С Дерсу по вьетнамским джунглям

01 сентября 1988 года, 00:00

На юге Вьетнама, в деревне Буонлой люди народности банар для каждой молодой семьи строят дом.

Доктор Ракитин, завороженный видом огня, сидел у костра, обнимая колени руками. Костер догорал. Фиолетовые язычки пламени осторожно выглядывали между обгоревших поленьев и снова прятались в свое мерцающее убежище. Синие струйки дыма поднимались над тлеющими углями, сворачивались в кольца и постепенно таяли, исчезая в неподвижном, насыщенном влагой воздухе. Звонко хрустнула ветка. Тан Мо, дежурный по лагерю, вскочил, щелкнул затвором карабина.

Разом вспыхнули фонари, высветив из мрака человеческую фигуру. Заслоняя лицо от яркого света, незнакомец сделал несколько шагов к костру и остановился, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Из больших кожаных ножен, висевших на левом боку, выглядывала деревянная рукоятка ножа-мачете. Незнакомец опирался на старинное длинноствольное оружие с широким дулом и с курком, похожим на оттопыренный большой палец. Приклад был несколько раз обмотан проволокой.

— А, донгти Синь,— радостно приветствовал его переводчик Дин Чонг Лок — высокий, немного нескладный парень с широким, улыбчивым лицом, побитым крупными оспинами, и чубом жестких черных волос, свисавшим на лоб. Кроме него, только доктор Дан знал немного по-русски. Сам Ракитин успел выучить десятка два вьетнамских слов, вставляя их в разговорах к месту и не к месту. Что же касается его коллег Дьякова и Шалеева, то для них певучая вьетнамская речь так и осталась тайной за семью печатями.

— Очень рад тебя видеть. Я думал, что ты придешь к нам только завтра,— сказал Лок и обратился к Ракитину.— Это Хуанг Ван Синь — знаменитый охотник и следопыт. Такого второго нет во всем уезде. Он все знает про лес, про зверей, про деревья. Он покажет много растений, которые можно кушать в лесу.

Ракитин оживился — такое знакомство было для него как нельзя кстати.

Синь подошел к костру и присел на корточки рядом с Ракитиным. Он неторопливо набил табаком трубку с коротким изогнутым мундштуком и, выхватив из костра горящую ветку, прикурил.

Теперь Ракитин мог подробно разглядеть гостя. На вид ему было лет сорок-пятьдесят. Правда, Ракитин хорошо знал, как обманчива бывает людская внешность здесь, на юго-востоке Азии. Сколько раз он ошибался, принимая многодетных мам за юных девушек и зрелых мужчин за юношей.

Трудно было назвать красивым небольшое, продолговатое смуглое лицо охотника с широким, чуть уплощенным книзу носом. Худенький, жилистый. Одет в длинную рубашку без воротника, с глубокими вырезами по бокам, и короткие, чуть ниже колен штаны из такого же материала. На ногах «вьетнамки», вырезанные из старой автомобильной покрышки, крепившиеся на ногах двумя резинками крест-накрест. Костюм дополняла круглая кепочка с крохотным козырьком.

С первого мгновения Ракитин почувствовал к нему симпатию. То ли скромность, даже, вернее, застенчивость, с которой держался этот многоопытный, далеко не молодой человек с натруженными руками. То ли приветливый взгляд темных, узких глаз из-под чуть набухших век. Во всем этом Ракитин ощущал неуловимое сходство охотника с кем-то очень знакомым. Но с кем? И вдруг его осенило — Дерсу Узала. Как это сразу не пришло в голову. Охотник, следопыт, знаток леса, неожиданно появившийся из темноты у лагерного костра.

В памяти всплыли строки из книги: Арсеньева: «Меня заинтересовал этот человек. Что-то в нем было особенное, оригинальное. Говорил он просто, тихо, держал себя скромно, не заискивающе... Я видел перед собой первобытного охотника, который всю свою жизнь прожил в тайге».

Фото В. Семенова

— А донгти Синь согласился пойти с нами в джунгли? — спросил Ракитин.

— Он готов отправиться хоть завтра,— перевел Лок неторопливый ответ охотника.

В джунглях без запасов пищи и воды, без лагерного снаряжения случайно могут оказаться люди совершенно не подготовленные к такому испытанию. Как в таких ситуациях они должны действовать? Им надо уметь выбрать место для временного лагеря, отыскать съедобные растения, раздобыть воду для питья, вообще знать обо всем, что необходимо для обеспечения жизни в тропическом лесу.

За этими бесценными сведениями мы и отправились в джунгли. Кроме того, нам предстоит выполнить программу медицинских исследований: изучить особенности обмена воды и солей в организме человека, не привыкшего к климату тропиков, как реагирует на экстремальные условия сердечно-сосудистая система человека...

Вскоре у костра остались лишь трое: Синь, Лок и Мо — дежурный по лагерю, который время от времени обходил, прислушиваясь, поляну, оберегая покой его обитателей от непрошенных гостей. Ракитин вошел в палатку, тщательно застегнув входное полотнище на все клеванты.

Включил фонарик, обследовал свое убежище и, убедившись, что ни один кровопийца не проник под полог, улегся на жесткое ложе из бамбуковой дранки, прикрытое простыней.

Его разбудил солнечный луч. Игорь Дьяков возился с психрометром Ассмана, измеряя температуру и влажность воздуха. Бросил взгляд на прибор — 38 градусов, хотя всего лишь восемь часов утра.

Утром, пока солнце не поднялось над поляной и не подсушило ночную сырость, все ходили в резиновых сапогах. К этому принуждали пиявки. Они обожали росу и буквально усеивали стебли и листья растений, окружавших лагерную поляну. Пиявки поджидали свои жертвы на кустах вдоль тропы, по которой участники экспедиции бегали к ручью. Они взлетали, словно маленькие ракеты, и, с поразительной точностью находя открытый участок кожи, впивались в него всеми тремя челюстями.

В первые дни Ракитина, как и всех остальных, брезгливо передергивало, когда он обнаруживал на теле черную, разбухшую от крови пиявку. Ее можно было удалить, посыпав солью, табаком, помазав йодом или спиртом. Только Синь относился к ним с полнейшим безразличием. Заметив присосавшуюся бестию, он ловко подковыривал ее тоненькой веточкой у самой присоски, заставляя немедленно разжать челюсти.

Сам по себе укус пиявки не опасен, но ранка кровоточит минут 40—50, а то и два-три дня, если по неосторожности в коже остаются челюсти кровопийцы, потом быстро нагнаивается, грозя превратиться в долго не заживающую язву.

Каждое утро мы начинаем с медицинского осмотра. Затем углубляемся в джунгли. Однажды после часового блуждания в зеленом мраке мы выбрались на заросшую высокой травой поляну, которую пересекал довольно широкий шумный ручей.

— Вот красотища-то,— воскликнул Шалеев.— А трава! Ну прямо как у нас в Подмосковье.— Он повалился на спину и раскинул руки.— А мягкая какая! Так бы и лежал, никуда больше не ходил.

Вдруг Синь громко вскрикнул и выхватил мачете из ножен.

— Лежи и не шевелись,— испуганно крикнул Лок. Нож просвистел рядом с притихшим Шалеевым, и все увидели рассеченную пополам мертвую, серую со стальным отливом и узкой ярко-желтой головой змею.

— Это что же за змеюка? — заикаясь от страха, спросил Шалеев.— Спасибо, донгти Синь.

Охотник невозмутимо вытер нож пучком травы и сунул обратно в ножны.

— Очень опасная змея,— сообщил Лок.— После ее укуса живешь один час.

Ну и ну, подумал Ракитин, это же просто повезло, что Синь вовремя ее заметил. Надо еще раз напомнить всем, чтобы были осмотрительными. Вчера Дьяков умудрился сорвать лист какого-то растения, и рука его покрылась волдырями, словно он ошпарил ее кипятком.

Фото В. Семенова

Привал устроили на берегу ручья. Пока Ракитин делал записи в дневнике, Синь обошел поляну и подозвал Лока.

— Донгти Витя, Синь говорит, что если нужно, он покажет, как ловят рыбу ядовитой травой,— сказал Лок.

— Конечно, нужно,— встрепенулся Ракитин.— И даже очень...

Кое-что об этом он уже читал. В соках ядовитых растений содержатся особые яды: ротеноны и ротеконды. Безвредные для человека, они губительно действуют на рыбу, вызывая сильный спазм капилляров, которые пронизывают жабры. Кислород переставал в них поступать, и рыбы всплывали, попадая прямо в руки рыболовов.

Тем временем Синь, присмотрев самый узкий участок русла, подозвал Тана и Са, и вскоре на пути ручья выросла плотина из гальки, коряг и ветвей. Постепенно у плотины образовалось небольшое озерцо. В его прозрачной воде шныряли серебристые, размером с кильку рыбешки. Синь направился к густым зарослям невысокого кустарника с продолговатыми, заостренными на концах листьями и принялся мачете срубать ветви. Затем, бросив охапку саньена — так называлось растение — на плоский камень, он стал молотить ветви бамбуковой палкой, пока те не превратились в буро-зеленую, перемешанную с беловатым соком, бесформенную массу. В воздухе запахло чем-то сладко-удушливым. От этого запаха першило в горле, кружилась голова. Видимо, яды все-таки действовали не только на рыб. Размочаленные листья и побеги бросили в запруду. Прозрачная вода быстро помутнела, обретая грязно-зеленую окраску. Через несколько минут на поверхность стали всплывать брюхом вверх «уснувшие» рыбки — одна, другая, третья. Всего их оказалось 26, довольно жирных.

— Жаль, кастрюли у нас нет, уху бы сварили,— с сожалением протянул Дьяков. Но он недооценивал вьетнамских коллег. Пока Тый с Даном потрошили улов, Хунт, натаскав десятка полтора круглых голышей, бросил их в костер. Синь тем временем вырыл неглубокую ямку в земле, выстелил ее большим куском полиэтилена и уложил дно плоскими камешками, а затем до половины наполнил водой. Туда опустили рыбу, и Синь с помощью рогулины стал бросать в воду раскаленные на огне камни. Над своеобразным котлом с шипением поднимались клубы пара, и вскоре вода закипела.

Каждому досталось по три рыбки, которые оказались приятным дополнением к скудноватому рациону. На десерт Синь собрал кисло-сладких плодов «куэо». Они были похожи на сливы, но бледно-зеленого цвета и трехгранной формы. Дерево «куэо» с непропорционально тонким стволом, словно палка, торчит из-под пышной шапки ветвей, покрытых ярко-зелеными, точно лакированными, листьями.

— Лок, спроси, пожалуйста, у Синя, знает ли он еще какие-нибудь растения, содержащие яд для рыб.

Через минуту Синь уже вел Ракитина за собой вдоль берега ручья. Остальные тоже пошли за ними.

— Кей-кой,— сказал Синь, показывая на высокий, похожий на бузину куст с ветвями розоватого оттенка и мелкими ланцетовидными листиками. Сделав еще несколько шагов, Синь склонился над растением с красноватыми стеблями и шершавыми удлиненными листьями, которое называлось «нген-рам», рядом росший маленький кустик с сочно-зелеными листьями он назвал «шак-ше».

— А дальше в лесу,— сказал Лок,— встретим очень ядовитые плоды «тхан-мат». Они похожи на стручок фасоли, только маленькие, кривые, и внутри у них черные зерна.

Образец каждого растения аккуратно срезали и укладывали между двумя листами бумаги в специальную папку, которую повсюду за собой таскал Хунт.

Синь медленно продвигался вперед, осторожно раздвигая ножом нависавшие со всех сторон растения. Вдруг он отпрянул, едва не сбив с ног шедшего за ним Дана. Метрах в двух впереди, медленно покачиваясь из стороны в сторону, поднимала голову крупная кобра. Она не проявляла агрессивных намерений. Голова ее, напоминавшая большую ладонь, вдруг стала опускаться, и змея, извиваясь, поползла в сторону от тропы. Встреча с коброй произвела на всех удручающее впечатление, и некая удаль, появившаяся у многих в последние дни, мгновенно испарилась.

Мы прошли еще с полсотни метров, когда Синь остановился и, сказав: «монг-нгыа», присел на корточки возле невысокого деревца с тоненьким стволом и продолговатыми, заостренными листьями. Впрочем, расцветка его была несколько необычной. Светло-серая окраска гладкого, лакированного ствола в верхней его половине переходила в ярко-зеленую с черными, словно прочерченными тушью вертикальными полосами. Листья по краям тоже были обведены траурной каймой. Но когда Синь очистил ножом землю у подножия дерева, там оказалось с пяток крупных, вероятно, граммов по триста-четыреста, бугристых клубней, похожих на сахарную свеклу.

— Да из них обед можно приготовить,— воскликнул Дьяков, рассматривая находку.

— «Монг-нгыа»,—повторил Лок,— копыто лошади.

И правда, эти, казавшиеся сначала бесформенными, клубни напоминали по форме лошадиное копыто.

— Только кушать его сразу нельзя. Сырое «монг-нгыа» очень ядовитое, как маниок. Его сначала надо хорошо очистить от шкурки, залить водой и ждать 5—6 часов. Когда весь яд уйдет в воду, ее надо вылить и залить свежую. Потом два часа варить, и тогда можно кушать, не опасаясь. Очень похоже на вашу русскую картошку, только немножко сладкий. Я, правда, сам никогда не ел,— честно признался Лок,— но Синь говорит, что очень вкусно.

Шалеев сфотографировал растение, затем аккуратно, чтобы не повредить кожуру, выкопал два небольших клубня, срезал веточку с листьями и упрятал свои трофеи в рюкзак.

Еще не успели покончить с этим «даром природы», как Синь нашел следующий, не менее экзотический. Он раздвинул ветви дерева, свисавшие над тропой, и потянул за ствол лиану с крупными, словно вырезанными из плотной бумаги трехпалыми листьями.

— «Дай-хай»,— коротко сказал он, держа в руках похожий на яблоко, но гораздо больший по размеру коричнево-зеленый шар.

— А его есть можно? — поинтересовался Дьяков.

— Сырым нельзя,— сказал Лок.— Надо обязательно варить или жарить. И косточки,— он показал на пять крупных косточек-бобов,— тоже можно жарить. Они вкусные, как каштаны.

Но самым удивительным, как впоследствии выяснилось, оказалось то, что плод «дай-хай» содержит более 60 процентов жира.

Знания Синя казались неисчерпаемыми. То он, раздвинув кусты, обнаруживал среди них папоротник «pay-зон», имевший длинные, вполне съедобные корни, расхваливал замечательные свойства листьев травы «дан-фьен», покрытых с обеих сторон серым пушком, которыми можно лечить типун и стоматит. Самым интересным оказалось растение «той» или «ланг-рын», которым пользуются при лечении переломов костей. Его мясистые кинжалообразные, напоминавшие агаву листья образовывали своеобразную чашу, из которой выглядывал толстый, с руку ребенка, стебель. На его конце ярко лиловел огромный цветок с причудливо свисавшими вниз многочисленными длинными и тонкими лепестками.

— Посмотрите, как надо добывать огонь в лесу, когда нет спичек,— сказал Лок.

Синь расколол кусок сухого бамбука на несколько планок, выбрал самую длинную и, заострив ее на конце, обушком мачете на треть загнал вертикально в землю. Затем, оглядев близстоящие деревья, сорвал большой пучок пересохшего мха и скатал из него несколько шариков, которые, по-видимому, должны были служить трутом. Выбрав четыре полукруглых планки сантиметров по 45—50, он сложил их попарно выпуклой стороной наружу, предварительно положив между ними шарики из мха, и сделал посредине поперечные насечки. Когда все приготовления были закончены, Тый прижал обе пары планок к вертикальному стержню, который Синь сверху придерживал рукой. Затем Тый стал сначала медленно, потом все быстрее и быстрее двигать планки вверх-вниз.

— Еще быстрее,— подгонял его Синь, и Тый старался, как мог. Минуты через четыре потянуло паленым, а затем между планками пробилась робкая струйка дыма. Синь осторожно перенес тлеющие шарики на заранее приготовленную кучку сухих веточек и волокон мха, принялся раздувать алые искорки.

Вскоре на поляне уже потрескивал костерок. Все расселись вокруг, развесив на рогульках отсыревшую одежду. Выложили банки с консервами, галеты, шоколад. Синь от угощения отказался, как его ни уговаривали. Пока накрывали «на стол», он приволок толстое, сантиметров тридцать в диаметре колено бамбука, аккуратно срубил его с одного конца и прорезал два отверстия — одно против другого для палочки-держалки. Сорвав несколько широких листьев «зям», он свернул один из них кулечком, блестящей стороной наружу, и осторожно, чтобы не порвать, затолкал его в бамбуковое колено. Затем он достал из сумки мешочек с рисом и, отмерив горсть, сыпанул его туда же, залил на две трети водой и, заткнув отверстие туго свернутым листом, поставил на огонь. Время от времени он поворачивал сосуд то одним боком, то другим, чтобы рис не пригорел. Вскоре послышалось веселое бульканье, из-под пробки выбилась струя пара, а еще минут через двадцать рис был готов. Пересыпав его на банановый лист и посолив, Синь вооружился палочками и стал с аппетитом уписывать свой скромный обед.

Джунгли окружали поляну густой зеленой стеной. Здесь все жило, сверкало, переливалось. Яркие цветы просвечивали сквозь густую листву. Струился пьянящий аромат глициний. Кое-где на опушке торчали обломанные стволы дикого банана с растрепанными светло-зелеными листьями, на верхушках, словно елочные свечи, выглядывали алые цветы.

Ракитин было задремал, но его разбудил голос Дана, как всегда, строго следившего за выполнением намеченной программы. Мы тронулись в путь, но уже через полкилометра перед нами встали такие густые заросли бамбука, что пробраться между стволами нельзя было даже с помощью мачете. Коленчатые бледно-зеленые мачты вздымались на высоту 10—15 метров. У подножия гигантов зеленела молодая поросль. По вкусу побеги бамбука напоминали капустную кочерыжку. Употребляют в пищу только те ростки, которые длиной не более 40 сантиметров. Один из таких и срезал Синь, а затем быстрым круговым движением надрезал его у основания. Многослойная, словно на початке кукурузы, оболочка отстала, и под ней обнаружилась плотная беловатая масса, правда, на вкус она очень горчила. Обычно побеги бамбука тщательно вымачивают в воде в течение суток, чтобы удалить горечь, а затем варят. Но особенно питательной ценности свежие бамбуковые ростки не имеют, процентов на 90 они состоят из воды. И все же это пища, запасы которой в джунглях безграничны.

Сегодня насчитывают около 1000 «профессий» бамбука, 600 видов которого населяют тропики всех континентов. Об одной из них Ракитин узнал во время очередного похода. День выдался особенно жарким. Всех мучила жажда, и вода во флягах исчезала с катастрофической быстротой. Впрочем, вокруг было немало луж, ручейков, болотцев, покрытых ряской. Однако никто из путешественников не решался воспользоваться этим весьма сомнительным даром. Все достаточно хорошо знали, чем грозит в джунглях питье некипяченой воды.

Но вот отряд оказался в неглубоком овраге с крутыми склонами, густо поросшими бамбуком. Синь сделал несколько шагов вверх, ухватился за толстый бамбуковый ствол, резко его встряхнул и приблизил к уху. Затем он проделал ту же операцию со вторым, с третьим бамбуком. А от четвертого он несколькими сильными и точными ударами мачете отрубил двухметровый кусок, затем, проделав отверстие, чуть наклонил его, и оттуда на землю плеснула вода. Она была прозрачной, прохладной, с небольшим растительным привкусом. Ракитин передал «чашу» нетерпеливо ожидавшему Игорю, а Синь срубил еще несколько бамбуковых стволов с водой, чтобы все могли вдоволь напиться.

— Попробуем сами найти «водяной бамбук»,— сказал Ракитин, махнув рукой Хунту. И первый ствол, который он встряхнул, ответил ему звучным всплеском. Бамбук с водой имел отличную от остальных блекло-желтую окраску ствола и, кроме того, почти всегда рос под углом 30—45 градусов к земле.

Эти наблюдения были очень важны...

Тропа шла под уклон. Она то обегала поваленный ствол, то исчезала под ворохом опавшей листвы, то скрывалась в густой траве с острыми, как бритва краями. Однако Синь легко отыскивал ее по каким-то лишь одному ему ведомым приметам. Лианы коричнево-зелеными змеями переползали с дерева на дерево. Отовсюду свисали гирлянды цветов, мохнатые пряди голубоватого густого мха. В воздухе разливался странный аромат. Он смешивался с запахом прели, сырости, и казалось, что порой не хватает воздуха, хотелось все чаще глубоко вздохнуть. Впрочем, это ощущение, наверное, не было случайным. В тропическом лесу в результате гниения огромных масс опавшей листвы, ветвей, побегов содержание углекислого газа в 10 раз больше, чем в атмосферном воздухе.

— Донгти Синь, а это что за дерево? — спросил Хунт.

Невысокое, стройное, прямо-таки изящное дерево называлось «кей-нью». В отличие от многих своих собратьев, кора у него была шероховатой и почти белой. Среди темно-зеленой листвы, словно бусины, алели круглые, мелкие «рябиновые» ягоды. Но главная его достопримечательность заключалась в другом. Синь сделал на стволе зарубку, и из нее выступила крупная молочно-белая капля — густая, вязкая, словно латекс гевеи — знаменитой прародительницы каучука. Соком «кей-нью» намазывают ветви плодовых деревьев, на которые часто садятся птицы, и через некоторое время он густеет, превращаясь в настоящую липучку. Так что неосторожная птица намертво приклеивается к ветке.

Было почти шесть часов вечера, когда мы, усталые и проголодавшиеся, буквально повалились на скамейки в столовой. А Фан уже суетился, расставляя тарелки и покрикивая на Са, который был ему выделен в помощники. Фан постарался на славу. После закуски — густо наперченного салата из отваренного и мелко нарезанного цветка дикого банана с луком, заправленного уксусом, каждый получил по полной тарелке темно-коричневого духовитого супа из древесных крабов и порцию отварного маниока. Десерт состоял из зеленых тонкошкурных плодов гуаявы величиной с голубиное яйцо. Они имели беловатую мякоть приятного кисловатого вкуса, напоминавшую боярышник.

Как обычно, вечером все собрались у костра. Каждый принес с собой кружку, а Фан обеспечивал крепким чаем — вьетнамским или, по желанию, грузинским.

— Донгти Синь,— обернулся к охотнику Ракитин,— а ведь нас интересуют и звери. По ночам мы постоянно слышим их голоса, но самих еще не видели.

— Охотиться ночью трудно,— покачал головой Синь,— но если надо... Утром я схожу домой в деревню, а когда стемнеет, вернусь. Тогда и пойдем в джунгли на охоту. К этому времени будь готов.

Лок объяснил Ракитину, что охотиться они с Синем пойдут одни: если много людей в джунглях — удачи не будет.

Назавтра Синь появился под вечер в сопровождении худощавого подростка, которого звали Дан. Оба были вооружены старинными ружьями, заряжавшимися с дула. Через плечо у Синя висела вместительная сумка, скроенная из желтовато-коричневого меха. Он был одет как обычно, только на этот раз опустил рукава рубашки, а шорты заменил длинными брюками. Но вместо привычной кепочки его голову украшало странное сооружение из плетеной шапочки-сетки, к которой была прикреплена... коптилка — маленькая баночка, заполненная пальмовым маслом, где плавал фитилек. Оказалось, что это необходимо для освещения мушки ружья. Синь неторопливо отмерил порцию пороха и, засыпав в ствол, тщательно забил пыжом. Туда же последовал заряд дроби и еще один пыж. На куферку — выступ в казенной части ствола — он осторожно насадил пистон и, любовно обтерев ствол рукавом, уселся на корточки. Дан мигом достал из костра горящую веточку и поднес к фитилю коптилки. Вспыхнув, затрепетал желтый язычок пламени, и сетка, сплетенная из луба пальмы «ко», стала прозрачно-желтой, отчего над головой у Синя вдруг возник золотистый нимб.

...Ночью джунгли были полны звуков, но главные музыканты здесь — цикады. Они как бы создавали непрерывный звуковой фон.

Бесшумно ступая, Синь шел впереди, и огонек на его голове светился, как маячок, в непроницаемой тьме тропического леса. Вдруг он замедлил шаги, остановился и сделал рукой знак, чтобы Ракитин приблизился. Впереди в темноте едва виднелась неширокая прогалина. Тусклый оранжевый луч фонарика Синя медленно пополз вдоль опушки, высвечивая то обломанный ствол банана, то причудливый куст, то частокол бамбука. Иногда на пути его вспыхивали и снова гасли таинственные зеленые и красные огоньки. Ракитин тоже включил фонарь, и луч света ослепительной белой дорожкой пересек поляну. В кустах послышались какая-то возня, писк, шорох — и все затихло.

Рисовые поля находятся иногда за несколько километров от деревни. Поэтому собранный урожай женщины переносят заплечных корзинах.

Синь резко повернулся к нему и удручающе произнес: «Кемлам (плохо)». Они присели на поваленное дерево. Охотник, глотнув воды из фляги, полез в сумку, потом похлопал себя по карманам и, повернувшись к Ракитину, сделал вид, что выдувает дым. Он что-то сказал, а Ракитину вдруг почудилось: «Тьфу! Моя трубку потерял». Наверное, именно так и должен был сказать старый гольд Дерсу.

Синь пригнулся к земле и, подсвечивая фонариком, медленно пошел обратно по своим следам. Ракитин не сомневался, что искать в ночных джунглях трубку еще сложнее, чем иголку в стогу сена. Но он заблуждался в способностях Синя. Минут через пятнадцать охотник издал радостное восклицание и, вернувшись, с торжеством показал Ракитину найденную трубку. Страшно довольный, он присел на корягу, любовно обтер трубку рукавом и, не зажигая, сунул в рот...

Они долго стояли, прислушиваясь к ночным джунглям. Но там царило полное спокойствие. Затем еще часа два бродили по ночному, полному таинственных звуков лесу. Синь тщательно высвечивал каждое более или менее подозрительное дерево в надежде обнаружить притаившееся там животное, но удача явно отвернулась от охотника. Наконец Синь взял Ракитина за руку и показал на полную луну, как бы объясняя, что в такую ночь не может быть удачной охоты, и, сказав: «Веня (домой)»,— быстро зашагал к лагерю.

Изготовление тетивы для арбалета.

...Его разбудил грохот выстрела. Ракитин вскочил, присел на койке, прислушался. Но все было спокойно: ни тревожных окриков, ни суматошной беготни. По-прежнему стрекотали цикады, и будто издалека доносился негромкий разговор людей, сидевших у костра.

Ракитин снова лег, хотел было заснуть, как по тенту палатки кто-то осторожно похлопал рукой и чей-то голос спросил:

— Донгти Витя, ты не спишь?

— Не сплю, не сплю,— сказал он, уже окончательно просыпаясь.

— Синь зверя убил,— теперь Ракитин узнал голос Хунта.

Не одеваясь, он засунул ноги в резиновые сапоги и выполз наружу. Возле ярко горящего костра, попивая чай, расположились двое дежуривших и Дьяков. Неподалеку в привычной позе — на корточках — сидел Синь, с невозмутимым видом дымя трубкой. У ног его лежала туша какого-то зверя.

— Кто это? — подойдя, спросил Ракитин, посматривая на охотничий трофей.

— Тю-тю,— сказал Синь, выпуская длинную струю дыма.

Так вот кому принадлежало это жалобное и протяжное «тю-тю», которое они так часто слышали в окрестностях лагеря.

Невеста ткет для жениха пояс.

Убитый зверь был размером с небольшую собаку. Выпуклая широкая голова его заканчивалась немного заостренной мордочкой с белым пятном. Вытянутое тело покрывал густой, жесткий мех, по желто-коричневому фону которого разбросаны многочисленные, округлой и неправильной формы черные пятна. Вдоль спины тянулись три черных полосы. Сливаясь, они переходили в черный длинный, пушистый полосатый хвост.

Так это ж циветта, наконец сообразил Ракитин. Знаменитая азиатская, или настоящая циветта, за которой охотятся, чтобы добыть пахучее вещество цибет. Оно широко применяется в парфюмерии и медицине. Вот, значит, из чьего меха сделана у Синя охотничья сумка.

— Поздравляю, донгти Синь,— сказал Ракитин, пожимая охотнику руку. Синь слегка улыбнулся, молча включил фонарик и направил луч света на голову циветты. И вдруг мертвые глаза зверя ожили, вспыхнули красноватыми огоньками. Лишь сейчас Ракитин понял, почему фонарь Синя светил так тускло. Дело тут совсем не в батарейках. Только таким слабым лучом и можно обнаружить животное по отблеску глаз, не ослепив его и не испугав ярким светом. А эти красные и зеленые искорки в кустах были не чем иным, как сверкающими глазами животных. Ох, как в душе проклинал, наверное, Ракитина Синь, когда он включил свой прожектор. От такой иллюминации любое животное напугается до смерти.

Ракитин хотел, чтобы Лок все это объяснил Синю, но переводчик, как назло, куда-то исчез. Тогда он опустился на траву рядом с охотником, положил руку ему на плечо и виновато улыбнулся.

— Той хуэ,— сказал Синь, и Ракитин понял его без переводчика,— все хорошо. Вынырнувший из темноты Лок быстро-быстро заговорил с охотником, а потом обернулся к Ракитину и сказал: — Донгти Синь приглашает всех к нему в гости.

Ракитин облегченно вздохнул — нет, не обиделся старый охотник...

И вот образцы растений, пакеты с плодами, банки со змеями заняли свои места в ящиках и коробках. Наступил последний вечер в лагере. Как обычно, ярко пылал костер, и все, рассевшись вокруг огня, прихлебывали горячий чай из маленьких чашек. Из темноты вынырнул Тый. В руках у него была небольшая трубка. Он сел на корточки рядом с Фаном, поднес ее к губам, и вдруг тонкие певучие звуки незатейливой мелодии полились в наступившей тишине. И в нежных чистых звуках Ракитину чудились шепот тростника, пение птиц, шорох крыльев бабочек...

Ханой

Виталий Волович, доктор медицинских наук

Просмотров: 4981