Б. Травен. Сокровища Сьерра-Мадре

01 сентября 1988 года, 00:00

Рисунки П. Павлинова

Продолжение. Начало в № 8.

Ни старик, ни Доббс не спросили: «Где?» Они были настолько ошеломлены, что даже забыли выругаться. Повернув головы в ту сторону, куда смотрел Куртин, они увидели незнакомца. Спускалась ночь, и его фигура была еле различима в отблесках костра. Незнакомец держал под уздцы мула.

Он не двинулся с места, не крикнул, как водится: «Хэлло!», не спросил: «Как дела?», не поприветствовал даже. Стоял и ждал.

Когда Куртин рассказывал о субъекте, которого встретил в деревушке индейцев, оба его слушателя мысленно представили себе его внешний вид. Но и Говард и Доббс вообразили себе его совершенно непохожим на этого неизвестного гостя. И появился он как-то вдруг, куда быстрее, чем можно было ожидать...

Незнакомец стоял на узенькой прогалине, которая вела из леса к их лагерю, и, похоже, удивился не меньше, чем трое сидевших у костра мужчин.

Мул незнакомца принюхивался, потом почуял, видимо, запах ослов и принялся реветь. Но ревел недолго. Умолк, как бы оборвав себя, словно испугался молчания, воцарившегося между его хозяином и другими людьми.

А троица все еще не произнесла ни слова, не обращая внимания на закипевшую над костром похлебку. Никто не сводил глаз с незнакомца, будто ожидая, что он что-то скажет или сделает. Но тот словно застыл на месте.

Тогда встал Доббс и неторопливо направился к чужаку. Он собирался грубо взять его в оборот: что, мол, ему здесь надо, откуда он взялся и кто таков. Но, подойдя вплотную, сказал лишь:

— Хэлло!

Незнакомец тоже сказал:

— Хэлло!

Доббс стоял, не вынимая рук из карманов, и не знал, с чего начать. Потом нашелся:

— Пройдемте к костру.

— Спасибо,— коротко поблагодарил незнакомец.

Он подошел поближе, снял с мула старое седло и два мешка, стреножил ему передние ноги, хлопнул по крупу, и животное медленно заковыляло в том направлении, где паслись ослы.

— Добрый вечер,— поприветствовал он всех, присаживаясь к костру.

Ответил один Говард.

— Как поживаете?

— Гм,— неопределенно пожал плечами незнакомец.

Куртин стал смешивать бобы и шевелить картошку в золе, Говард переворачивал мясо, а Доббс принялся рубить дрова и подбрасывать сучья в костер.

— Я прекрасно понимаю, что вы мне не рады,— сказал незнакомец.

— Это я вам четко объяснил еще внизу,— проговорил Куртин, не поднимая глаз.

— Не мог же я без конца торчать у индейцев. Хочется видеть настоящие человеческие лица.

— Тогда ступайте в город, там наглядитесь вволю,— сдержанно проговорил Говард.— Мы и сами давно забыли, что такое городская жизнь.

— У нас другие заботы,— пробурчал Доббс.— Не стану скрывать, одна из них — вы. Вы тут некстати и ни на что нам не сгодитесь, даже костер раскладывать. Лучше всего будет, если вы завтра уберетесь подобру-поздорову. Не то мы за себя не ручаемся.

Чужак ничего на эти слова не ответил. Он сидел и молча наблюдал, как остальные готовят ужин. Разложив еду по мискам, Куртин сказал:

— Давайте поешьте. Сегодня хватит и на вашу долю.

Ужинали, не произнося почти ни слова. А если кто и ронял словцо, то только о еде: мясо, дескать, не прожарилось, бобы жестковаты или картошка не поспела.

Незнакомец в разговоры не вмешивался. После ужина троица раскурила свои трубки.

— У вас есть табак? — спросил Доббс незнакомца.

— Да,— ответил он и принялся сворачивать сигарету.

Чтобы не сидеть молча и по возможности сбить незнакомца со следа, они заговорили об охоте. Но поскольку на охоту они не ходили, речи их звучали не слишком убедительно. Неясное чувство подсказывало, что незнакомец больше их разбирается в охоте, в шкурах и во всем, что с этим связано. И, потеряв уверенность в себе, заговорили о том, что пора перебираться из этого лагеря в другие места, где еще водится крупный зверь.

— В таких местах, как это, вообще нет никакой охоты,— неожиданно вмешался незнакомец, когда в их беседе возникла долгая пауза.— Зато здесь должно быть полно золота. Я это еще несколько дней назад увидел по высохшим руслам рек.

— Никакого золота тут нет,— ответил Доббс.— Мы пробыли в этой дыре порядочно времени, чтобы разобраться, что к чему, и тоже предпочли бы намыть платежного дерьма. Какая чепуха! — добавил он с недоброй усмешкой.— Детский сад! Мы не вчера на свет родились и как-нибудь самородок от булыжника отличим.

Сказав это, он прямиком направился к палатке, чтобы лечь спать.

Никто к его словам ничего не добавил, а незнакомца, кажется, резкий тон Доббса даже не обидел: как знать, может быть, тот просто привык беседовать на повышенных тонах.

Говард потянулся и зевнул. Куртин выбил свою трубку. Оба встали друг за другом и медленно пошли к палатке. Они не сказали незнакомцу «Спокойной ночи!» и не позвали с собой.

Тогда незнакомец тоже поднялся. Свистнул, и через некоторое время, спотыкаясь на стреноженные ноги, появился мул. Хозяин сделал несколько шагов ему навстречу, ласково похлопал по холке, проговорил что-то на ухо и, шлепнув, отправил на все четыре стороны.

Подложив сучьев в костер, незнакомец сел и что-то запел себе под нос. Потом поднялся и зашагал туда, где оставил седло и вещи. Притащив к костру один из мешков, достал одеяло, завернулся в него, лег головой на мешок, ногами к костру, и заснул.

На следующее утро Доббс подошел к костру злой донельзя. Незнакомец уже наполнил свой котелок водой и теперь кипятил ее. Доббс сразу взял его в оборот:

— Дорогой друг, ты воду где брал?

— Налил из ведра.

— Так. Из ведра, значит. Очень мило с твоей стороны. Думаешь, мы будем тебя обслуживать и таскать для тебя воду?

— Ничего такого я не думаю. Потом спущусь и наберу полное ведро.

Как раз в этот момент к костру подошел Куртин, еще более обозленный, чем Доббс. Он тоже сразу перешел к угрозам:

— Красть нашу воду? Пользоваться нашими дровами? Ты что это надумал? Прикоснись еще раз к чему-нибудь из нашего добра, получишь пулю.

— Мне показалось, что я попал к порядочным людям, которые не пожалеют глотка воды.

Тут Доббс так и набросился на него:

— Что ты сказал, зануда? Мы — непорядочные люди? Может быть, бандиты?

И ударил его кулаком в лицо.

Незнакомец вытянулся во весь рост на земле. Потом медленно поднялся.

— Я тоже мог бы долбануть тебя. Но куда мне против вас троих? Вы одного ждете: когда я потянусь за револьвером — тут вы меня пристрелите с полным правом. Но я не дурак.

Подошедший тем временем к костру Говард совершенно спокойно поинтересовался:

— У тебя какая-нибудь еда есть, приятель?

— Есть мешочек чая, есть бобы, рис и две банки молока.

— Кофе можешь сегодня пить с нами. И поесть тоже. Сегодня. А с завтрашнего дня заботься о себе сам.

— Спасибо! — кивнул тот.

— С завтрашнего дня?..— переспросил Доббс.

Удар кулаком, который он с таким успехом нанес незнакомцу, странным образом умерил его пыл.

— Послушай, ты что же, решил надолго у нас застрять?

— Думаю, да,— с невозмутимым видом проговорил незнакомец.

Тут Куртин заорал:

— Застрять? У нас? Только с нашего согласия!

— Горы и леса открыты для всех, кто нашел к ним путь.

— Ну, не совсем так, старина,— ответил на это Говард.— И горы свободны, и леса, и джунгли внизу, и пустыня, что позади. Все эти места свободные. Но мы пришли сюда первыми, и право стоянки за нами.

— Все это правильно. Вопрос только в том, вы ли пришли сюда первыми. Может, я побывал здесь в те времена, когда вам и в голову не приходило остановиться в этих местах.

— И ты свои права застолбил?

— У вас тоже нет лицензии.

— Но мы-то раньше твоего здесь оказались. Если ты вообще не врешь, что когда-то уже приходил сюда, то место это ты не огородил, прежде чем уйти, и тем самым права на него потерял.

— Завтра я начну искать здесь золото. Здесь есть золото! А если вы до сих пор его не нашли, это доказывает только, что вы порядочные болваны.

Старика его слова задели за живое, и он бухнул:

— А если мы все же не такие болваны, как тебе кажется? Если мы его нашли?

— Я бы ничуть не удивился,— сказал незнакомец.— Но вы ничего не нашли. А если и есть что-то, то какие-то крохи. Поскребли золото с самого верха. А здесь его полным-полно, где-то совсем рядом. На добрый миллион!

— На миллион? — Говард широко раскрыл глаза.

— На мощную жилу вы не вышли,— продолжал незнакомец.— Мне известно, что вы здесь почти год. Индейцы мне рассказали, что кто-то наверху давно уже копается. Наткнись вы на богатую жилу, у вас было бы столько «рванины», что вы давно отправились бы восвояси. Но вы не смогли бы увести столько, сколько вам удалось бы намыть, вас бы обязательно заметили. Или вы завели бы здесь настоящую шахту, с лицензией, с машинами, с двумя-тремя дюжинами рабочих...

— А у нас ничего нет! Пусто! — сказал Доббс.

— Думайте обо мне что угодно. Но я не ребенок. И понимаю, что если вы, трое мужчин, провели здесь столько времени, то не шутки ради. Думаю, лучше нам говорить друг с другом напрямик, выложив карты на стол. Что толку играть в прятки? Я не скотина, а по крайней мере, такой же порядочный человек, как и вы. И лучше вас быть не собираюсь. Все мы мечтаем разбогатеть, в горах ли, в лесу ли, в городе. Вы, конечно, можете убрать меня с дороги, я это прекрасно понимаю. Но то же самое может случиться со мной и в другом месте, при других обстоятельствах. Приходится рисковать. Так как, поговорим начистоту?

— Дай-ка нам сначала переговорить с глазу на глаз,— ответил Говард.

— Да будет тебе, Говард,— возразил Доббс.— Я считаю, надо дать ему шанс доказать, что он не шпион и не задумал ничего такого, что обернется против нас.

Незнакомец выпил свой кофе, после чего сказал:

— Я с вами честен с самого начала. Я сказал вам, что здесь есть золото и что я пришел его поворошить.

— Хорошо. Очень даже хорошо,— заметил Говард.— А как быть, если мы уже собрали золотишка? Рассчитываешь, что мы с тобой поделимся? Знал бы ты, каких трудов нам это стоило! Ладно, пускай я проболтался. Да, мы кое-что имеем и намерены вскорости оставить эти места.

Незнакомец ответил не задумываясь:

— С этого бы и начинали. Ладно: вы со мной по-честному, и я с вами по-честному. Поглядим, на чем сойдемся. Вы ничего не нашли. Может, два-три зерна. Оставьте их себе, ради бога.

— Даю голову на отсечение, мы так и поступим: что имеем, оставим при себе,— сказал Куртин.

— Дело вот в чем,— медленно, со значением начал незнакомец.— Того, что я задумал, мне одному не осилить. Мне нужны люди; вот я и подумал, что вы подойдете лучше других. Вы не меньше моего заинтересованы в том, чтобы все здесь как можно дольше оставалось в тайне. У вас есть инструмент, а у меня его нет. Вот что я вам предлагаю. Что у вас есть, у вас и останется. А с того, что начнет прибывать благодаря тому, что вы будете работать со мной по моим планам, мне положено две пятых доли, а каждому из вас — по одной пятой.

Троица переглянулась и рассмеялась. Потом Говард сказал:

— Юлить и изворачиваться мы и сами умеем, милый друг, и разных историй можем рассказать немало. Ну, что вы надумали? — обратился он к приятелям.

Доббс несколько помедлил:

— Мы свои дела вроде как закончили, пора собираться. Но если останемся немного, тоже ничего не потеряем.

— Я тоже думаю, что ничего не потеряем. Если и впрямь есть что-то, отчего не попытаться, раз мы все равно здесь,— подал голос и Куртин.

— А я не согласен,— проговорил Говард.— Все это охотничьи байки, а меня уже тошнит от красот дикой природы. Хочу опять почувствовать мягкую постель под задницей. С меня хватит. Но если вы останетесь тут, мне, конечно, тоже придется остаться. В одиночку мне двухнедельного перехода через лес и пустыню не осилить.

— Послушай, старина,— сказал Куртин,— особой охоты поработать сверхурочно у меня тоже нет. Меня кое-кто ждет. Прихватим еще неделю. Если байки, которые прочирикал нам этот птенчик, хоть как-то подтвердятся, что ж, тогда посмотрим, стоит ли игра свеч. А если за неделю ничего из земли не выбьем, мы пойдем с тобой, старина. Все с этим согласны?

Все согласились, и незнакомец начал быстро излагать свой план.

— Как тебя вообще-то зовут, парень? — перебил его Говард.

— Лакод,— ответил тот.— Роберт Лакод, из Аризоны.

Говард встал и пошел поглядеть, не слишком ли далеко разбрелись ослы. Для этого он взобрался повыше на каменную террасу.

— Эй! — раздался его громкий крик.

— Что случилось? — откликнулись в один голос Доббс и Куртин.— Ослы ушли?

— Быстрее все сюда! Живо, черт бы вас побрал!

Оба вскочили и побежали к нему. Лакод поспешил за ними вслед.

— Что это такое, вон там, приближается к нашей горе? — воскликнул старик.— У вас глаза моложе моих!

— Это солдаты. Либо конная федеральная полиция,— сказал Доббс.— И тут же встрепенулся: — Ах ты, негодяй, подлая твоя душа! — он повернулся к Лакоду.— Вот ты, выходит, из каких! Недолго же тебе пришлось притворяться!

Резким движением он выхватил револьвер и направил на Лакода. Но Говард, стоящий у него за спиной, заставил его опустить руку.

— Ты не прав,— сказал Лакод, побледневший при импульсивном движении Доббса.— У меня ни с солдатами, ни с полицией дела нет.

— Послушай, крошка,— обратился Говард к Лакоду.— Не заставляй нас расхлебывать твой супчик. Если это тебя ловят, смывайся, да поживее. Пусть они тебя увидят, отвлеки их от этого места, нам здесь полиция ни к чему. Марш, спускайся отсюда и выходи на дорогу, не то мы загоним тебя им прямо в пасть.

Куртин вскарабкался еще повыше и внимательно глядел на происходящее внизу.

— Не торопитесь, парни,— сказал он.— По-моему, это не солдаты. И никакая не полиция. Одеты они кто во что горазд и вооружены чем попало. Если не ошибаюсь, у одного из них дьявольски длинная пукалка, ей, видать, лет сто. Теперь я знаю, кто они такие. Это — бандиты!

— Черт побери! — ругнулся Говард.— Из огня да в полымя. Полиция нас арестовала бы, и так как мы ничего особенного не натворили, только мыли без лицензии, мы бы с ними договорились. А от бандитов пощады не жди.

И вдруг, будто вспомнив о чем-то, в свою очередь, натолкнулся на Лакода:

— Ну, сынок, выкладывай всю правду. Ты, значит, навлек бандитов на наши головы! Бандитский шпион! Выходит, я не ошибся...

— Нет у меня ничего общего с бандитами,— сказал Лакод.— Дайте-ка и мне поглядеть.

Вскарабкался наверх, к Куртину, некоторое время напряженно вглядывался в даль, потом сказал:

— Да, это бандиты. И я даже знаю, откуда они взялись. Слышал на асиенде сеньора Гомеса. У него была газета с их описанием. Я углядел среди них одного в сомбреро с золотистой лентой — о нем упоминалось в газете. Смельчак, даже шляпы своей не сменил. А скорее всего и не знает, что его сомбреро попало в газету. Газет он не видит, читать не умеет. Из всех бандитов я меньше всего хотел бы встретиться именно с этим.

И пока все четверо наблюдали с высоты за движением бандитов, ожидая, свернут ли они на тропку, которая выведет их к горе, Лакод рассказал, что он прочел в газете об этих бандитах и что успели ему рассказать о них работники на асиенде. Пусть большинство индейцев вообще и индейцы с асиенды в частности газет не читают, слухи о подобных событиях разбегаются по этой широкой открытой стране со скоростью несущегося по прерии огня.

На маленькой железнодорожной станции, где ночью поезд останавливается на две минуты, чтобы оставить и взять почту и принять или высадить двух-трех пассажиров, в вагоны село двадцать-двадцать пять мужчин.

Никогда прежде не случалось, чтобы на этой маленькой станции в поезд подсаживалось столько пассажиров, но ни дежурный по станции, ни персонал поезда на это особого внимания не обратили. Может, эти мужчины собрались на базар или работали на рудниках, а теперь вот бастуют, а может, вообще едут искать работу в других краях.

Все они были метисами, все в высоких сомбреро с широкими полями, в брюках, рубашках, в сапогах или сандалиях на босу ногу. После наступления темноты на маленьких станциях билеты не продаются, потому пассажиры и сели в поезд без билетов. На станции было темно-темно, лишь дежурный стоял у столба с тусклым фонарем, да проводники бегали с фонариками вдоль состава, и никто лиц садившихся в вагоны не разглядел. К тому же все они укутались по нос в одеяла, что здесь принято и ничьего любопытства не вызывает. Все севшие на последней станции собрались в первом вагоне второго класса, который идет сразу за почтовым. В этом вагоне сидела, как обычно, дюжина солдат во главе с офицером. Все с винтовками, заряженными боевыми патронами,— охраняли поезд от бандитских налетов.

Большинство мужчин так и остались в этом вагоне, хотя, когда поезд тронулся, некоторые из них перешли во второй вагон второго класса. В обоих этих вагонах почти все места занимали крестьяне, мелкие ремесленники и индейцы, которые везли свои товары на продажу в ближайший большой город. За вагонами второго класса следовал вагон первого класса, а уже за ним, в хвосте, шел пульмановский спальный вагон.

Поезд быстро набирал скорость. До ближайшей станции — минут двадцать или чуть больше. Когда поезд пошел на всех парах и железнодорожные чины собрались было продавать новым пассажирам билеты, эти мужчины закрыли выходы из вагонов, близ которых устроились с самого начала, и, не говоря ни слова и ни о чем не предупреждая, выхватили из-под своих одеял ружья и револьверы и открыли огонь. В первую очередь по солдатам.

Стрельба продолжалась секунд десять, и вот уже все солдаты валяются на полу в лужах крови, большинство убито наповал, а остальные в агонии или при последнем издыхании. Железнодорожники тоже убиты либо лежат, смертельно раненные, на полу и на скамейках. Ранено не меньше двадцати пассажиров, некоторые уже мертвы, раны других ужасны. Женщины на полу, вздымая руки, молят о снисхождении, милости, поднимают на руки верещащих детей, желая вызвать в бандитах сочувствие, предлагают им в обмен на жизнь свой жалкий скарб. А бандиты все стреляли и стреляли. Потом принялись за грабеж и хватали все, что представляло для них хоть какую-то ценность.

Потом бандиты перешли в вагон первого класса и принялись грабить тут. Правда, на сей раз обошлось без стрельбы. Часы и кошельки, кольца и серьги, ожерелья и браслеты — добыча оказалась богатой. А если кому-то из бандитов казалось, что он получил мало, достаточно было ударить господина револьвером или прикладом ружья под ложечку, как тот тут же вспоминал о золотых монетах в левом кармане брюк или кольце с бриллиантом в чемодане.

Затем бандиты включили свет в спальном вагоне, подняли людей с постелей, согнали их в конец вагона и отняли все, что были в силах унести.

А поезд все мчался сквозь ночь. Может быть, машинист не услышал звуков выстрелов, или же он слышал их и теперь нарочно гнал поезд, чтобы бандиты не успели соскочить на ходу до следующей станции.

Через платформу грабители пробивались к багажному вагону, где, убив охранника, вскрывали чемоданы либо выбрасывали их, чтобы потом подобрать вдоль пути. Покончив с багажным вагоном, на ходу перелезли в почтовый, где пристрелили обоих сопровождающих и перерыли все мешки с почтой.

Тем временем машинист то ли сообразил, что случилось что-то неладное, то ли увидел нескольких бандитов, перебиравшихся из почтового вагона на тендер. Станция еще далеко, до нее не дотянуть. Он резко рванул рычаг, и, останавливаясь, поезд чуть не встал на дыбы. Кочегар сразу спрыгнул и попытался скрыться в лесной чаще по другую сторону железнодорожного полотна. Но так и остался лежать на рельсах — в спину ему попало с полдюжины пуль. Прежде чем успел соскочить сам машинист, на паровоз поднялось четверо бандитов, которые схватили его за руки, но убивать не стали.

В товарном вагоне бандиты обнаружили бочки с керосином и газолином, которые предназначались для городских магазинов. Облив керосином вагоны, они плескали в открытые окна газолин, а потом бросили в вагоны горящие спички. Языки пламени взметнулись к темному ночному небу как после взрыва.

Кричащие, ревущие, стонущие, гонимые безумным страхом, запертые в вагонах пассажиры сбивались перед окнами, и, если кому даже и удавалось выскочить, то, падая с высоты на полотно, они ломали кости, а одежда на них загоpалась от пылавшей обшивки вагона. Тот, кто был тяжело ранен и в панике не находил руки, которая бы его подсадила, сгорал в страшных муках.

А впереди, на паровозе, бандиты, направив револьверы на машиниста, приказали ему отцепить паровоз и ехать вперед, пока не прикажут остановиться.

Паровоз тронулся с места, оставив позади горящий состав и людей, которых освещали всполохи пламени из вагонов. Потом один из бандитов приказал машинисту остановиться. Паровоз встал, все бандиты спрыгнули. Последний из них выстрелил в машиниста и ногами столкнул с полотна.

Некоторое время спустя машинист паровоза пришел в себя. Собрав остатки сил, он вскарабкался на насыпь и подтянулся на паровоз. И довел до самой станции.

Начальник станции, удивленный видом одинокого паровоза и отсутствием самих вагонов, о прохождении которых ему давно сообщили, первым подбежал к паровозу и увидел истекающего кровью машиниста. Он немедленно дал телеграммы в обе стороны. Станции ответили сразу, пообещав прислать вспомогательные поезда. На запасных путях станции стоял товарняк, который пропускал пассажирский поезд. Теперь от него отцепили два пустых вагона, подогнали паровоз товарняка.

Но кто его поведет и кто будет сопровождать? Бандиты еще наверняка орудуют вдоль полотна, подбирая выброшенное из окон добро. Может быть, они даже где-то разобрали пути.

Начальник станции сказал:

— Будет лучше, если мы дождемся прихода большого вспомогательного состава: в нем наверняка прибудут солдаты...

Но машинист товарняка не дал ему договорить.

— Состав поведу я. Там погибают женщины и дети, там лежат мои товарищи, некоторым из них мы могли бы еще помочь. Я поведу состав! А ты, кочегар, что скажешь?

Надо сказать, что все без исключения железнодорожники Мексики входят в прекрасно организованный профсоюз. Весьма радикальный и постоянно готовый к забастовкам. Его члены крепко держатся друг за друга. В организации царит дух товарищества, который делает их людьми гордыми, стремящимися к свету знаний, отдающими себе отчет в важности своей деятельности для развития страны. То есть делает именно теми вежливыми, благожелательными, всегда улыбающимися и отпускающими шуточки железнодорожниками, которые столь выгодно отличаются от ворчливых и покрикивающих нижних железнодорожных чинов, столь часто портящих настроение пассажирам в Центральной Европе. Они вовсе не подчиненные заносчивых и высокомерных начальников. Кочегара нередко избирают президентом или спикером местной группы профсоюза, а начальник дистанции скромно сидит на одной скамейке с рабочими сортировочной станции, стрелочниками и смазчиками, спокойно и внимательно выслушивая предложения президента-кочегара о том, что может быть сделано в интересах служащих железных дорог. А если случится бастовать, то начальник дистанции, получающий зарплату в десять раз больше, нежели смазчики и сортировщики, не просто оказывает техническую помощь бастующим, он составляет тексты воззваний и плакатов, которые объясняют причины и необходимость этих забастовок железнодорожников, поскольку он, человек образованный, куда больше приспособлен к составлению таких текстов, чем президент-кочегар. И раз оно так, то машинисту паровоза не приходится долго ждать ответа на вопрос: «А ты, кочегар, что скажешь?» Ответ ему известен заранее. Он уверен в ответе всех железнодорожников, которые стоят вокруг и ждут отправления товарняка.

— Я первым поведу паровоз пассажирского состава,— говорит кочегар.— А ты пойдешь в пятистах метрах сзади. У тебя хватит времени остановить поезд, если, например, мой паровоз сойдет с рельсов.

Паровоз трогается с места, смазчик прыгает в него на ходу, становится на место кочегара, и вот уже паровоз пропадает из виду.

Тем временем составлен вспомогательный поезд. Все мужчины, служащие на товарной станции, оставив жен и детей, садятся в вагоны. На ходу в него вскакивают еще несколько человек, оказавшиеся рядом по случаю, и поезд быстро убегает в ночь.

Передний паровоз разобранных путей не обнаружил. Но; когда он приблизился к месту катастрофы, по нему открыли беглый огонь.

Неподалеку от того места, где бандиты заставили машиниста остановить поезд, они спрятали своих лошадей. И те, что стояли у лошадей, сразу принялись стрелять по паровозу, чтобы не дать ему проехать вперед и помешать остальным бандитам подбирать награбленное.

Кочегара ранило в ногу, его помощнику-смазчику пуля обожгла ухо. Но они мчались вперед, посигналив фонарем следующему за ними поезду, что само полотно не разобрано.

Второй поезд бандиты тоже приветствовали выстрелами. Но у некоторых из железнодорожников оказались револьверы, и они ответили огнем. В темноте бандиты не могли разобрать, едут ли в этих неосвещенных вагонах солдаты. Скорее всего они именно так и подумали. Потому что кинулись к лошадям, побросав все, что не успели сложить и перевязать. Оседлав лошадей, поскакали прочь, подальше в густые джунгли, поближе к горам.

С помощью оставшихся в живых пассажиров железнодорожники подняли в вагоны всех убитых и раненых, и траурный поезд отправился обратно, к станции, до которой большинству пассажиров не было суждено добраться живыми и здоровыми.

Туда же прибыла телеграмма, что медицинский состав послан, но прибудет никак не раньше завтрашнего утра. Получили на станции и другие телеграммы: правительственную и из ближайших гарнизонов. Правительство телеграфировало, что все части конной полиции соседних округов на марше, что по тревоге подняты четыре кавалерийских полка федеральной армии и что еще до наступления утра войска будут отправлены к месту происшествия на спецпоездах, а оттуда начнут преследование бандитов.

...Найти иголку в стоге сена отнюдь не просто. Но если очень захотеть, она может быть найдена, какой бы огромной ни оказалась копна. Искать же бандитов, которые задолго до твоего появления умчались в джунгли, знакомые им как свои пять пальцев и совершенно неизвестные преследователям,— предприятие никак не сравнимое с поисками иголки в высоком стогу сена.

Но большинство из солдат — индейцы. А это тоже кое-что значит. Им ведь было точно известно место, где находились бандиты. Скоро офицерам удалось выяснить, что бандиты разделились на маленькие группы и рассредоточились. Так что иголку в стогу сена вдобавок разделили на несколько кусочков.

Отряд кавалерии федеральной армии шел по долине Гаасамота. Подле одинокой хижины, встретившейся на их пути, сидели и курили два метиса, закутавшиеся в одеяла. Отряд уже почти миновал домишко, когда один из метисов встал и ушел было куда-то за хижину. Но другой сделал ему знак вернуться, и тот невозмутимо уселся на прежнее место.

Тут офицер оглянулся и приказал отряду остановиться. Ему хотелось пить. Напившись, офицер объехал вокруг хижины и спешился. На вопрос: «Из какой они деревни?» — метисы ответили: «Мы живем в Комитале». Офицер собрался было продолжить путь во главе отряда, но лошадь пританцовывала, и он никак не мог попасть носком сапога в стремя. Один из метисов поднялся, потому что лошадь чуть-чуть на него не наступила, подошел и придержал стремя, желая услужить офицеру. И тут одеяло падает с его плеч.

Офицер опускает ногу на землю и спрашивает: «Что у вас там, в кармане брюк?»

Метис смотрит на свой порядком вздувшийся карман и поворачивается к офицеру вполоборота, словно собираясь вернуться к хижине, а может, и пуститься в бегство. Он переводит взгляд с офицера на солдат, затягивается своей сигаретой, вынимает ее изо рта, короткими толчками выпускает изо рта дым и улыбается.

Резким движением офицер хватает метиса за ворот рубахи, а левую руку запускает в его карман.

Теперь поднимается и другой метис, пожимает плечами, будто недоволен тем, что нарушен его покой и он собирается перейти на другое место, где можно посидеть и покурить без помех.

Сержант и двое солдат спрыгнули с лошадей и встали так, что метисам бежать некуда.

Офицер отпускает ворот рубашки метиса и разглядывает то, что достал из его кармана. Это хорошего качества, довольно дорогой овальной формы кожаный бумажник. Офицер улыбается, метис тоже.

Офицер открывает бумажник и высыпает содержимое на ладонь. Всего немного: несколько золотых монет, несколько больших серебряных. Песо двадцать пять примерно.

— Это ваши деньги?— спрашивает он.

— Конечно, мои.

— Большие деньги. На них вы давно могли купить новую рубашку.

— Вот и куплю завтра, я как раз собирался в город.

Но в бумажнике обнаруживается еще и железнодорожный билет первого класса до Торреона. А такой метис никогда первым классом не поедет. Вдобавок билет был продан в день нападения на поезд.

Обыскивают и второго метиса. У него в карманах тоже находят деньги, но не в бумажнике, а отдельными купюрами и монетами. А в кармашке для часов — кольцо с бриллиантом. По знаку сержанта теперь спешиваются все солдаты.

— Лошади ваши где?

— Стоят там, за хижиной,— отвечает первый метис, насыпает табак на лист бумаги, зубами затягивает кисет, сворачивает себе новую сигарету. Он не нервничает — ни крошки табака не просыпал. Спокойно, с улыбкой прикуривает и затягивается.

Подводят лошадей этой парочки. Жалкие седла, дешевые уздечки, затрепанное лассо.

— А револьверы где? — спрашивает офицер.

— Где лошади стояли.

Сержант уходит туда, разваливает сапогом кучу свежей земли и обнаруживает револьвер и пистолет старого образца.

— Как вас зовут?

Оба называют свои имена. Офицер записывает их, делает опись найденного.

Понемногу собрались любопытствующие индейцы. Офицер спрашивает одного из парней:

— Где тут у вас кладбище?

Офицер, солдаты и оба метиса следуют за парнем, который указывает дорогу. А за ним тянутся жители деревни: мужчины, дети постарше и женщины с младенцами на руках.

На кладбище солдаты сгрудились в одном из углов, кто-то принес лопаты, и оба метиса роют себе могилу. Офицер курит, солдаты курят и переговариваются с деревенским людом.

Когда могила достаточно глубока, оба метиса усаживаются на краю, переводят дух и снова сворачивают себе по сигарете. Несколько погодя офицер произносит:

— Если хотите, можете теперь помолиться.

По его приказу выстраивается в ряд команда из шести человек. Оба метиса на удивление спокойны, не нервничают и страха не выказывают. Перекрестились, пробормотали что-то себе под нос и опять сунули в рот по сигарете. А после этого, не дожидаясь приказа, встали рядом.

— Приготовиться,— скомандовал офицер.

Бандиты сделали еще по нескольку затяжек и отшвырнули сигареты.

...Когда засыпали их могилу, офицер и солдаты сняли фуражки, постояли несколько секунд молча, потом снова надели фуражки, оставили кладбище, оседлали коней — и вперед!

Чего государству тратиться зря, когда итог предрешен заранее? К чему судить да рядить?..

Другой кавалерийский отряд заметил в гористой местности восемь всадников. Всадники скорее всего тоже углядели солдат, потому что тут же перешли на рысь и скрылись. Офицер со своим отрядом преследовал их, но обнаружить не смог — всадники словно сквозь землю провалились. На песчаной дороге следов от копыт было сколько угодно, и офицер терялся в догадках: какие из них оставлены этой восьмеркой? Он принял решение идти по самому свежему.

Несколько часов спустя солдаты оказались перед одинокой асиендой. Она была окружена высокой прочной стеной и возвышалась на равнине как маленькая крепость. Заехав на просторное подворье, солдаты спешились. Вышел хозяин, и офицер спросил, не появлялась ли поблизости группа всадников. Тот заявил, что никто мимо не проезжал, не то он обязательно бы заметил. Тогда офицер сказал, что вынужден произвести обыск, а хозяин ответил: пусть-де поступает, как полагает необходимым.

Хозяин вернулся в дом, а когда к нему подошли солдаты, по ним открыли стрельбу с разных сторон. Пока они отступали к воротам, одного солдата убили и четверых ранили.

Убитого и раненых солдаты унесли с собой. Когда отряд оказался за пределами асиенды, бандиты заперли ворота изнутри.

И начался честный бой, который, как отлично известно обеим сторонам, может закончиться только полным уничтожением одного из противников. Или если вдруг кончатся патроны. Осажденным терять нечего, их в любом случае расстреляют. Оборона — единственная возможность для них как-то исправить положение.

Первым делом офицер отдает приказ отвести лошадей на расстояние далее ружейного выстрела. А бандиты и не подумали стрелять в лошадей во время отхода: не так уж и много у них патронов.

Положение солдат аховое. Асиенда стоит на открытой местности, посреди полей и пастбищ. Голодом бандитов не уморишь, вызывать артиллерию офицер и его отряд сочли бы за оскорбление самим себе. Надо брать асиенду штурмом!

Крепостная стена асиенды — четырехугольник, с каждой стороны на приступ идет по отделению. Это напоминает самые настоящие военные действия. Солдаты делают короткие перебежки, падают на землю, открывают огонь, чтобы дать другому отделению сделать рывок вперед. После трехчасового боя офицер направляет главные силы отряда к центральным воротам, а сам тем временем перебирается с оставшимися солдатами к задним, которые обороняют всего трое,— и ворота взорваны!

Но бандиты не намерены так просто сложить оружие. Во дворе и в жилом доме развертываются маленькие сражения. Далеко за полдень солдаты оказываются неоспоримыми хозяевами на асиенде. У них двое убитых, двое тяжелораненых и девять с легкими ранениями. В доме и во дворе они обнаруживают не только тех восьмерых, которых преследовали, но и некоторых других участников ограбления поезда.

Семеро убиты, пятеро ранены — этих сразу расстреливают. Среди убитых и хозяин асиенды; никто не знает, был ли он сам бандитом или бандиты его силой заставили отрицать их присутствие на асиенде. Слуги попрятались по укромным углам и только сейчас появляются на подворье. Они никакого отношения к случившемуся не имеют, в этом можно не сомневаться. Семья хозяина асиенды уехала погостить в столицу, она тоже вне подозрений...

В карманах и вещах убитых бандитов солдаты находят множество вещей, явно захваченных во время ограбления поезда.

Так или примерно так бандитов постепенно вылавливали. Однако поймать их всех за весьма ограниченное время очень трудно. И чем больше времени проходит, тем труднее схватить последних оставшихся на воле. А они, случайно не пойманные, отнюдь не сидят, окопавшись в глуши.

— И вы,— сказал Лакод под конец своего рассказа,— вы всерьез подозреваете, будто я способен быть заодно с бандитами, совершившими такое ужасное преступление, как это ограбление поезда?

Они сидели на скале, уставившись вниз, чтобы не пропустить момента, когда всадники выедут из-за поворота.

— Сколько ты их насчитал? — спросил Говард.

— Не то десять, не то двенадцать,— ответил Куртин.

— Если верить своему рассказу, столько бандитов никак не могло остаться в живых,— сказал Говард Лакоду.

— Конечно, нет. Большинство из них поймали. Но те,

что уцелели, могли стакнуться с другими, объединиться в новую банду... И теперь она что-то задумала...

— Я думаю, Боб прав. И если все так и есть и они поднимутся, нам придется туго.

— Тогда нам лучше не терять времени и подготовиться к встрече гостей,— сказал Доббс.— Ты, Куртин, оставайся здесь, у тебя глаз острый — сообщишь, как там и что. А мы пока все прикроем.

Первым делом поймали ослов, отвели их в чащу по другую сторону скалы и там привязали. Потом перенесли в глубокую канаву, шедшую под отвесной скалой, свое оружие, два ведра с водой и пакеты с крекерами и хлебом. Эта канава была словно специально создана для обороны: ни сзади не обойдешь, ни сбоку, а перед канавой — открытое пространство, любое передвижение противника будет видно как на ладони, знай бери на мушку.

Когда подготовка к обороне была завершена, Куртин сказал:

— А ведь у нас хватило бы времени всем залезть на скалу, спрятаться там в расщелине и переждать, пока они уйдут.

— Ну и балда же ты,— разозлился Доббс.— Тогда они обнаружат нашу шахту, и мы не сможем добраться туда, чтобы забрать каждый свою долю.

— Я что-то ничего такого не видел,— сказал Лакод.

— Куда тебе,— ответил Доббс.— Но раз такая история, давай говорить начистоту. Конечно, у нас есть шахта. Засыпать ее у нас времени нет, и отсюда уйти никак нельзя, потому что, если кто-то будет поблизости от шахты, нам своего добра отсюда не вывезти. Мы должны держаться здесь и не дать им пройти. Тут игра не на жизнь, а на смерть. Даже если они не знают, что мы золото намыли, понимаешь, они нас разденут до нитки, ни ботинок, ни сапог не оставят. И тогда придется подыхать в джунглях.

— Он прав,— подтвердил Говард.— Будь у нас выбор, мы бы с ними связываться не стали. Но выбора нет, и в этом все дело.

— Они свернули! Они поворачивают наверх! — крикнул Куртин, спрыгивая со скалы.

— Сложим-ка палатку,— предложил Доббс.— Тогда они не сразу пронюхают, что здесь ночевал не один человек.

Палатку скатали и перенесли в канаву. Потом вырыли что-то вроде профильных окопчиков: голову высовывать не надо, а обзор полный. Обсудили еще план действий, и тут сердца у них забились чаще — они услышали голоса мужчин, достигших последнего поворота.

Несколько минут спустя на фоне кустарника у самой кромки открытой площадки показались люди. Лошадей они скорее всего оставили у последнего поворота, потому что как раз после него небольшой участок пути для лошадей самый трудный. Но не исключено, они поднялись сюда без лошадей и по другой причине. Из кустов их вышло семеро, остальные, видимо, остались при лошадях или заняли удобные для наблюдения точки. Все они были вооружены. У каждого по револьверу, у некоторых вдобавок и ружье. Все в сомбреро, с пестрыми платками, завязанными на затылке, двое — босиком, у одного на одной ноге кожаная гетра, другая — босая. Нет ни одной целой рубашки, зато кое у кого кожаные куртки, а у троих — длинные, облегающие кожаные брюки по щиколотку. На всех по одной, а то и по две-три патронные ленты. У некоторых на плечах свернутые одеяла. Одеяла других и мешки с продовольствием остались, наверное, на лошадях.

Когда бандиты вышли на площадку, ограниченную сзади отвесной скалой, а с трех других — густым, непроходимым с виду лесом и колючим кустарником, то с удивлением огляделись. Судя по их жестикуляции, они ожидали увидеть нечто иное, не то, с чем сейчас столкнулись. Они не могли не заметить, что совсем недавно здесь был лагерь.

Наконец после долгих толков и пересудов бандиты пришли к единому мнению. Они переговаривались на столь повышенных тонах и так размахивали при этом руками, что осажденным не стоило большого труда понять замысел бандитов. Они решили разбить здесь лагерь и пробыть довольно продолжительное время, пока солдаты не перейдут на поиски в соседние районы. Место это было для них очень удобным. Воду они уже обнаружили чуть пониже, трава для лошадей тоже найдется неподалеку, а прокормиться в случае чего можно и овощами с крестьянских полей.

— Я сперва подумал,— тихонько проговорил Говард Куртину,— что мы последние ослы — почему не прокрались отсюда ползком к нашей шахте. А теперь вижу, что большей дурости мы и сделать не могли. Потому что стоит им здесь засесть надолго, они прочешут все вокруг — и нас у шахты нашли бы в два счета.

— Но что нам делать, если эти устроят здесь свой лагерь? Ума не приложу...— прошептал Доббс.— Об этом никто из нас не подумал. Я и сам предполагал, что они как пришли, так и уйдут.

— Наберемся терпения,— проговорил на сей раз Лакод.— Вдруг они передумают и уберутся восвояси.

— Нам надо рассредоточиться по всей длине канавы,— предложил Говард.— Если их черт все же занес сюда, им незачем заставать нас всех скопом — перестреляют, как кроликов. Они-то пока почему-то считают, что здесь один Куртин, и если мы вдруг начнем стрельбу с разных позиций, они могут переполошиться, бросить все и уйти отсюда.

Говард и Лакод заняли две крайние точки канавы. У каждого из них было по хорошему охотничьему ружью. А Куртин и Доббс так расположились по центру, что никто увидеть их обоих сразу не мог, даже подойди он совсем близко к канаве.

Бандиты сбились в кучу недалеко от тропинки, ведущей в лес. Они курили, переговаривались, хохотали; двое вытянулись на земле и не то спали, не то дремали. Один подошел к лошадям, чтобы сообщить оставленным там часовым о решении разбить здесь лагерь. Пусть они тем временем подыщут подходящее местечко для ночевки лошадей... Всем засевшим в канаве одновременно пришла в голову мысль, что пробил их час: взять пятерых бандитов на мушку и ухлопать! Когда остальные прибегут на помощь, встретить их как следует из надежного укрытия и избавиться от этих грязных псов раз и навсегда. Все они злились про себя, почему заранее не обсудили такой возможности. Нет, убийством исподтишка это не назовешь, перед ними не люди, а бешеные твари.

Доббс, мысленно разработавший уже этот план в деталях, был не в силах не поделиться им. Пополз к Говарду — тот ближе других.

— Я думал о том же самом,— ответил ему старик.— Но тогда все они, мертвые, останутся здесь лежать.

— Мы закопаем их,— прошептал Доббс.

— Конечно. Но мы вроде бы собрались пробыть тут еще недели две. Не хочется жить на кладбище. Кладбище — вещь необходимая, но день и ночь иметь его перед глазами... зная кого и как ты похоронил... А то я сразу согласился бы; вот тот, рябой, например, у него такой подлый вид, любой взрослый и видавший виды человек испугается, увидев его рядом с собой в церкви.

— Такого ты в церкви не встретишь.

— Ошибаешься! Именно его, как и всю эту банду. Клянусь, тебе именно негодяи вроде них и подвешивают под ноги святой девы Гваделупской или святого Антония большинство серебряных украшений. Они себе колени стирают — от двери собора до алтаря проползут, да еще трижды вдоль стен. Пойди проверь: у каждого из них на шее иконка или амулет с изображением святых. Правительство в Мехико это знает, потому и прижимает церковь. У этих людей в десять раз больше всяких суеверий, чем у черных язычников в Африке. Они... гляди, этому-то что понадобилось! Он прямиком сюда направляется! Живо на место!

С кошачьей ловкостью Доббс отполз в сторону.

И действительно, один из бандитов вразвалочку шел к тому самому месту в канаве, где притаился Куртин. Он не смотрел ни себе под ноги, ни в сторону канавы, скорее можно сказать, что он, задрав голову, разглядывал отвесную скалу во всю ее длину и ширину. Похоже, искал, нет ли здесь другого спуска. А может быть, подумал, что где-то здесь торчит пропавший гринго или что отсюда он спустился вниз по другой дороге — иначе он бы им встретился.

Убедившись, что никакой другой дороги вниз нет, он повернулся назад. Тут он увидел канаву и, наверняка подумав, будто это и есть дорога, которую они ищут, подошел поближе и стал почти на край. Тогда-то он и разглядел Куртина, который все время не спускал с него глаз.

— Карамба! — вскричал бандит и громко позвал своих дружков.— Эй, все сюда. Тут птичка сидит в своем гнездышке и высиживает яйца.— Он громко захохотал.

Остальные тут же, не скрывая любопытства, направились в сторону канавы. Но когда они были на полпути, Куртин крикнул:

— Стойте, бандиты! Не то стреляю!

Бандиты остановились как вкопанные. Потянутся за револьверами не решились. Они все еще не поняли, что произошло.

А тот, который обнаружил Куртина, без разговоров поднял руки и пошел, не опуская их, к середине площадки, где встали остальные.

Некоторое время они начали что-то оживленно обсуждать, перебивая друг друга. Наконец вожак выступил вперед и сказал:

— Мы никакие не бандиты. Мы из полиции. И сами ищем бандитов.

Куртин слегка выглянул из канавы.

— Где тогда ваши жетоны! Если вы из полиции, хотя бы у одного должен быть жетон. Предъявите его мне.

— Жетон! — удивился вожак.— Нет у меня жетона. И незачем иметь. И ничего никому предъявлять не обязан. Идите-ка сюда, к нам. Мы хотим с вами побеседовать.

— Можете говорить на расстоянии. Я отлично все слышу.

— Мы вас арестуем. Вы здесь охотитесь, а лицензии на право охоты у вас нет. Мы вас арестуем и изымем ружье и револьвер.

Куртин рассмеялся.

— Так где же ваш жетон? Вы сами-то имеете право носить оружие? А раз у вас никакого жетона нет, выходит, вы и не из федеральной полиции, и не из государственной. И никакого права арестовывать меня не имеете.

— Послушайте, сеньор,— вожак приблизился к нему на несколько шагов.— Арестовывать вас я не стану. Отдайте нам только ваш револьвер. Охотничье ружье оставьте себе. Нам нужны револьвер и патроны к нему.

Он сделал еще шаг по направлению к Куртину, остальные последовали за ним.

— Больше ни шагу! — крикнул Куртин.— Или я стреляю, так и знайте.

— Будьте хоть немного повежливее, сеньор. Мы вам никакого зла не причиним, нам нужен только ваш револьвер.

— Он мне самому нужен.

— Швырните-ка эту железяку сюда, и мы отстанем от вас, разойдемся подобру-поздорову,— крикнул кто-то из бандитов.

— Ничего вы не получите. Проваливайте отсюда! Бандиты молча вернулись на край поляны и уселись на земле в кружок. Было уже часов десять, самое время подкрепиться тортильями и тамалесами или что там у них было в запасе. Разложили маленький костерок, сгрудились вокруг огня.

Они, конечно, нисколько не сомневались, что гринго в любом случае попадет к ним в руки: из канавы ему деваться некуда. И так как свой лагерь они разбили на этой площадке, пройдет никак не больше двух дней и гринго сдастся. Или ему захочется, например, заснуть — тогда его можно будет взять голыми руками.

Поели и улеглись — полуденный сон. Он продлился два часа, потом бандиты снова ожили и разговорились. Чем бы заняться?.. Из этой потребности к деятельности и родилась мысль перехитрить Куртина, взять его в плен и приятно скоротать с ним время до вечера. Жертве обычно такое времяпровождение нравится меньше. Апогей этих милых игрищ пленник чаще всего пережить не в состоянии.

Всем приходилось видеть в церквах множество картин с изображением кровавых пыток; видеть скульптуры святых и мучеников с растерзанными телами, нашпигованными копьями и стрелами, с открытыми ртами, в глубине которых виднеется огрызок языка; вырванные из груди кровоточащие человеческие сердца, из которых бьют язычки красного пламени; залитые кровью руки и ноги, пробитые гвоздями; разможженные колени с вывернутыми коленными чашечками; спины, исстеганные плетьми с рыбацкими крючками; головы святых, над которыми терновые венцы сбиты тяжелыми деревянными молотками. И перед этими вот картинами и деревянными скульптурами — перед ними верущие и набожные люди часами простаивают на коленях с широко раскинутыми руками, причитают, стонут, молятся, бормочут, сто, двести, пятьсот раз произнося «Аве, Мария!».

Рисунки П. Павлинова

Вот почему этим людям не требуется никакой фантазии и особой изобретательности, если они вздумают скоротать время со своей жертвой.

Похоже, бандиты размышляли сейчас о приятном послеполуденном развлечении, и начнется оно с того, что жертве будут медленно всовывать в рот тлеющие кусочки дерева. Они обсуждали это открыто, как дело решенное и принятое, и Куртин мог себе представить, что его ожидает.

Один из бандитов достал револьвер и прикрыл кожаной курткой, чтобы сразу нельзя было заметить, что он снят с предохранителя. Куртин этого его движения не заметил, бандит был прикрыт другим; но от глаз Лак ода оно не ускользнуло.

Бандиты поднялись один за другим и снова направились к середине площадки.

— Послушайте, сеньор,— крикнул мужчина в сомбреро с золотистой лентой,— давайте попробуем столковаться. Мы собираемся сейчас уйти, потому что у нас нет здесь больше еды; мы хотим поспеть на базар к завтрашнему утру. Так что самое время сниматься с места. У меня есть золотые часы с подходящей цепочкой. Предлагаю их в обмен на револьвер. Часы стоят сто пятьдесят песо. Вы внакладе не останетесь.

Он достал из кармана часы и помотал ими за цепочку. Куртин привстал и крикнул:

— Оставьте себе ваши часы, а револьвер останется при мне. Собираетесь вы на базар или нет, мне все равно. Но револьвера вам не получить, и точка.

Опершись руками о землю, он хотел было уже спрыгнуть в свой окопчик, когда тот из бандитов, что держал револьвер под курткой, выхватил его. Но не успел он нажать на «собачку», как прогремел выстрел и револьвер выпал у него из руки; высоко подняв ее, бандит крикнул:

— Меня ранило!

Когда раздался выстрел, все бандиты с удивлением увидели поднявшееся над канавой легкое облачко: поднималось оно у левого угла, а не над тем местом, где сидел Куртин.

От удивления они сначала онемели, а потом, осторожно пятясь, снова оказались в тени деревьев. Там расселись на траве, и все разом заговорили. О чем — этого осажденные в канаве расслышать не могли, но, судя по всему, бандиты были в полнейшем замешательстве. Как? Неужели в канаве притаились полицейские, выследившие их?

Появились и остальные, снявшиеся со своих постов в лесу: они услышали выстрел и подумали, что без них здесь не обойдутся. Но вожак отправил их обратно, полагая, вероятно, что в данный момент им куда важнее быть при лошадях.

Некоторое время бандиты продолжали переговариваться и вдруг все расхохотались. Встали и, не переставая смеяться, снова перебрались в центр площадки.

— Вы, сеньор, больше с нами таких шуток не шутите,— крикнул вожак.— Мы все видели. Вы привязали к углу канавы ружье, а потом дернули за шнур. Нас на мякине не проведешь.

Бандиты открыто веселились. Вдруг у каждого в руке сверкнул револьвер!

— Выходите сюда, милейший, а то придется вас вытаскивать! — крикнул вожак.— Не тяните время. Раз, два, три. Ну, вылазьте!..

— И не подумаю! — крикнул Куртин.— Сделайте только шаг, открою огонь.

— Ладно, поглядим, уважаемый.

Бандиты разом бросились на землю и с револьверами в руках со всех сторон поползли к тому месту, где сидел Куртин. Но проползли недалеко. Из четырех точек канавы прогремели выстрелы, и двое бандитов закричали, что их ранило, и ползком вернулись к кустам.

Что предпринять? Теперь ясно, в канаве прячется не один человек, а четверо или даже пятеро. И ниоткуда они не могли здесь взяться, кроме как из полиции. Если это и впрямь полицейские, им, банде, конец, потому что полиция наверняка забралась не только сюда, но и оседлала дорогу, перекрыв все пути отхода. Оставался один выход — принять бой. Но поскольку из канавы не доносилось ни звука и никто их не атаковал, бандитами овладела неуверенность, они опять заподозрили гринго в каком-то розыгрыше. Будь он там не один, а с солдатами, они пошли бы в атаку и погнали бы прямо в объятия основных частей, ждущих внизу, на дорогах.

Но часовые ни о чем подозрительном не доносили, а один из них поднялся в лагерь и сообщил, что дорога свободна.

Один из бандитов предложил устроить самую настоящую осаду, неважно, солдаты там в канаве или охотники, теперь игра тем более стоит свеч. Если там несколько человек, значит, и револьверов у них несколько, и продукты найдутся, и разные другие вещи, которые могут пригодиться; численного превосходства осажденных опасаться не приходится, в противном случае в подходящий момент — когда вся их группа смешалась в центре площадки после первых выстрелов,— они решили бы дело прямой атакой.

А четверо в канаве сочли, что необходимо посоветоваться, тем более что видели — в самое ближайшее время бандиты ничего не предпримут. Сползли в тот угол, где сидел Говард, чтобы обсудить, как быть дальше. Поели немного, выпили по стаканчику воды и позволили себе то же удовольствие, которое бандиты позволяли себе в течение долгих часов — закурили.

— Знать бы, что они замышляют! — сказал Куртин.

— Узнаем или нет, разницы никакой,— проговорил Говард.— Мы сможем действовать лишь после того, как начнут они.

— А если все-таки выбраться отсюда и ударить?..— предложил Доббс.

— Тогда мы раскроем наши карты.— Говард покачал головой.— Пока что они не знают, сколько нас. Узнают — смогут рассредоточиться. Площадку удержать мы сумеем, но к дороге они нас не пропустят, перестреляют из засады. Удобнее всего удерживать площадку, оставаясь здесь, в канаве. Мы, между прочим, не знаем даже, не подымается ли за ними вслед другая группа.

— Я тоже считаю, лучше нам всем спокойно оставаться в канаве,— сказал Лакод.— Не на век же они сюда заявились.

— А надолго у нас хватит воды? — спросил Куртин.

— Если расходовать экономно, на три дня.

До них донесся рев ослов. Бандиты тоже встрепенулись, но особого внимания этому придавать не стали. Может быть, этот рев даже успокоил их, подсказав, что перед ними в канаве не солдаты — те на ослах не ездят. Спуститься вниз, к ослам, чтобы завладеть ими, нечего и думать, пока площадка не у них в руках.

— Надо подготовиться к ночи. Как бы они не подкрались исподтишка,— проговорил Говард.

— Ни сегодня ночью у них ничего не выйдет, ни завтра,— сказал Лакод.— Сейчас полнолуние, и площадка будет освещена, как днем. Я это по прошлой ночи помню.

— Это правда,— подтвердил Говард.— Наше счастье! На ночь разойдемся по двое и будем защищать углы. Один сможет поспать до утра, другой будет настороже. Думаю, незачем говорить, что, если уснут сразу оба, мы все рискуем не проснуться никогда.

Никто из бандитов на площадке не появлялся. Они оставались в лесу, откуда слышались голоса, да изредка в кустарнике появлялись смутные очертания их фигур.

— Сейчас самое подходящее время двоим отоспаться,— сказал Говард полчаса спустя.— Днем они нас больше не побеспокоят, тут опасаться нечего. Но я почти уверен, что они заявятся перед рассветом. Готов с вами поспорить.

Разобрались, кто когда будет спать, и ночь прошла вполне спокойно, если не считать одной острожной попытки пойти врукопашную — это случилось перед самым наступлением темноты. Но только успели двое выскользнуть из леса, как раздался выстрел, и бандиты отказались от своей затеи. А некоторое время спустя луна светила так ясно, что шмыгни кошка через площадку, ее тоже заметили бы.

Но в три часа утра Лакод растолкал Куртина, а Говард дал тумака Доббсу.

— Ты проспался? — спросил Говард.

— Да, на все сто.

— Эти, там, зашевелились. С четырех сторон крадутся.

— По-моему, они вдесятером,— сказал Доббс, присмотревшись.

— Да, перешли в решительное наступление. Ну, будем надеяться, наши в том углу навострили уши. Я тебе так скажу, Доббс: как только они окажутся в центре поляны, стреляем. Целься получше — окажем им достойный прием.1 Если те, в углу, дремлют, а Куртин соня из сонь, мы нашими выстрелами их и разбудим. И они еще успеют подготовиться к встрече.

Но прежде чем наступающие оказались в центре площадки, из того угла, где засели Куртин с Лакодом, хлестнули два выстрела: те двое тоже подумали, что, может быть, стоит на всякий случай разбудить Доббса и старика, не подпуская бандитов слишком близко.

Однако наступающие не дали себя запугать. И продолжали ползти дальше. Никого из них как будто не задело, во всяком случае — серьезно. Не раздалось ни проклятия, ни вскрика боли.

Теперь выстрелили Доббс и старик, и один из бандитов начал крыть их на чем свет стоит — выходит, получил свое.

Скорее всего бандиты подумали теперь, что боеприпасы у осажденных кончились, либо что это все же был трюк с привязанными ружьями, либо они бог весть что еще подумали, во всяком случае, решили положить делу скорый конец. Несколько метров еще ползли, а потом вскочили и, пригнувшись, побежали в сторону канавы, рассыпавшись во всю ее длину.

Теперь они, конечно, представляли собой куда более удобную мишень. Троих нападавших ранили первыми же выстрелами. Двое придерживали раненые руки, а третий, ковыляя, поплелся к лесу — его ранило в ногу. Из канавы выстрелы доносились без перерыва, а нападающие свое оружие никак применить не могли: они никого не видели — в кого же целиться? Они к тому же не знали, как канава выглядит изнутри — вдруг там для них приготовлена ловушка, западня?.. Попадали на землю, крикнули что-то друг другу и начали отползать в сторону леса.

Утро наступило очень скоро, а днем, как они теперь окончательно поняли, о наступлении приходится думать еще меньше, чем ночью.

Когда четверо снова встретились в углу, чтобы позавтракать, Говард сказал:

— Сегодня ночью они явятся опять. Но выдумают что-нибудь похитрее. Теперь они от своего не отступятся, теперь ни за что. Они раскусили, какая это удобная оборонительная линия, наша канава. Ну и потом все наши пушки и то, что на нас и при нас. А вот что предпримем мы, об этом надо хорошенько поразмыслить.

Четверо против десятерых, у которых свободен путь к отходу, четверо, у которых воды всего несколько стаканов, против десятерых, имеющих возможность пополнить свои запасы воды, продовольствия и даже свой численный состав,— дорога-то открыта! Нет, тут об особом разнообразии планов говорить не приходится. К тому же у противника есть еще одно важное преимущество: именно он определяет, когда спать, а когда бодрствовать.

Куртин, выставленный во время завтрака часовым, воскликнул вдруг:

— Эй, сюда. Что это они затевают? По-моему, дело табак!

Все трое бросились к своим амбразурам и поняли — опасность над ними нависла смертельная.

Продолжение следует

Перевел с немецкого Е. Факторович

Рубрика: Роман
Просмотров: 4935