В стране сахарных кленов

01 сентября 1988 года, 00:00

Рисунок автора

 

Окончание. Начало см. в № 7 и 8.

 

Итак, в северо-восточную часть Америки, в Новую Англию, пришла весна. Для нас, тех, кто занимается изучением Земли, весна обычно открывает сезон путешествий. Так было и на этот раз. Только повод для путешествия был необычным.

Я, наконец, получил долгожданное сообщение о том, что ледяные керны, извлеченные мной и моими помощниками из всей толщи крупнейшего плавающего ледника Земли — шельфового ледника Росса в Антарктиде,— прибыли в США. По предварительно согласованному со всеми плану, керны эти были направлены в Хранилище ледяных кернов Университета штата Нью-Йорк. Университет этот, пожалуй, самый большой в США, расположен в трех местах — в самом городе Нью-Йорке, в городе Олбани и городе Буффало. Хранилище ледяных кернов находилось в Буффало.

Для того чтобы я смог провести изучение этого керна, американцы пригласили меня поработать несколько месяцев в США, в городок Хановер. Это был маленький чистенький университетский городок, утопающий в тени огромных старых американских вязов на крутом скалистом берегу быстрой и холодной реки Коннектикут. Городок этот был известен всей стране, потому что в нем находился один из самых знаменитых в стране частных колледжей — Дартмутский. А рядом с ним раскинулись корпуса Лаборатории научного и инженерного исследования холодных районов или просто КРРЕЛ. Именно это учреждение пригласило меня.

Здесь работал один из самых известных в США специалистов по исследованию ледяных кернов — доктор Антони Гау, Тони, с которым мы не раз делали совместные работы в Антарктиде. Предполагалось, что после того как ледяной керн прибудет в холодильники Буффало, часть льда, которая меня интересовала, отправят в КРРЕЛ и мы с доктором Гау набросимся на свою добычу, начнем научное пиршество.

Керн прибыл в Буффало, однако отправкой его в КРРЕЛ и не пахло. Произошло то, чего мы не предполагали. Оказалось, что начальник Хранилища ледяных кернов в Буффало и тоже известнейший во всем мире исследователь ледяных кернов профессор Б. не решается направить в наш адрес ледяной керн без санкции специальной комиссии из ученых США и других стран, которая уже давно, за несколько лет до того, как мы извлекли этот керн из ледника, распределила — кому, в какой университет или институт и в каком количестве направлять. Но ни доктора Гау, ни меня не было в этих списках.

Мы знали об этом. Ведь планы эти были составлены тогда, когда предполагалось, что американские ученые с помощью созданного в США оборудования извлекут ледяной керн из всей толщи ледника Росса. Однако моим американским коллегам не повезло. Все их громоздкое и дорогое, созданное специально для этой цели оборудование вышло из строя, а ледник был пробурен лишь наполовину. Нижняя, наиболее интересная для всех часть керна оказалась недосягаемой.

Я в это время работал по приглашению американцев в Антарктиде в составе их «Проекта исследования шельфового ледника Росса», частью которого было это бурение. На моих глазах рушились планы бурения ледника и извлечения нужного и мне керна. И тут мне пришла в голову идея — пробурить ледник и извлечь керн с помощью своего, придуманного и изготовленного в Ленинграде и Москве, оборудования. Ведь я и сам многие годы занимался глубоким бурением ледников.

Американцы, подумав, приняли предложение. Мы привезли из Москвы на ледник Росса свои ящики с приборами и деталями бурового устройства. И вот — успех. 13 декабря 1978 года мой коллега Юра Райковский почувствовал, что буровой снаряд уже не упирается в дно скважины во льду. Дна не было. Мы проткнули ледник, и буровой снаряд со спрятанным в середине его драгоценным ледяным керном висел уже в подледниковом море. Полученные нами около 400 метров ледяных столбиков были тщательно упакованы в специальные пеналы и отправлены в холодильниках одного из ледоколов через весь Тихий океан в США. Туда же, вдогонку за керном, вылетел по приглашению американцев и я. И вдруг такая незадача — керны в одном месте, я в другом...

Вот что я записал в дневнике в те дни:

«Теперь, когда ясно, что керн нам не пришлют, доктор Гау и руководство Института решили, что я поеду в Буффало сам, на грузовике с ящиками, полными сухого льда, заберу нужную нам часть керна и привезу его. В связи с тем, что я сам достал его чуть ли не со дна моря — вряд ли кто помешает мне взять его».

Представитель Национального научного фонда США, который находится в Вашингтоне, но курирует все исследования ледников Антарктиды, позвонил мне и сказал, что сам прилетит в Буффало и, конечно же, своей властью решит вопрос о том, чтобы я мог забрать с собой в КРРЕЛ все те кусочки льда, которые нужны мне для работы.

Оставался один деликатный вопрос: на чем мне ехать в Буффало. Ведь Институт, в котором я работаю, принадлежит армии США, и поэтому все грузовики здесь — зеленые, с белыми звездами по бокам и соответствующими надписями. Управлять ими можно, только имея специальные военные права. И вот вчера вызывают меня в «секюрити офис» — что-то вроде службы безопасности — и говорят: идти получать права на вождение армейских машин.

Ребята смеются: «Игор, ты — первый русский, который будет в одиночку гнать грузовик с надписью «Армия США» по Америке...»

Готовили меня в поездку и провожали всем институтом. Для путешествия был выбран серый большой полугрузовик-пикап «шевроле». На нем, в отличие от грузовиков, не было белых звезд на дверях. Их заменяли скромные черные надписи: «Армия США. Только для официального пользования». Вместе с доктором Гау мы поместили в кузов машины несколько больших, хорошо закрываемых ящиков из очень толстого пенопласта. Кроме них, в грузовом отделении были: газовая плитка с баллоном, кухонные принадлежности, запас консервированных продуктов и канистра с водой. Экипированный таким образом, я собирался один доехать до Буффало и жить там, пока не получу свой лед. Кроме того, по дороге в Буффало я должен был свернуть в городок Дуран, расположенный приблизительно в двадцати милях от приморского города Портсмут. Здесь помещался университет штата Нью-Гемпшир, и я давно собирался посетить его, воспользовавшись приглашением профессора-гляциолога Паула. Там я должен был прочитать лекцию и осмотреть лабораторию профессора. Я встречал Паула раньше и знал, что он собирается этим летом работать в Гималаях, а на будущий год приедет в Москву, чтобы начать обсуждение возможности совместных советско-американских сравнительных исследований в Гималаях и на Памире. Жена Паула, Сенди, преподает в этом же университете русский язык и тоже собирается в Москву со своими студентами.

Дуран расположен южнее моего Хановера, и дорога туда — это дорога на Бостон, а отсюда уже, двигаясь на запад, можно попасть в Буффало. Поэтому поездка эта давала мне возможность посмотреть и знаменитый город Бостон.

В конце дня под приветственные подбадривания друзей я покинул КРРЕЛ на своем новом автомобиле. На ночь поставил его во дворе своего дома, чтобы завтра, восьмого апреля, в четверг, примерно в пять утра, тронуться в путь...

Воскресенье. Восемь утра. Выбрал нелюдную часть дороги, кругом лес, машины идут редко, никто не беспокоит. Полчаса назад, попрощался с гостеприимными Паулом и Сенди. Сенди ухитрилась всунуть в кузов корзинку с продовольствием. Курс: Бостон — Буффало. Снова один. Кругом Америка. Сначала чуть не заблудился, пришлось даже остановиться — спросить. Мне надо быть в Буффало во вторник, в девять утра. Значит, у меня есть два дня и две ночи. Через пару часов надеюсь приехать в Бостон, хочу посмотреть этот город, музеи, если они открыты. Правда, сегодня христианский истер, то есть пасха, поэтому может быть все закрыто. Во всяком случае, всегда сумею найти площадку для отдыха на одной из лесных дорог, еды у меня много. Есть термос (правда, забыл залить его водой, но это поправимо), спальный мешок и одеяло. Кабина такая широкая, что можно вытянуться в полный рост на сиденьях. Поэтому решил ночевать в машине. Гостиницы так дороги, что все мои знакомые, даже богатые, останавливаются у друзей, если квартиру им не оплачивают на работе, а мне она не оплачивается, так как я не сдаю на время поездок свою квартиру.

Позавчера вечером Паул и Сенди устроили в мою честь вечеринку. Приехали их коллеги-профессора, и я понял — большинство из них были впервые в этом доме. Все живут далеко друг от друга, в одиноких домиках, окруженных лесом. До ближайшего соседа Паула — минут десять ходьбы. Живут бывшие городские жители в старых фермерских домах. За последние три-четыре десятка лет население штата Нью-Гемпшир сократилось в два раза в основном за счет фермеров, которые ушли в город или переехали южнее. Здесь слишком плохая земля. Каждый поселившийся в фермерском доме, но работающий в городе, имеет свой огород — овощи, картошку, кукурузу на всю зиму. Все стараются перейти на дровяное отопление, отказаться от каминов в пользу голландских печей или «буржуек». В каждом доме к каминной трубе приделана еще трубка от «буржуйки». Спрос рождает предложение, и в магазинах полно таких печей на ножках самых разных фасонов и размеров. Некоторые украшены литым орнаментом.

Все здесь жалуются, что американские печники умеют класть только камины, а они не греют, наоборот, даже выхолаживают дома, так как весь теплый воздух из комнат вытягивается через каминные трубы на улицу. Поэтому сейчас огромный спрос на старых восточноевропейских мастеров-печников, которые умеют класть печи с «ходами». Эти люди зарабатывают большие деньги, но их здесь очень мало.

Все то, что я говорю, может, покажется странным, но лозунг экономии энергии — «Консерв энерджи» — сейчас очень популярен в Америке. Поэтому многие, особенно в северных штатах, прикупают или арендуют участки леса и ежегодно чистят и вырубают сухостой на дрова. Даже уже выработалась норма, сколько акров надо иметь, чтобы отапливать дом в течение зимы, не покупая ничего на стороне.

Дом Паула окружен дремучим лесом из странных деревьев, похожих издали на осины, но с вечнозеленой листвой кипариса. Эти деревья называются «хемлок», и растут они только в Америке. Хозяин дома предложил взять ружья и пойти с ним в этот лес поохотиться на поркупайнов. Оказалось, что так в США называют дикобразов, они наносят большой ущерб лесам. Дикобразы залезают на верхушки хемлоков и обламывают ветви, но не едят их целиком, а съедают только основание ветки. Остальное бросают. И, пожалуй, это-то и бесит больше всего экономных хозяев.

Действительно, в лесу, куда меня привел друг, многие хемлоки оказались с ободранными верхушками. И кучи свежих зеленых веток были набросаны вокруг стволов.

— Смотри внимательно вверх, Игор. Бели поркупайн здесь, он наверняка сидит где-нибудь на развилке ветвей у вершины. Там он чувствует себя почти в безопасности.

— А зачем стрелять поркупайна?— спросил я.— Залезу на дерево и заставлю его слезть на землю или загоню так высоко на тонкие ветки, что он сам рухнет.— Я вглядывался вверх, пытаясь разглядеть среди кипарисной зелени темную массу дикобраза.

— Что ты, Игор, в Америке никто, кроме самоубийц, не полезет на дерево за ним. Он подпустит к себе очень близко, а потом хлестнет своим хвостом с иглами или вообще как бы рухнет вниз, чтобы еще и ударить. Даже если человек удержится на ветках после нападения, он будет весь покрыт ранами от острых игл этого зверя. А кончики игл настолько хрупки, что ломаются и остаются в теле, и раны от них долго болят и нарывают.

После этого рассказа у меня пропало желание лезть на дерево.

Вообще диких животных в Америке на удивление много. Даже в парки маленьких городов по ночам приходят и грузные дикобразы, и еноты, и скунсы, и сурки, не говоря уже о белках — те бегают повсюду. И люди со всем этим зверьем, по крайней мере в глухом месте, где находится мой институт, устойчиво соседствуют. Местные жители пытаются всячески уменьшить ущерб, наносимый зверями, но не всегда это удается. Пока мы возвращались домой, мой друг рассказывал, какие хитроумные запоры он делает на клетках для кур, чтобы к ним ночью не забрался енот, и как енот раз за разом разгадывает эти запоры, открывает дверь и уносит курицу. Не меньшие трудности и со скунсами, которые привыкают к дому и возвращаются даже тогда, когда хозяева ловят их и отвозят в клетках за сотню миль, выпуская в лесу.

А ведь все время, пока скунсов ловят, усаживают осторожно в клетку и везут, их надо кормить и кормить — куриными крылышками и ножками, иначе они рассердятся и обольют машину своей ужасной, несмываемой, вонючей жидкостью.

Уже несколько часов, как я в Бостоне, и те леса и леса, через которые ехал утром, кажется, были так давно...

Дорога постепенно становилась все шире, все больше отдалялась от окружающих двух- и трехэтажных домиков, и во всю ширину и длину ее, насколько хватал глаз, безостановочным потоком шли машины. Я благополучно съехал с высокой, на уровне нескольких этажей, эстакады прямо в центре Бостона. Кругом — пустынные щели из камня и стекла. Ни машин, ни человека, только светофоры мигают на перекрестках, да горят витрины — сегодня довольно сумрачный день.

Наконец появился впереди какой-то негр, и я узнал, как проехать в «Коммон парк», о нем мне говорила жена Гау — Мардж. Остановился у тротуара, где все другие машины паркуются, хотя моя резко выделяется среди них. Спросил, можно ли стоять на этом месте,— говорят, что в воскресенье можно.

Поначалу, как всегда в таких местах, немножко неуютно. Пусто. Сквер — огромная холмистая поляна, на которой стоят столетние развесистые (еще без листвы) вязы. Редкие прохожие: какой-то очень древний старик, какие-то неопрятные люди, некоторые из них как бы не в себе, бормочут что-то тебе вслед.

Потребовалось время, чтобы привыкнуть и увидеть среди них и резвящихся детишек, и огромных, в брюках галифе, конных полисменов в касках, позволяющих детям гладить и кормить их лошадей; и очкастых интеллигентов, трусящих по дорожкам, и, конечно же, свободно резвящихся собак.

Я нашел будку с надписью «Информация», и очаровательная старушка рассказала мне, где можно послушать сегодня концерт и как проехать в картинную галерею, и дала бесплатно план города.

Выяснилось, что в музеи надо ехать на метро. Будка входа в него была рядом, спуск в подземелье состоял из трех десятков ступеней. Слева от перил узкого входа сидел за толстой стальной решеткой пожилой джентльмен, похожий за прутьями клетки на говорящего попугая. На совершенно непонятном языке, из которого я уловил только несколько слов, он объяснил, что метро — а это оказался обыкновенный подземный трамвай из одного или двух вагонов — стоит двадцать пять центов. Я заплатил двадцать пять центов, и он сказал мне: «Иди».

На этом трамвае я доехал до музея Изабеллы Стюарт Гауднер — жила в прошлом веке такая женщина, хозяйка огромного дворца. Чего там только нет: картины (Рембрандт, много полотен Сарджента и других американских художников), предметы прикладного искусства, как у нас в Эрмитаже, но главное — цветы. Они растут в большом внутреннем четырехугольном дворе, на который со всех сторон смотрят балконы из розового мрамора в испанском стиле. Над двором — огромная стеклянная крыша, а вот внизу и расположен изысканный цветущий сад: азалии, орхидеи, какие-то неизвестные мне цветы. Весь музей очень утонченный. Даже плата за вход утонченно берется. Спрашиваешь девушку у входа:

— Сколько стоит?

— Бесплатно,— отвечает она,— но мы будем благодарны, если вы внесете дотацию...

— А какая дотация, подскажите?

— Вот тут написано,— показывает она.

И действительно, на бумажке написано, что в среднем люди вносят дотацию по одному доллару со взрослого, но можно и не платить. Как тут не заплатишь. Правда, за этот доллар они не только показывают великолепную выставку, но и иногда устраивают бесплатные камерные концерты квартета Бостонской филармонии. Мне повезло, в этот день квартет играл Шумана и Шостаковича.

В девять часов вечера стал на стоянку-ночевку в тридцати минутах езды на север по дороге интерстейт номер 93. Это знакомая мне дорога, и место для ночлега я выбрал заранее, когда ехал сюда, так как это место — зона отдыха. Ночью сюда понабьется много междугородных грузовиков, а пока я здесь один. Американские зоны отдыха находятся метрах в ста от дороги, поэтому шума машин почти не слышно. В середине зоны стоит домик. Там расположена комната отдыха, как у нас на железнодорожных станциях: топится печка, тепло, есть питьевая вода, телефон, карты дорог и сидит дежурный.

На другой день рано утром я снова был в центре Бостона. Во-первых, дорога на Буффало все равно ведет отсюда. А во-вторых, жена доктора Гау очень советовала мне приехать перед восемью часами утра к открытию универсального магазина под названием «Файлин». Этот магазин помещается рядом с «Коммон парк», где я был вчера, и знаменит на всю Новую Англию своим «Файлинс бейсмент», то есть «Подвалом Файлин».

Я пришел вовремя, за несколько минут до открытия, и увидел вдруг, что к закрытым дверям подвала этого магазина выстроилась очередь. Ровно в восемь двери подвала открылись, толпа бросилась со всех ног внутрь и мгновенно растворилась в огромном помещении с отделами обуви, костюмов, книг, спортивных принадлежностей, верхней одежды...— чего тут только не было. Во многих отделах вещи не висели на вешалках, а были просто свалены в кучу в огромных корзинах, и все рылись там, переворачивая содержимое, конечно, смотрели и на этикетки с ценой. Многие что-то подсчитывали, шевеля губами и нажимая на клавиши вычислительных машинок. Я спросил одного человека, который уже держал несколько покупок, в чем здесь секрет. Он рассказал, что здесь продаются вещи, которые не были распроданы в основном магазине наверху: такие вещи с уценкой спускаются в этот подвал. И тут начинается секрет «Файлинс бейсмент». На этикетке каждой вещи стоит цена, с которой началась продажа вещи в подвале и число, когда она сюда попала. Ровно через неделю, если она не продана, ее цена уменьшается вдвое, еще через неделю — еще вдвое, и так далее, автоматически. Это как игра. Например, вы подобрали себе что-то и видите, что до очередного снижения цены этой вещи остался один день. Постарайтесь сегодня сунуть эту вещь куда-нибудь, где ее не очень видно, а завтра ровно в восемь со всех ног бегите туда, где она, по вашему мнению, должна лежать, и хватайте ее за половину вчерашней цены. Правда, при этом есть риск, что кто-нибудь купит ее вечером или после закрытия служители переложат эту вещь в другое место. Ведь порядок здесь такой, что ты ходишь по всему магазину и набираешь вещи, не оплачивая их. Оплата за все сразу только на выходе. Поэтому можно увидеть, что какая-нибудь модница, набрав десяток платьев, вдруг начинает оставлять их по одному то в отделе украшений, то в спортивном, то в книжном отделах. Это не считается плохим тоном. Плохо только ничего не купить, но из «Файлинс бейсмент» невозможно уйти без покупки.

Покрутившись в этом подвале и, к удивлению своему, накупив кучу вещей, которые и не думал покупать, я снова сел за руль и помчался «вперед на Запад». Главным впечатлением от «Файлинс» осталось: как бы много ни было у вас денег, вещей, которые так необходимо купить, еще больше.

Выехать на дорогу, ведущую в Буффало, было не так-то просто. В Бостоне шел дождь, кончался финал Панамериканского забега марафонцев, основные дороги были перекрыты, машины гуськом шли в объезд.

Однако ни разу не заблудившись, следуя указателям: «Дорога на Запад», я выехал из города, в сплошном дожде и тумане пересек какие-то горы, потом город Питерсбург за перевалом, потом опять какие-то горы и въехал в большую одноэтажную Трою. И уже дальше снова через платные эстакады — на интерстейт номер девяносто. Прямая, как стрела, она идет на Буффало. По сторонам и на указателях мелькают названия из учебников географии и истории: Сиракузы, Женева, Олбани. Вокруг — равнины, озера, холмы, тихие речки среди зарослей ивы. К вечеру я загнал свой зеленый «шевроле» в угол широкой площадки для отдыха, подальше от грузовиков, расстелил на широком сиденье спальный мешок, разделся и прекрасно уснул. Закон разрешал останавливаться на ночь в местах для отдыха, если твоя машина не оборудована специальными спальными местами.

Меня разбудил резкий свет электрического фонаря и частый, жесткий стук в стекло кабины:

— Полиция, откройте! Это полиция!

«Так,— подумал я.— А что, если это не полиция, а то самое, о чем меня столько раз предупреждали?..»

Но было уже поздно раздумывать. Я поднял кнопку замка ближайшей двери и, спустив ноги на пол кабины, стал переходить из положения лежа в положение сидя, не вылезая из мешка, а лишь чуть опустив его молнию. Зажег свет в кабине. Да, действительно, это был полицейский. Сверкнули многочисленные эмблемы на рукавах и груди, детали амуниции и оружия.

— В целях поддержания вашей собственной безопасности, сэр, и безопасности Армии Соединенных Штатов разрешите проверить ваши документы,— очень вежливо, но непреклонно произнес молодой человек, владелец нашивок и амуниции.

Я дал ему свои права.

— У вас, сэр, права Нью-Гемпшира, а здесь штат Нью-Йорк. Как долго вы пробудете в нашем штате, сэр? — спросил полицейский.

— Дня четыре-пять...

— Тогда все в порядке, сэр, но если вы будете жить и ездить по штату более месяца, вы должны сдать специальные экзамены на знание «Правил дорог» нашего штата. Ну, а теперь, сэр, есть ли у вас еще какие-нибудь документы? — спросил полицейский более решительным тоном.

— О, конечно! — вспомнил вдруг я карточку, которую дали мне в КРРЕЛ, и протянул залитую в пластик картоночку: «Удостоверение на право вождения моторных экипажей Правительства Соединенных Штатов».

Полицейский осмотрел и эту карточку и еще более вежливо вернул ее мне.

— Все в порядке, сэр, спите спокойно, сэр,— сказал он, готовясь спрыгнуть с подножки и широко улыбнувшись.

— Послушайте, молодой человек, сколько времени вы будете еще дежурить сегодня ночью? — спросил я.

— Часа два, а что? — спросил он озадаченно.

— Могу я попросить вас сказать мальчикам на трассе, которые работают с вами или сменяют вас, чтобы они не беспокоили меня до утра?..

— Конечно, сэр, спите спокойно, сэр! — еще более расплылся в улыбке парнишка, спрыгнув с подножки, щелкнул каблуками и исчез в темноте.

На следующее утро я встал ровно в пять. Америка на дорогах встает еще раньше, чем в домах, и поэтому воздух дрожал от негромкого шума прогреваемых мощных двигателей грузовиков. Рядом ходили, разминались шоферы. В кафетерии станции отдыха было тоже полно народу. Шоферы молча пили горячий кофе. Я умылся до пояса в туалете, побрился, переодел рубашку и, как все, выпил кофе с блинчиком, политым густым темно-коричневым сладким кленовым сиропом. Это был свежий кленовый сироп, сироп нового урожая, который был собран в тех местах, откуда я ехал, всего две-три недели назад, когда в штате Вермонт был в разгаре сезон «дойки сахарных кленов».

Наверное, всем известны удивительные золотые и красные цвета осени Новой Англии по картинам Рокуэлла Кента. Такие цвета дает особая разновидность клена — сахарный клен, которого много в этих местах. И сахарным он называется потому, что когда-то индейцы весной надрезали его стволы, собирали сок и выпаривали патоку. И вот оказалось, что способ приготовления сахара, точнее, густой темно-коричневой и душистой патоки, не только сохранился, но и превратился как бы в ритуал, праздник. Все только и говорят о кленовом сиропе, «мейпл-сируп», как он здесь называется. И некоторые уже с гордостью приносят на работу баночки с этим сиропом нового урожая. В это время года он почти обязателен за столом во время завтрака у жителей этих мест. Им поливают горячие оладушки, которые хозяйки пекут по утрам, поливают и бутерброды с маслом. Никто не ест тут, в Новой Англии, так много сладкого, как в это время года.

У нас в институте есть своя достопримечательность, которой все — и начальники, и рядовые сотрудники — очень гордятся. Это бывший сотрудник КРРЕЛ, который арендовал большой участок земли, бросил науку и начал фермерствовать, «давать молоко стране», как он говорит. На его земле есть роща сахарных кленов. В одну из суббот я с сотрудниками института поехал к нему.

Уже за несколько дней до поездки все волновались: вдруг испортится погода и клены перестанут «доиться». Ведь оказывается, они дают сок, когда дни теплые, а ночи холодные. Если такая погода стоит долго — каждое дерево может давать одно-два ведра сока каждый день в течение месяца.

Но погода не подкачала, и в субботу мы были уже в лесу. Еще по дороге мы видели необычное оживление. Люди с ведрами шли в разных направлениях по еще глубокому снегу. Над лесом поднимался дым от костров. А когда приехали на нашу ферму — там тоже застали оживление: много машин, гостей, радостно бегающих по сугробам детей.

Когда зашли в рощу, увидели, что почти в каждое дерево на высоте около метра от земли вбит мощный стальной уголок — крючок, так что желобок его позволяет соку стекать в специальное ведро с крышкой, подвешенное на этом крючке. По всей роще ходили празднично одетые люди в сапогах, деловито открывали крышки ведер, некоторые на коромыслах несли полные ведра.

Я тоже открыл одну из крышек. В ведро капала обычная по виду прозрачная вода, похожая на наш березовый сок. Сунул как бы нечаянно в ведро палец, облизал — по вкусу как березовый, может, чуть слаще. В середине рощи, куда вели следы, стояла небольшая бревенчатая избушка с кирпичной трубой, из которой валил дым и летели искры. Перед избушкой выстроились в ряд несколько соединенных трубками кипящих чанов, под которыми ярко горели большие поленья. Рядом — несколько пустых и полных ведер с соком и множество людей, как на пикнике. Все старались быть полезными общему делу, подбрасывали дрова, выливали сок из чанов. Но было ясно сразу, что это не стихийная деятельность. Руководил ею фермер — бородатый пожилой мужчина в телогрейке и высоких резиновых сапогах. Оказалось, в этих чанах выпаривается сок. Система чанов такова, что сок в процессе выпаривания, по мере того, как доливают в первый чан свежий, переходит частично во второй, потом в третий и так далее, становясь все гуще и гуще. В последнем, восьмом чане, сок был уже совсем густой и темный.

Из двадцати литров сока получается не больше литра знаменитого на всю Америку вермонтского кленового сиропа. Поэтому даже сейчас, в пору урожая, этот сироп совсем недешев, и когда вечером все пришли с фермером в его дом, он угощал всех чаем с блинчиками бесплатно, но продавал только что полученный сироп довольно дорого. А может, и недорого, судя по тому, как все с удовольствием, не торгуясь, брали у фермера этот сироп по баночке-другой. Кончилось тем, что и я взял.

Я заинтересовался, выгодно ли «доить» клены и «пасти» их. Быстро прикинул. На одном гектаре рощи могут уместиться 25 кленовых деревьев, если от дерева до дерева будет 20 метров. В хороший сезон, длящийся месяц, каждое дерево даст в среднем 40 ведер сока, а всего с гектара — чуть меньше 1000 ведер сока, что, в свою очередь, даст 500 литров готового сиропа. За баночку в 250 граммов сока я заплатил пять долларов, а с гектара кленовой рощи можно получить... 10 тысяч долларов чистого дохода в год. Неплохой приварок к хозяйству фермера, особенно если учесть, что тот же гектар, засеянный пшеницей, например, даст около 40 центнеров зерна, за которое можно выручить не более чем 4000 долларов.

Утро нового дня моего путешествия разгоралось. Пора было уже снова мчаться в Буффало...

Когда дорожные указатели сообщили, что до Буффало осталось несколько десятков миль, я стал искать место, где остановиться, чтобы рассмотреть внимательно карту. Ведь в отличие от наших американские города, состоящие в основе своей, за исключением даунтауна, то есть центра, из маленьких одно- и двухэтажных домиков, занимают огромные территории, и езда по ним на машине требует очень много времени: одни остановки перед светофорами, которые стоят почти на каждом углу квартала, могут свести с ума. Поэтому никто и не ездит по городским улицам на далекие расстояния. Город перерезают крест-накрест и охватывают кольцом или кольцами продолжения межштатовых шоссе — или городских спидвеев — скоростных дорог, расположенных на несколько метров выше уровня улиц на насыпях или эстакадах. Они не имеют никакого отношения к движению на улицах, и у них есть очень небольшое количество выходов в город. Поэтому, проскочив нужный тебе выход, ты вынужден мчаться еще десятки и десятки миль в скоростном потоке без возможности остановиться и выяснить, что делать дальше. Ведь остановки на спидвеях и интерстейт, как и снижение скорости ниже определенного лимита, категорически запрещены, и полиция следит за этим.

Встретив, наконец, очередное место отдыха, я изучил карту и выяснил, что город Буффало — это целая группа переходящих один в другой городков, среди которых Буффало в местном понимании — всего лишь маленький городок, примыкающий к берегу озера Эри рядом с местом, откуда из этого озера вытекает река Ниагара. Один из городков, прилегающий к Буффало, называется Амерст. Вот в этом-то городке и размещаются, судя по схеме Тони Гау, владения Университета штата Нью-Йорк, включая его геологический факультет, который находится чуть в стороне, рядом с улицей под красивым названием — Бульвар Ниагарских водопадов. После этого уже не стоило большого труда, двигаясь очень внимательно, найти нужный номер выхода. Примерно в половине девятого я уже остановил свою машину на автостоянке, заполненной разномастными автомобилями. В середине этого поля находилось огромное, низкое серое одноэтажное здание с плоской крышей и редкими, очень высоко расположенными окнами. Вот и широкие застекленные двери и небольшая стеклянная табличка: «Департамент геологии Университета штата Нью-Йорк в г. Буффало». Значит, я добрался до цели.

 

Игорь Зотиков

Просмотров: 5668