На берегу крокодильей реки

01 октября 1988 года, 00:00

Кооператив художников выставляет свои работы на продажу у любого отеля, автостанции, магазина...

Когда я был на Кубе, мне рассказывали, как вкусен жареный крокодил — у него, оказывается, отрубают хвост, нарезают, словно колбасу, кругляшами и швыряют в масло на сковородку. Говорят, мясо очень вкусно, хотя и жирновато. Туша же идет на выброс, она несъедобна. Попробовать там крокодила мне не пришлось.

Зато много лет спустя я попал в Африку!..

Мы ужинали в ресторане отеля «Космос». Сквозь вечернюю тишь как сквозь вату прорезались далекие звуки города Браззавиля, шумок улицы, на которой располагался наш отель, да еще едва слышался тихий, печальный голос Луи Армстронга, чьи песни здесь, в Африке, стали бессмертными.

К столику подошел генеральный директор отеля Бернар Лемер. Лемер — элегантен, изящен и худ, внешностью напоминает гусара времен Отечественной войны 1812 года — у него голубовато-седые, без единой темной пряди волосы, роскошные черные усы и густые угольно-блестящие брови, картинно прорисованные на узком бледном лице. Из-под бровей жестко синеют холодные, насмешливо-умные скептические глаза: месье Лемер, похоже, никому в этой жизни не верит, даже самому себе. Месье Лемер вежливо поинтересовался, все ли нам нравится,— вежливость была дежурной, как и «меню де жур», но тем не менее она была приятной. Мы ответили дружно: да, все нравится! Спасибо месье Лемеру и компании «Пульман», которые держат и отель и ресторан в образцовом порядке: уютно, чисто, вкусно, тихо, никто не наступает на ноги и не сыплет крошки в суп — обслуживание тут французское, и вообще месье Лемер умеет наводить порядок.

— В нашем ресторане вы можете заказать любое блюдо,— сказал месье Лемер.

— Можно ли что-нибудь из крокодила? — спросил я. И откуда только такое взялось? Кубу вспомнил, что ли?

— Крокодила сейчас нет,— помрачнел месье Лемер. Оказалось, что он не всесилен — в ресторане не было крокодильих отбивных! — Я должен узнать у своих друзей: может быть, кто-нибудь из них охотился в эти дни на крокодила. Если охотился, нам дадут мясо. Специально для вас,— Лемер поклонился,— специально! А вы ели уже крокодила? — вдруг спросил он.

— Нет. Говорят, мясо у него чересчур жирное — вот все мои гастрономические сведения о крокодилах.

— Вовсе не жирное,— возразил месье Лемер,— напоминает кролика, белое и нежное.

— Скорее курицу,— вставил сидящий за столом южноафриканский поэт Киорапетсе Котсисили.

— Нет, все-таки кролика,— твердо произнес месье Лемер.

На следующий день месье Лемер встречал нас на пороге отеля.

— Есть крокодил! — весело сообщил он.— Приходите в час дня на обед. Туда вот пожалуйте, не в ресторан, а туда.

Он показал на открытую, стоящую на семи ветрах хижину с тростниковой крышей. Такие изображены на десятках, на сотнях тысяч рисунков: раз Африка, то обязательно хижина из корья с деревянными подпорками, увенчанная похожей на перевернутое гнездо массивной, тяжело лежащей крышей.

Из этой вот кровли, а точнее, из отверстия, не обозначенного ни трубой, ни каким-нибудь каменным патрубком — чтобы тростник не запалился,— шел кудрявый голубой дым.

Готовила крокодилье мясо мадам Лемер, собственноручно готовила, не доверив священнодействие ни одному из поваров. Она из Гайаны — маленькой страны в Латинской Америке, где съесть крокодила (так она утверждала) — раз плюнуть; их, мол, едят в Гайане, как в Европе в деревне кур — сворачивают голову и в кастрюлю. Мадам Лемер вырезала филе, замочила его в специальном маринаде, составленном, как я понял, из уксуса, вина, перца, лукового сока и еще чего-то местного, неведомого, но очень острого. Нарезав филе, как шашлык, небольшими кусочками, насадила их на короткие деревянные шампуры. Дальше крокодил готовился, как готовится шашлык из обычного барана. В железный ящик были навалены камни, их раскалили. Чтобы дольше держался жар, сверху положили древесных углей и прикрыли решеткой — вот и мангал. Не только крокодила, быка можно зажарить!

Мадам Лемер была сменена на своем посту самим месье Лемером, справедливо рассудившим: одно дело — замариновать крокодила, другое — приготовить его на жару, последнее дело, несомненно,— мужское. Испокон веков у мужчины было два дела — добыть мясо и зажарить его. Женское — это супы и каши, уборка и дети, слезы и стоны. А мужское — мясо. Месье Лемер приготовил крокодила отменно — он, как и жена его, гайанка, знал в этом толк, чувствовал золотую середину — снимал мясо с решетки, не передерживая его ни на секунду.

В Африке, похоже, едят не только крокодилов — и мух, и бабочек, если с умом приготовить. А то и жаркое из личинок гигантских комаров — каково?

Но к крокодильему мясу я подступился с удовольствием.

Когда все уселись за стол, то пошли рассказы — как без них?

Месье Лемер рассказывал о родине своей жены, о прекрасной Гайане — о пальмах с десятикилограммовыми кокосами, о райских птицах, чье оперение ценится дороже золота, на этих птиц специально приезжают охотиться. О божественной рыбалке и девушках с нежными волнующими голосами, которых он никак не может забыть, хотя много лет уже женат и на коленях у него сидит, вертится маленькая черноглазая дочка Зара.

Бернар Лемер в первый раз добывал крокодила в Гайане. Выехали на охоту, когда землю сделала невидимой черная и густая, как смола, ночь. Кажется, у этой ночи была своя материя, своя плоть, вязкая, тугая, недобрая. Каждый охотник в пластмассовой каске, в каких ходят строители, с налобным фонарем, в руках — заряженные литыми пулями ружья. Ружья все время наготове —- с крокодилами промедленье опасно, нападают они стремительно, дай бог успеть выстрелить. Опоздаешь на миг, на десятую долю секунды — и прежде выстрела оглушающе хлопнет крокодилова пасть!

В ночи, в узком луче налобного фонаря возник ответный отблеск, фиолетовый, тревожный. Крокодил! Блеснул — и исчез, а в черноте шевельнулось что-то большое, ловкое, словно рыба, и запахло рыбой — стало одуряюще сильно пахнуть сырой свежей рыбой. Но запах этот — не крокодиловый. Тот скорее отдает псиной, навозом, закисшим илом, еще чем-то, но не рыбой.

С Лемером и его спутниками в одной пироге находился местный рыбак по кличке Кайман Барбудо — Бородатый Крокодил. Ловкий, беззубый, вечно смеющийся, с редкой кудрявой порослью, ненадежно обметавшей широкий овальный подбородок, Кайман Барбудо заквакал, заскрипел по-жабьи, подманивая крокодила. Но тот не отреагировал на зов. Вот так же скрипуче, глухо, по-жабьи кричат молодые крокодилята, и каймана можно вытянуть из зарослей только этим криком. А так кайман труслив, осторожен и, почувствовав неладное, ни за что не выплывет к человеку. Кайман Барбудо повторил зов. Бесполезно.

И снова в луче фонаря сверкнул фиолетовый огонь — точнее, два огня, ласковых, широко поставленных, потом между этими двумя огнями возникло что-то сияющее, нежно-розовое — Бернар не сразу сообразил, что кайман уже распахнул пасть. А когда сообразил, отшатнулся — страшна розовая пасть каймана, хотя и известно, что кайман — это не аллигатор, целиком проглотить охотника вместе с сапогами и ружьем не сумеет.

Кайман Барбудо, пригнувшись к носу лодки, словно бы хотел спрятаться, снова закрякал по-жабьи. Крокодил не двинулся с места — это был самец. На крик обиженного детеныша плывут только самки — как все мамаши, они торопятся утешить дитя, обласкать. Папаши же могут приплыть с одной только целью: полакомиться собственным отпрыском, отгрызть у него хвост, ногу, оставив несъедобную костлявую голову. Этот же не двигался с места, только пасть розовела в ночи. Лемер, рассмотрев кривые грязноватые зубы, зябко передернул плечами. Холодно? Или жарко? Типичный туполобый папаша, любитель вкусно поесть и поспать на солнышке. Неподалеку от фиолетовых неподвижных «фонарей» папаши возникли еще два и двинулись к пироге.

Готовьтесь, охотники, мамаша плывет! Крокодилица беззвучно скользила в воде, целя носом точно в пирогу. Кайман Барбудо продолжал подзывать ее — крики ребенка были тревожными, тоскливыми. Лемер втянул голову в плечи и выставил перед собою ружье — думал, что сейчас придется стрелять. Но стрелять как раз не надо было — ружье давалось охотнику на случай, если пирога перевернется и в воде придется отбиваться от нападающих крокодилов.

Мотоциклы — главный вид транспорта. Их здесь столько, что не поймешь, как на всех бензина хватает.

Подманивая, Кайман Барбудо неспешно нагнулся, вытянул из-под ног шест с веревкой, на конце которой была сделана петля. И аккуратно, очень точными движениями подвел шест под голову плывущей крокодилицы — она так и въехала в петлю. И сама на себе ее затянула. Пасть крокодилицы оказалась плотно сжатой, а что такое крокодил без пасти? Это уже не крокодил, а, извините, обычное бревно. С лапами, с мистическими фиолетовыми глазами, излучающими печальный свет, с хвостом и бугристой кожей. И все-таки — бревно.

Крокодилица отчаянно рванулась в сторону, гулко шлепнула хвостом по воде, но Кайман Барбудо был готов к рывку; за многие годы он хорошо изучил повадки крокодилов и ни разу еще не промахнулся. Лемер со спутником помогли ему, и Крокодилица сдалась. Они очень быстро сдаются, крокодилы, когда попадают в плен, словно бы в них что-то ломается, отказывает, в длинном гибком страшном теле сама по себе прерывается некая жила жизни — крокодил стихает.

В жарком климате пойманного крокодила приходится держать на кукане — как какого-нибудь сазана в низовьях Волги — либо в мешке, который каждые полчаса обильно поливают водой.

Кожа крокодила лишена пор, тело не дышит, и завязать пасть — значит вообще перекрыть крокодилу дыхание.

Когда мы ели у месье Лемера хорошо прожаренные крокодильи шашлыки, он предупредил нас, что если захотим повезти крокодилье мясо с собой, то покупать это мясо надо только у знакомых. А то вместо крокодила подсунут варана, который также съедобен и также вкусен, но у европейцев не пользуется спросом.

Среди гостей был француз-фармацевт, седой, в золотых очках, с характерным ртом проповедника. Он слушал Лемера и постоянно вставлял в рассказ свои фразы — вначале получалось что-то вроде дуэта, а потом целиком завладел вниманием стола. И в один из перерывов фармацевт резко свернул разговор с крокодилов:

Как и во всем мире — брейк. А вообще-то африканцы так танцевали всегда. Разве что костюмы были другие.

— Вы, советские, продаете хорошую технику — большую технику: самолеты, например. Но почему вы не продаете мелкую продукцию? Пластинки, например. А если продаете, то плохие, три раза проиграешь, и пластинки — «кра-кра-кра», трещат и прокручиваются. А где ваши книги, где Достоевский и Пушкин, где Лев Толстой? Где музыка композитора Бородина? — Почему-то из всех русских композиторов фармацевт назвал только Бородина.— Отчего дремлет ваш торгпред? Наверное, только пишет бумаги в Москву о том, как он хорошо работает. А он работает плохо! Я хочу купить ваши товары, а их нет. Где ваши советские товары, которые я хочу купить? А? Я хочу потратить на них деньги, а вы? Вы не хотите их получить! Почему вы не поставляете свои товары? — Фармацевт был прав, крыть нечем. В завершение он воскликнул патетически, на русский манер: — В бумажках закопались! — и тут тоже был прав.

Он вгрызся в шампур и, не давая Лемеру открыть рот, продолжил:

— У вас есть хорошие фотоаппараты, кажется, они называются «Зенит». Если «Зенит» приобретет человек без штанов, то через месяц он может и за камеру рассчитаться, и штаны себе купить!

Гостиница, в которой мы живем,— «Космос» была когда-то построена нашими специалистами, получилась этакая завалюха, сработанная по методу «тянем-потянем, чем дольше, тем лучше», с неказистым бассейном и рестораном, похожим на плохую пристанционную столовую с кривыми железными рамами и огромными стеклами, сквозь которые яростное тропическое солнце превращало людей в шкварки, что служат доброй заправкой к украинскому борщу, в поджарку — и часа невозможно было выдержать в таком ресторане. В щелях не замедлили поселиться огромные, величиной с мышей, прусаки и ящерицы: слезы, горький рев, а не гостиница.

Словно бы в наказание, всех приезжающих из Советского Союза селили потом в «Космосе» — ох и ругань же стояла! Жить в этом отеле было невозможно. Отель прогорал. И тогда его купили французы, известная фирма «Пульман». Фирма вложила в отель несколько сотен миллионов франков, переоборудовала номера и ресторан, начинила современной мебелью и кондиционерами, привела в божеский вид бассейн и территорию — и отель ожил! Отель стал приносить доход.

Но я, по-моему, слишком далеко ушел от нашего застолья, от нежного мягкого мяса крокодила, от разговоров, что были интересны всем.

Мануфактурный ряд рынка в Пуэнт-Нуаре.

Было жарко, рубашка прилипала к телу, воздух насытился серым сумрачным светом — солнце что-то не думало сегодня выглядывать, свет был мрачным, именно серым, и никаким другим, сладкоголосо пели небольшие птицы, которых у нас в Средней Азии называют маннами — голоса у них какие-то маслянистые, скользкие, необычные. Если приподняться на стуле и заглянуть через забор, примыкающий к нашей хижине, то можно увидеть желтую глиняную стену с плакатом, рекламирующим знаменитое местное пиво «Примус», а за стеной — замутненно-сталистую ленту крокодиловой реки Конго.

В черте города — что с этой стороны, что со стороны Киншассы — крокодилов нет, распугали суда, катера и паромы, а если взять чуть выше по течению — кишмя кишат. И ниже кишмя кишат, но туда не пройти даже на плоскодонном катере — мешает длинная опасная гряда порогов,— если только на лодке, но на лодке можно ездить лишь к кайманам, к аллигаторам ездить опасно, аллигаторы крупны и зловредны, нападают не только на людей — нападают на коров, буйволов и даже на неповоротливых бегемотов.

Поговорили мы на разные темы, обсудили домашние проблемы словоохотливого аптекаря, местную жизнь, и не только местную.

Фармацевт к тому времени совсем выговорился и умолк, и мы снова вернулись к крокодилам: как же все-таки закончилась охота месье Лемера?

За час, как признался месье Лемер, они взяли тридцать пять крокодилов. Такой охоты, как та, на Гайане, у него уже никогда не бывало. Сколько лет прошло с той поры, а охота не повторилась.

Деревенскую девочку приучают к повседневному труду с малолетства. Фото Б. Бабанова

Мы сидели тогда долго, наверное, часа три. Понимали друг друга без слов, не нужно было никакого перевода, не существовало никаких тайн, загадок, недомолвок — все мы находились на одном корабле, плывущем по буйным водам реки, мы были равными на этом корабле, и это сближало нас. На прощанье месье Лемер пожаловался нам на служебные осложнения — полтора года назад какой-то чин прислал ему счет на семьсот тысяч местных франков. Лемер посмотрел, что это за счет. Оказалось — за напитки: чин решил взять с отеля мзду напитками, а Лемер не захотел давать мзду, он вообще решил не давать никаких взяток и отправил счет назад чину. Возник конфликт. Чин не уступал: уже пару раз положил в карман деньги, перечисленные отелю через департамент этого чина за проживание нескольких делегаций, присвоил небольшой разъездный автобусик, что отель купил для собственных нужд. Бернар Лемер в ответ только вздыхал, разводил руки в стороны: «Я знаю, что существует коррупция, я знаю, что есть поборы, но не до такой же степени!» — и в конце концов пошел ругаться к чину.

Чин принял ответные меры — отправился в Париж, нанес визит компании «Пульман» и высказал все, что думает о Бернаре Лемере. Началась игра «Кто кого перетянет?». Исхода игры месье Лемер не знал.

Увиделись мы в середине следующего дня. У месье Лемера вид был таким, словно бы жизнь его была безвозвратно утрачена, все прожитое выброшено в мусорную корзину — и непонятно, зачем он жил, для чего — один глаз загнанно дергался, слезился, другой был неподвижен и чист, словно бы это и не живой глаз был вовсе, а искусно вставленная стеклянная подделка. Рот был крепко сжат, губы побелели — ничего не скажешь, горький вид у месье Лемера, горький и далеко не гусарский. И куда только подевалось былое? Держитесь, месье Лемер, жизнь такова, что в ней все игры надо доигрывать до конца и, конечно же, делать все, чтобы не вернуться на пепелище проигранных битв. Что ушло, то ушло, да и нельзя искать ростки новой жизни в былом: на пепелище ничего не растет.

— Что случилось, месье Лемер?

Лицо у месье Лемера как-то странно перекосилось, потемневшие от обиды и непонимания происходящего щеки втянулись под аккуратные дуги скул, Бернар попытался улыбнуться, но улыбки не получилось, он посмотрел куда-то вверх, на макушки недалеких старых деревьев и пробормотал отрешенно:

— Телекс пришел.

— Ну и что?

— Меня переводят работать в Камерун.

— Куда? В Камерун? Зачем и кем?

— Кем... Вот именно — кем? Генеральным директором такого же отеля, как и этот. Только намного меньше, может быть, размером, а может, и ненамного,— подумав, добавил он.— Отель еще пахнет свежей краской.

— Почему это произошло?

— Ну как же, как же! Разве ничего не ясно, разве я вчера ничего не рассказывал? Мой добрый знакомый съездил в Париж. Итоги поездки, как говорят на дипломатических раутах, он со мной не обсуждал. Издан приказ. А что такое приказ? Мы не армия, но у нас как в армии.

— Значит, вы едете в Камерун?

— Меня едут! Хотелось бы в Гайану, но... Вот именно — но! — Месье Лемер поднял голову еще выше, он теперь смотрел на облака.

— Камерун так Камерун. Но уеду я в Камерун не сразу,— проговорил месье Лемер тихо и печально,— вначале пойду на два месяца в отпуск, побываю в Париже у матери, потом, может быть, съезжу в Гайану — да, в Гайану. Поохочусь, может быть, напоследок на крокодилов...

Браззавиль

Валерий Поволяев

Просмотров: 5941