был хорошо, потому и пошел в партизаны. Достаточно знал и понимал нашу сандинистскую идеологию, впитал ее в себя, поверил в нее. Но в горах я стал воспринимать все это совсем иначе: хватало места и времени для размышлений. Им не мешали тренировки и учения.

В горах и сельве, где мы учились военной науке, меня, городского пацана, поначалу удивляло все: горные пейзажи, жизнь под открытым небом. Нравилось просто держать оружие, учиться стрелять, участвовать в боях. Я гордился опасностью и видел все в героическом ореоле. Но как быстро кончилось это, как быстро! Начался сезон дождей, наша зима. В горах вообще намного холодней, чем в Манагуа, а ночами, да еще под дождем...

А учения проходили каждый день: каждый день бегом по горам, с автоматом, с боеприпасами, ложись, вставай, снова беги. Месяца через три я понял, какое это было счастье сидеть с Лауритой, например, в кинотеатре, ощущать нечаянное прикосновение.

Или же сидеть с Раулем над озером, возле которого наши матери развели огородики. Там, в укромном местечке среди деревьев, мы смастерили себе насест, а над ним шалаш. Туда и забирались время от времени поболтать на серьезные темы. Там я прятал потом подпольную литературу и листовки. От меня это убежище унаследовал Рауль.

Уже после победы революции мы с Раулем тоже однажды пошли на это наше место. Даже остатки шалаша сохранились там, и нам было хорошо, очень хорошо — словно вернулось детство.

Я вспоминаю, как однажды мы с Раулем загляделись на радугу. Мой папаша еще жил с нами. И он рассказал нам легенду. Там, за горами, живут великаны, у них — гигантские котлы, и в каждом кипит цвет. В одном красный огонь, в другом — желтое золото, в третьем голубая, как в море, вода. И из каждого котла идет пар, ветер его раздувает, переносит через небо. И пар разноцветной дугой перекидывается над городом.

Восьмилетний Рауль поверил и долго уговаривал пойти туда, за горы, посмотреть на великанов.

В горах, вспоминая Рауля, когда протянулась через небо радуга, я подумал, что великаны — как раз мы и есть, а краски радуги, цвета нашей веры, боевого духа, стремления к добру, к равенству.

Ушла моя полудетская романтика, родилась другая — лз тяжелых испытаний, смертей и ран, из боли и грязи, усталости и пота, ненависти к врагу.

Бывало, пока мы привыкали к жизни в горах, у меня, да и у других товарищей сдавали нервы. Чаще всего у младших, тех, кто пришел в отряд недавно.

В то время командиром у нас был Эль-Данто — так называли мы Германа Помареса, одного из выдающихся, храбрейших руководителей революции. Таких, как Эль-Данто, было мало.

Помню один переход через горы. Устали зверски — кроме оружия, тащили на себе мешки с маисом, их нужно было доставить товарищам в лесном лагере. Нас было тридцать, в основном молодежь, и у подножия высокой горы всех вдруг оставили силы. Мы уселись на землю, и дальше — ни шагу!

Эль-Данто приказал идти, но никто не поднялся с места. Устали! Сейчас удивляюсь, как мы могли такое себе позволить! Шел первый год нашей партизанской жизни, но все же...

Эль-Данто молча встал, отошел и уселся в стороне от нашего привала. Сидел под деревом и молчал, глядя вниз.

О чем он тогда думал? О том, как пытали его в тюрьмах сомосовские изверги? О том, сколько лет живет он в подполье, лишенный семьи? Или о том, как доставить груз маиса, который, вдруг мы, его бойцы, просто-напросто отказались нести дальше: мол, воевать пришли в горы, а не грузы перетаскивать?

Через полчаса Эль-Данто поднялся и вернулся к нам. Мы сидели, лежали на земле и упрямо молчали.

— Товарищи! — голос его в чаще горного леса прозвучал звонко и раскатисто, но эхо быстро погасло среди стволов. Он потер испещренную оспинами щеку и загляделся на что-то невидимое вдали. Во что он вглядывался? В самого себя? В нас, своих бойцов?

— Товарищи! Мы пошли в горы, чтобы воевать за новую жизнь, за нового человека! За человека будущего — нашего, нового, светлого времени! Хотите, скажу, где он, этот новый человек?

Эль-Данто медленно обвел нас взглядом. Мы уже смотрели на него, мы ждали, мы хотели знать.

— Он не там, в будущем, не где-то в далеком далеке! Он там, за высокой горой, в лагере. А точнее — он здесь вот, среди нас, он — это мы, каждый из нас! Это не какой-нибудь грядущий человек, он сейчас рождается, в каждом из нас. Рождается, ломая чешую старого, уничтожая в себе самом прошлое, добывая новые качества! Вот откуда берется тот новый человек!

Вдруг все мы услышали голос нашего командира, осознали, что он говорил.

Мы услышали его, и встали, и пошли. Каждый, как и я, шел и думал, как не упасть от усталости, из последних сил топали в гору, как заклинание повторяя себе: я должен быть таким, как Че Гевара — вот пример того нового человека, который родился в старой жизни,— таким, как Че, таким, как Че...

Таким, как коменданте Хулио Буйтраго. Хулио Буйтраго, окруженный в доме, где был склад оружия, принял бой с отрядом сомосовских карателей. Против Буйтраго были брошены около четырех сотен сомосовцев, поддерживаемых артиллерией и авиацией. Сомосовцы хотели запугать народ: они привезли телеустановку, и бой транслировался по всей стране — бой, который продолжался пять часов. Дом разбомбили вдребезги, на миг умолкла стрельба. Сомосовцы, решив, что подпольщик погиб, подступили к руинам. И тогда с автоматом в руках раненый Буйтраго появился на пороге. Он стрелял до последнего своего вздоха, пока сотни вражеских пуль не прошили его насквозь.

Это видела вся страна. Мы, мальчишки предместья, столпились возле дверей лавчонки на углу нашей улицы. Нам был виден экран телевизора: хозяин не отрывался от экрана и не отгонял нас.

Я видел все. И конец тоже. Не понимая многого, я, мальчишка, сообразил — это настоящий герой. Уже потом, через несколько лет, я узнал, кто он был, за что боролся. Но тогда это была первая и самая яркая встреча с революцией.

Я хотел стать таким, как Хулио Буйтраго.

...Всплывает в памяти бой в департаменте Матагальпа. Здесь, на горных плантациях, выращивают наш кофе, лучший в мире. Климат здесь теплый, мягкий, и влажность такая, как и нужно для кофе. Мы должны были ударить по небольшому укреплению сомосовских войск недалеко от самого города. Мы знали, что победим,— теперь мы всюду побеждали, почти везде.

До наступления оставалось несколько часов, и мы купались в горной речке. Словно школьники, быстренько сбросили форму, бегали по воде неглубокой речушки, смеялись, шутили, обливали друг друга водой.

Потом помылись. А один парень — двадцатипятилетний крестьянин, высокий здоровяк и красавец — старательно брился прямо там, на реке, и шевелюру свою прополаскивал, потом причесался — будто на свидание идет. Я и говорю:

— Франсиско, чего это ты так прихорашиваешься перед боем, скажи мне?

А Франсиско отвечает:

— Потому что мы идем на бой за новую, светлую и чистую жизнь, Маноло. И для нас бой — в нем каждый может погибнуть — тоже светлое и чистое. Мы боремся за добро для человека, понимаешь, за лучшее. Мы должны быть образцом для тех, до кого это еще не дошло. Во всем, Маноло. А то посмотрит какой-нибудь неграмотный крестьянин на победителя из сандинистской армии, а он грязный, небритый. Вот мы и должны предстать перед людьми в своем лучшем виде, понял?

Получил я этот простенький урок политграмоты от Франсиско: парень едва читать научился, но верил и знал, за что воюет.

В том бою погибли трое. И Франсиско среди них.

Ну, почему он, почему тот, кто должен строить нашу новую страну, растить прекрасных детей, воспитывать их?

А под Эстели погиб Леонардо. Я и его считал братом. Мой одногодок, родом из-под Леона, он вошел в отряд за несколько месяцев до меня.

Леонардо был для меня и примером, и первым помощником в партизанской жизни. Он ориентировался в горах легко и просто, знал деревья и травы, птиц и зверей. Я подражал ему во всем, хотя ощущал, как неуклюже делаю то, что так естественно выходит у Леонардо. Я учился у него. Поймет меня только тот, кто знает, как легко и одновременно тяжело учиться у того, кто тебе близок, с кем, как с самим собой, можешь разговаривать и на протяжении нескольких лет спишь рядом в низеньком шалаше из пальмовых листьев — как раз, чтобы поместились двое.

Он был высокий, худой, бледный, а когда смеялся, сверкали белые ровные зубы. Улыбка у него была светлая, приятная, солнечная. Все любили его за эту улыбку — добрая была улыбка.

Леонардо погиб, как погибали лучшие. А мы, оставшиеся, мы теперь должны быть такими, как они.

Леонардо погиб под Эстели. Мы брали город тяжело, ударив по вражеским позициям перед рассветом, а победили уже под вечер. Леонардо убило прямым попаданием в сердце, случайной пулей в разгаре боя. И все.

Я похоронил его.

Перед этим я переодел его в свою одежду. А то, что он носил, я потом надевал перед боем. Мы и дальше воевали вместе. Может, это он защищал меня, может, его рубашка стала панцирем, от которого отскакивали вражеские пули? Я ходил в одежде Леонардо до самой победы.

...Был сентябрь семьдесят восьмого года, первое восстание в городах Масая, Эстели, Чинандега и Леон, которое поддерживали мы, партизаны, и которое после жестокой бомбардировки сомосовской авиацией было подавлено.

Сомосовцы захватили Эстели 22 сентября. Мы отступили. Леонардо остался на кладбище в Эстели навсегда.

Меньше года прошло, и мы победили — оба. В моем доме висит в шкафу одежда, в которой погиб Леонардо и в которой я воевал до победы, чтобы он остался во мне навсегда. И стоят там большие желтые ботинки Леонардо, в которых я еще год проходил по горам, а на руке у меня и сейчас простенькие часы, которые я не променяю ни на какие другие в мире. Это часы Леонардо, а мои остались там, с ним. Вот оно как было. Вот как есть. И поэтому я и тревожусь за Рауля, меня поймут те, кто знает цену утраты.

Перед победой мы долго не виделись с Раулем. Но как встретились потом! Как отгуляли мою свадьбу! Правда, то проклятое ранение все же подпортило радость, но мы оба остались живы, революция победила, мы встретились, и жизнь впереди!

Правда, впереди была война, но мы об этом тогда не знали.

Время идет, Раулю давно не семнадцать, он уже не мальчик, но все такой же пылкий и горячий. Прошел уже сам изрядно, предан революции, убежденный боец. Вот разве что чересчур горячий. Потому я тревожусь за него, хотя он уверен в себе, воюет давно, смел. Но еще так юн, он может ошибиться и подставить себя под пули. Я не думаю, что могу погибнуть сам, потому что готов к этому, как и каждый из нас. Но переживать смерть близких, родных —: это страшно.

Сейчас у нас идет война, но мы все равно победим, что бы ни творили рейгановские инструкторы, как бы ни бесились цэрэушники.

Вот уже и правительство Гондураса потребовало, чтобы «контрас» убирались с его территории. Это большая победа. Неизвестно, как оно будет дальше, но это — большое международное событие.

Контрреволюция ринулась в бой. Уже полгода мы не видимся с Раулем, потому что воюем в разных частях, и даже ему я точно не скажу сейчас, что делаю, в какой части служу, потому что... Потому что военная тайна — это военная тайна.

Разведку надо вести днем, а еще лучше — на рассвете. Это я усвоил еще с партизанских времен. Да, собственно, все наши знали об этом. На рассвете мы и двинулись в сторону аэродрома, в долину реки, с обеих сторон укрытую горами.

Густые лесистые участки тянулись по высокому склону нашей стороны и продолжались на пологом гондурасском берегу. Когда мы подобрались поближе, то заметили, что на верхушках самых высоких деревьев закреплена, закрывая часть поляны, огромная буро-зеленая маскировочная сеть. Со стороны горы она выглядела сплошными зарослями, опускающимися до самой воды. Под нею и располагался миниатюрный аэродром — объект нашей атаки.

Для начала требовалась разведка. Ларго, он командовал нами, передал по цепи приказ разделиться на две группы и двигаться с разных сторон — в обхват. Мы рассыпались полукругом, метрах в пяти-десяти друг от друга. Я повел своих слева, Ларго — справа.

Засекли шесть часовых: четырех со стороны гор, откуда шли мы, по одному — с флангов. Со стороны реки охраны не было. От поляны с аэродромом до реки было всего метров сто. Вдоль берега росли невысокие кусты. У каждого самолета — там их стояло четыре — своя охрана. Здесь же выкопаны блиндажи, развешаны гамаки: по-видимому, обслуживающий персонал самолетов и охрана ночевали здесь же. На территорию базы «контрас», за полтора километра отсюда, Маркой тоже послал разведку.

Следующей ночью предстоял бой, и до тех пор было приказано отдыхать.

Отдохнуть перед операцией никогда не мешает. Я даже немного поспал. Это не всегда удается, а на этот раз, хотя задание было ответственное — а может, именно поэтому,— меня вдруг сморил сон. Когда разбудили, даже немного стыдно стало: командир группы, а сплю как мальчишка.

Двинулись мы несколькими группами.

Первая, во главе с Ларго, должна была снять часовых, потом пробиться к самолетам и уничтожить их. Эта группа была самая большая. Маркой во главе отряда из пятидесяти человек, в состав которых входил и я со своей десяткой, заходил со стороны реки.

Вышли мы, едва сгустилась ночь: ведь нужно было сделать крюк и добраться до поляны по воде. Резиновые надувные подушки для сплава оружия были наготове, мы вошли в теплую воду Рио-Коко и, где вплавь, где вброд, двинулись под высоким никарагуанским берегом, стараясь не всплеснуть, не оступиться. Наконец один за другим, крадучись, выбрались на высокий берег и укрылись в кустах.

Я и мои парни переоделись в синюю форму, которую носили «контрас», чтобы не вызвать подозрений, если случайно нарвемся на часовых. Маркой посмотрел на часы: мы пришли на место на полчаса раньше, чем ожидали. Мы соблюдали полнейшую тишину. Ждали.

Ровно в три наши должны были снимать часовых. Три ровно. Три пятнадцать. Тихо. Полчетвертого... Тихо...

«Чересчур тихо,— подумал я.— Не случилось ли чего?» И тут раздалась автоматная очередь. Другая... И началась дикая стрельба. Потом раздался сильный взрыв. Один самолет готов! Бой не умолкал с полчаса. И наконец прозвучал еще один взрыв. Второй самолет! Так они и без нас справятся! Подполз Маркой:

— Те уже на берегу, сейчас начнут переправу. Так что готовься, Маноло! И главное: приказ — возвратиться всем живыми! Скажешь ребятам: я тебя очень просил об этом. Ты — боец закаленный, но тоже будь осторожен, береги себя и ребят. Вперед, Эль-Пойо!

Со стороны гондурасского берега донеслись всплески, темные силуэты скользнули по черной ночной воде, луна едва отсвечивала дрожащим матово-зеленым пятном на поднятых сотнями людей волнах. Мы видели этих людей, мы их хорошо видели.

Маркой взмахнул рукой и вскочил на ноги. С ним вместе еще сорок ребят. Они бросились к аэродрому. Еще миг — и раздались их выстрелы. Одновременно открыли огонь и мы — в тех, кто пробивался сюда, в Никарагуа, с гондурасского берега.

Четыре пулемета было у нас, и патронов хватало. Косили мы их в воде десятками.

Поначалу они растерялись: не ожидали, никак, видимо, не ожидали нашей засады, а потому ни морально, ни тактически не были готовы к такой встрече.

Светало. И мы увидели, что река покраснела. От зари? От крови? Много погибло здесь «контрас», потом они отступили и перешли реку значительно дальше. Численно они нас значительно превосходили. И я понимал, что преимущество внезапности для нас закончилось.

Два взрыва — третий и четвертый, которых мы так ждали, наконец прозвучали. Еще немного — и будет сигнал. Бой, яростный бой, вдруг начал стихать. И когда взвилась зеленая ракета, моя группа бросилась к аэродрому. Отступать нам предстояло оттуда...

Тут появился Ларго, бледный, с покусанными губами:

— Маркон ранен. Уносим его и отходим. Давай, Маноло, брат. Теперь твоя очередь. Все, мы отходим!

Мы, моя десятка, залегли около последнего подорванного самолета. И уже через несколько минут увидели синие фигуры, которые в утреннем тумане маячили среди зелени. Пулеметы были при нас, и мы развернутой цепью ударили по «контрас», словно нас было несколько десятков. Потом сменили позицию, и снова — огонь! Сменили место еще раз. Когда будут кончаться патроны, начнем отступать.

Еще два раза переменили позиции. И я увидел: бой полностью переключается на нас. Там, где отступала главная группа, стрельба удалялась, смолкала. И прибывшие с гондурасского берега бандиты выходили прямо на нас. С полчаса стреляли мы цепью, а потом соединились и отступили через лес, в горы...

«Контрас», по логике вещей, должны были искать нас в горах. И я, исходя из создавшейся ситуации и своего военного опыта, решил: нужно уйти в тыл врага, отсидеться в надежном месте, пока внимание противника не ослабнет, а затем тихонько убраться назад, на свою базу. В разведке я бывал часто, не раз проделывал такие штуки, и, как правило, удачно.

Думаю, «контрас» растерялись, потеряв наш след, и их поисковые группы сейчас прочесывают окружающую местность. Представляю, как рассвирепел Бенито Браво при таких огромных потерях: разгромлен аэродром, уничтожено четыре самолета, не меньше двух сотен его солдат.

Я повернул ребят к реке: Рио-Коко не слишком глубокая, на мелководье поросла кустами, высокой водяной травой. И я вспомнил о том мысе, где склон горы входил в реку: бережок над тем мысом неширокий, место укромное.

Мы спустились с горы на берег реки, где тянулась полоска леса, и все повалились на траву. Маневр удался, все невредимы. Я выставил двух часовых.

Все пока шло, как и было задумано: до темноты отсидимся, а ночью отправимся дальше, на Халапу, и через день-другой догоним своих.

Такое со мной ранее случалось, но не в этот раз.

Едва лишь выставил я новых часовых, Мауро подал сигнал: от аэродрома на нас двигалась группа «контрас», и с горы, где мы прошли, еще одна. Оставалось идти только на запад. Но это было рискованно: нас могли заметить. Да и кто знает, может, они взяли этот район в кольцо? Я бы так и сделал.

И я приказал: в воду, в кусты.

Прошло десять-пятнадцать минут, когда обе группы «контрас» встретились едва ли не над нашими головами. Мы лежали в воде, среди кустов осоки и тростника, под самым берегом, и буйная зелень скрывала нас со стороны суши. Они нас не видели, но не видели их и мы.

Говорил я вам, что не везет мне порой в мелочах, в деталях: так и сейчас. Эти сволочи расположились как раз над нами — нашли себе место для привала... Мы слышали их голоса. А сами молчали час за часом, чувствуя, как слабеем, как набухают наши тела в воде. И есть нам так хотелось! А там, наверху, принялись за обед, потом за ужин. Утром завтрак, потом обед! Казалось, они никогда не уйдут и до конца жизни мы будем разбухать в воде, пока не сгнием совсем.

Но мы молчали. Ни звука не слетало с наших губ. Ни у кого. Мы должны были победить их. Их — и себя.

Через двое суток они наконец снялись с лагеря. Я слышал, когда они убирались, как кто-то, видимо, из старших ругался:

— Бенито с нас шкуру спустит! А что делать? Сквозь землю они, что ли, провалились? Может, их вертолет забрал? Или утонули они? Или под водой ушли?

Они все же убрались прочь. Но я ждал еще с полчаса, не меньше, прежде чем дал сигнал вставать. Выглядели мы дико. Себя я не видел, но товарищи мои были как с того света: синие, с ввалившимися глазами, со слипшимися волосами, закоченевшие от холода. Мы выкарабкивались на берег и сразу падали. «Ну и армия,— думал я.— Хоть сейчас бери голыми руками».

Ох, как не хотелось двигаться — лег бы и спал, спал бы на солнышке. Но через силу я содрал с себя одежду, встал, пошатываясь, как после тяжелой работы, и пошел к воде, умылся, прополоскал одежду, треклятую их синюю форму. Следом за мной то же проделал Рейнальдо, затем Сильвио и все остальные.

Хуже всех выглядел Мауро: его била лихорадка, а на солнце его просто колотило. Плохи дела. Я не знал, как и что делать.

К ночи похолодало, и Мауро пришел в себя. Он был очень слаб, но оделся и сказал, что пойдет.

Мы двинулись в путь. Сначала на запад, потом на юг, в горы. Топали всю ночь. К утру совсем выбились из сил. На противоположном склоне, к счастью, обнаружили в горе большую нору, вроде пещеры. Там и улеглись спать.

Проспали день и ночь. Утром из своего убежища мы снова увидели внизу, в долине, синие мундиры «контрас». Решили повременить с выходом. И только ночью — снова в дорогу. В противоположную от синих мундиров сторону, потому что сейчас боя мы принять не могли. Боеприпасов у нас осталось совсем ничего, а сил и вовсе никаких. И мы не ели уже трое суток. Те запасы, что взяли с собой, съели на привале, когда выбрались из реки. Несколько банок консервов только и уцелели в воде, а хлеб размок, сахар вообще исчез.

Мы искали съедобные коренья и кое-как приглушали голод.

А потом я разбил компас. Неловко споткнувшись на склоне, я попытался уцепиться за камень, чтобы не загреметь вниз. В результате — корпус компаса остался на ремешке, а вот стекла и стрелки как не бывало! С яростью швырнул я этот корпус в кусты. И так ориентировались мы приблизительно, а теперь совсем потерялись. Очередным утром солнце взошло у нас перед носом, через два дня — слева, еще спустя два дня — справа. Я в отчаянии думал тогда, что нас водит какая-то нечистая сила. Кажется, где-то в конце первой недели мы потеряли счет времени. Видите ли, у всех нас часы остановились в воде, даже водонепроницаемые японские у Мауро. До того оно вроде остановилось. А тут и вовсе пропало.

Остались горы, лес, усталость, голод. Даже чувство безопасности перестало быть обостренным, стало обыденным, превратилось в неотъемлемую частицу нашего бесконечного движения по горам. Вверх, передышка, спуск в долину. Снова — гора. Отдых на вершине. И так снова и снова. Ясное дело, я старался не вести ребят в лоб горы: шли склонами, пытаясь обойти самые острые скалы, миновать самые тяжелые гребни.

Но ведь и я устал, страшно устал. Однако ощущение, что я должен, что я обязан вывести их, что мне, командиру, отвечать за их жизни, давило на меня. И оно, это ощущение, двигало мной, давило на меня больше, чем на других.

Словно заблудившиеся пришельцы из иного мира, мы двигались ночами, сливаясь с ночью и лесом. Звезды на черном небе и светлячки во мраке чащи поблескивали, как путеводные указатели, как признаки жизни, ожиданий, веры и надежды в сплошном темном полотне лесной ночи.

Не знаю, смогли бы продержаться, не подбери я самых сильных парней, не имей мы за плечами опыт стольких лет партизанской жизни.

И я думал о Лауре. Меня грели ее тепло, стук ее сердца сливался с моим, я словно видел ее глазами души. Еще я думал о Рауле, который подростком, оставаясь дома, всегда просил меня — вернись, Маноло! Лаура не просила — вернись живым,— она только смотрела на меня, не отрывая глаз, долгим бездонным взглядом, и я видел бездну, которая раскрывалась в ее глазах.

Так что вело нас вперед? Только ли инстинкт самосохранения?

Горы казались безграничными — не знаю, мне ли одному,— но думаю, что нет. Только мы ничего не обсуждали, ребята слушали мои команды, а я не имел права колебаться. Я — вел: бездорожьем, без времени и ориентиров. Целью были — жизнь и вера в то, за что мы боремся, ради чего живем.

Ясное дело, я не думал так все время. Скорее это были не мысли, а чувства. Они были постоянно, только отодвигались перед буднями — надергать съедобной травы, собрать орехов, напиться воды, улечься спать. Это был бесконечный марш к жизни, которая никогда не кончится: будут идти через горы другие, и так будет всегда.

Прежде я не обращал внимания на цветы. Привыкнув, не замечаешь красоту красных и желтых малинче, чьи опавшие лепестки сплошь укрывают дорогу,— их так много, этих ярких цветов. Именно такое впечатление от деревьев малинче на шоссе от Манагуа к Леону. Но бывали редкие минуты, когда я замечал цветы, а в следующее мгновение погружался в дела, в водоворот человеческой жизни. Когда мы брели, как-то взгляд мой зацепился за цветы на дереве сакуанхоче. Их было много на той поляне. И я остановил своих ребят на привал, хотя и не собирался: вдруг мне показалось, что именно здесь, овеянные красотой и запахом нашего национального цветка, мы наберемся новых сил, что здесь, на этой поляне, мы в безопасности. Простенький продолговатый, словно рюмочка,— белый, розовый, красный, желтый... Есть в нем особая красота, присущая самой нашей стране,— красота изысканной скромности, утонченного целомудрия, которая заметна лишь тогда, когда приглядишься внимательней и увидишь душу, самую суть, за внешней незатейливостью.

Так же я остановился в другой раз, когда натолкнулись мы на дерево мадроньио, цветы которого имеют особый, пьянящий, запах. Этими цветами часто украшали церкви. У нас здесь и был такой храм — укромное место. Рядом разрослось огромное дерево чилямате, могучая листва которого дает густую тень. Мы и уснули, опьяненные от запаха цветов, в тени дерева.

Я знал, что мы зашли далеко к югу: сосен на горах стало меньше, а они растут в основном в горах у гондурасской границы. Но все это ничего не меняло: мы сбились с дороги.

Перед нами пробегали зайцы, прыгали на деревьях белки, птицы летали какие угодно: и совы, и попугаи, и дятлы... А уж колибри — всех цветов!

Но стрелять я запретил.

— Не для того мы мучаемся, ребята, чтобы так, задешево, отдать чью-то жизнь. Оружие — на крайний случай!

Один раз на поляне мы наткнулись на удивительную картину. Огромный рыжий ягуар усердно рвал тушу задранной имторной козы. На какое-то мгновение мы, кажется, замерли. А потом, по-моему, Сильвио не выдержал:

— А ну, брысь, кот! Вон отсюда!

Не сговариваясь, все зашикали, замахали руками, вооруженные валежником, продвигаясь не очень уверенно к зверю.

Ягуар рычал, зло поглядывая на нас, он не хотел отдавать добычу. Мауро, не удержавшись, бросил в него палкой. И тут палки полетели в зверя градом. К такому ягуар, видимо, не привык. Он еще раз рыкнул, а потом прыгнул и исчез в чаще.

Мы бросились к козе. Мясо было еще теплое. Спичек у нас не было, зажигалок — тоже. Да и огонь разводить было небезопасно. Ножами мы отсекали кусок за куском, уплетая сырое мясо, а потом, захмелев от плотной еды, заснули, даже дозора не выставив: у меня тоже не хватило сил об этом подумать.

Проснулся я первым. Едва смеркалось. В животе творилось что-то невероятное, но сил явно прибавилось. Поднял ребят. И мы зашагали дальше.

Когда-нибудь должны все же закончиться эти бесконечные горы! Идем на запад и на юго-запад, в центр страны. Но ни одной деревни, даже охотничьей лесной хижины. Ни одной!

...Когда раздалась автоматная очередь и все мы бросились на землю, я не сразу пришел в себя. Подумалось: вот и конец, дальше не пройдем...

Еще несколько очередей... Мы ждали, и каждый держал оружие на изготовку. Снизу, из долины, откуда неслись автоматные очереди, вдруг прозвучало громко и решительно:

— Сдавайтесь! Вы окружены сандинистскими войсками! Сопротивляться бессмысленно! Выходите, бросайте оружие, руки вверх! Сдавайтесь! Вам сохранят жизнь!..

Вот и все.

Радость охватила нас всех, несказанная радость. Все мы готовы были броситься в объятия — свои! Но я приказал:

— Оружие оставить на месте. Руки вверх, и выходим один за другим. Мы — в форме «контрас». Потом все объясним.

— А если это засада? Если это — «контрас»?

Не знаю почему, но я в тот момент был убежден, что перед нами наши.

— Пойду первым,— сказал я.— А вы смотрите. Если все в порядке, выходите за мной.

Честно скажу — страх во мне был, когда я, бросив оружие, с руками, заложенными за голову, пошел вниз.

Я шел спотыкаясь, глядя перед собой, но никого не видел. Вдруг из-за кустов шагнуло несколько человек в защитной сандинистской форме. Я непроизвольно опустил руки и тут же услышал:

— Руки за голову, бандит! Где остальные? Сколько вас?

Я снова заложил руки за голову и ответил круглолицему парню, наверное, такому же лейтенанту:

— Нас десять. Сейчас выйдут, боятся засады...

— Подождите здесь! Обыщите его!

— Мы не «контрас»! Мы — сандинисты...

— Разговоры потом,— перебил он меня.— Отведите его.

Что тут делать? Я решил ждать, пока все выйдут, чтобы успокоить ребят. Они выходили один за другим, их обыскивали и подводили ко мне.

— Все? — разочарованно спросил лейтенант.

— Все,— ответил я.

— Вы что, старший? — спросил он.— Главарь ихний?

— Слушай, парень, можешь ты выслушать несколько слов? Мы выполняли специальное задание. Возвращаясь, сбились с пути. Не ели нормально уже недели две. Люди полуживы. Давай отправляй нас в населенный пункт. Я скажу, с кем связаться. Тебе все станет понятно.

— Насколько мне известно, никто здесь никаких «специальных заданий» не выполнял. Это первое. На вас форма «контрас». Это второе. А третье — я не уполномочен вести с пленными переговоры. Доберемся до города — посмотрим.

— А куда нас отправят? Где мы вообще? — спросил я.— И еще — ребятам поесть бы что-нибудь.

— Мы...— он колебался мгновение, но, поняв, что военной тайны здесь быть не может, сказал: — Мы недалеко от Сан-Хуан дель Норте. Ближайший город Эстели... Или Халапа, или Матагальпа.

«Прошли горами километров двести»,— подумал я, и меня качнуло. Сколько мытарств позади, а теперь нам еще и не верят.

Еду, однако, принесли. Но я не позволил ребятам много есть: знал, что желудки много не примут. Потом нас отвели во временный лагерь подразделения, которое прочесывало местность.

Здесь было несколько машин. Нас должны были рассадить и под охраной доставить, пока суд да дело, в Сан-Хуан дель Норте.

И тут из группы бойцов, которые только что возвратились,— может, устраивали засаду с другой стороны,— отделяется парень. Приблизившись, он всматривается мне в лицо.

— Ах ты падаль! — вдруг кричит он, лицо искажено яростью.— Негодяй, собачья душа! Я пристрелю тебя, как гиену! Я его знаю, ребята! Он на самом деле был в сандинистской армии. Я его хорошо знаю. Вот где он очутился! И мой ближайший друг Рауль, любимый товарищ, брат названый, заехал мне ручищей в физиономию. И стал выхватывать револьвер.

— Его зовут Маноло Барриос. Я когда-то был его другом, а сейчас... То, что случилось, ребята, это сумасшествие, это — предательство...

Рауль едва не плакал от обиды, а я, оцепенев от абсурдности ситуации, ничего не мог рассказать о ходе операции. Не мог. И о задании нашего батальона — тоже. Я только потребовал доставить меня и ребят к командованию.

Мауро потерял сознание, у Гордо началась рвота: нельзя было есть!

И я попросил:

— Поехали скорее, там узнаете, кто мы! Мы все на пределе! А ты,— я обернулся к Раулю,— дурак и щенок. Жаль, что я считал тебя братом...

Рауль было бросился ко мне, но товарищи его придержали. Я отвернулся. Не хотел ничего объяснять и оправдываться. Да и на обиду не хватало сил.

Мы влезли на грузовики...

Ну а дальше — телефонный разговор. Потом всех нас немедленно отправили в больницу в Сан-Хуан дель Норте. Через два дня, когда мы немного пришли в себя, привезли в госпиталь в Чинандегу. Там, прихрамывая, спешил нам навстречу выздоравливающий Маркон.

Рауль отпросился у начальства и примчался в госпиталь, как только стало известно, кто мы. Досада и обида на него прошли не сразу. Такая моя судьба, вечно со мной случается какая-нибудь незадача. Ни за что, ни про что получил от названого брата по физиономии. Но разве не простишь того, кого любишь? Рауль приезжал в Чинандегу, пока мы там торчали две недели. В конце концов я рекомендовал Маркону взять Рауля в наш батальон. И тот обещал подумать.

Потом мне дали две недели отпуска. Манагуа, семья, дети. Лаура как раз родила третьего сына. И я, конечно, назвал его Раулем.

...Завтра возвращаюсь в свой батальон. Война продолжается, и мое место там.

Перевел с украинского автор

Юрий Покальчук

Просмотров: 4344