Дождь в Тривандраме

01 июня 1988 года, 00:00

Фото Дм. Фищенко

Наша группа ездила по Южной Индии в соответствии с молодежной программой советско-индийского фестиваля. Половину группы составляли артисты. Вторую — комсомольцы из разных уголков Союза, которые вели дискуссии с индийской молодежью. Большая часть нашего пути пришлась на штат Керала, где у власти находится коалиция коммунистов и социалистов.

В холле гостиницы беседовали два человека, и голоса их доносились через широкий лестничный колодец до нашего второго этажа. Слова были неразборчивы, но один голос звучал поглуше, а второй — позвончее и моложе. Глухой голос смолк, и до меня долетела фраза, произнесенная молодым:

— О, йес, мистер доктор Ашока Митра, сэр!

У стойки беседовали двое: портье и немолодой мужчина в белой куртке со стоячим воротником. При виде меня они замолчали, портье принял ключи и вежливо спросил:

— Впервые в Тривандраме, сэр? Как вам нравится Индия?

— Впервые. Очень нравится.

— Вам очень повезло. Сейчас не жарко, сухо. Можно многое увидеть. Вызвать вам такси?

— Спасибо, я хотел бы пройтись пешком.

Фото Дм. Фищенко

— Сколько у вас времени? Три часа? Тривандрам — большой город, и потом для вас все-таки жарко. Сходите на базар. Это недалеко отсюда. Керала, сэр, вечно зеленый штат. Здесь вы увидите такое, чего не увидите нигде. В Тамилнаду этого нет. Например,— он произнес какое-то слово на языке малаялам,— как же это будет по-английски, мистер доктор Ашока Митра, сэр?

— Никак, наверное,— отвечал доктор Ашока Митра,— никак. В Англии нет таких фруктов. У англичан вообще много слов из нашего языка. Например, «карри», «сари», «поппадум». А как по-вашему «карри»?

— Карри,— отвечал я.— У нас тоже нет такого слова.

— Ну вот видите,— довольно улыбнулся портье.— Не знаю, как вам объяснить. Очень вкусно. Только надо привыкнуть. Я напишу вам на бумажке по-нашему. А на базаре попросите кого-нибудь грамотного прочитать.

И он быстро вывел на фирменном бланке несколько затейливых букв — прямых и круглых.

— Попросите кого-нибудь, вам прочитают. Только не покупайте старинных статуэток — они все из алюминия.

Собеседники вернулись к прерванной беседе. Портье вновь воскликнул с почтительным восторгом:

— О, йес, мистер доктор Ашока Митра, сэр! Естественно!

Улица писцов

Базар и вправду оказался интересным, хотя толчея там отчаянная. Индийская толпа, правда, очень дружелюбна. Как ни была бы она густа, все ухитряются как-то не задевать друг друга, а если видят, что вы спешите, посторонятся и при этом улыбнутся. Также не сталкиваются тележки, моторикши (мотороллеры с сиденьем на двоих-троих и брезентовым навесом), велорикши, автомобили и телеги, запряженные быками. Два таких ориентира, как базар и гостиница «Люсия», позволяли не заблудиться.

Привлеченный тенью, я свернул за угол и из базарной суеты попал в тишину узкой недлинной улицы.

Тишина была, конечно, относительной. И здесь шли вереницей невысокие тонкие люди в светлых юбках, проносились моторикши, уворачиваясь от столкновения в последний миг, но после оглушительного гвалта базара все это действительно казалось тихим и спокойным. Людей и моторикш было гораздо меньше, а грузовиков не было совсем. Тротуар был почти весь покрыт тенью, и что-то показалось мне необычным в этой улице. Присмотревшись, я понял: на улице было мало лавок.

Здесь под навесами сидели интеллигентного вида мужчины средних лет в европейского покроя рубашках и брюках, иногда, правда, босые. Перед ними на столиках стояли пишущие машинки.

Это была словно какая-то выставка оргтехники. Громоздкие с облупившимся черным лаком агрегаты, ввезенные в Индию на заре нашего века, совершенно плоские и очень современные машинки, а также аппараты, напоминающие нашу «Москву». К некоторым из открытых дверей домов тянулись провода.

Рядом со столиками стояли стулья и лежали на земле циновки — на вкус клиента, как я скоро убедился. Часть писцов-машинистов отдыхала, но все время кто-нибудь появлялся и, осмотрев внимательно весь ряд, присаживался к приглянувшемуся специалисту. Чаще всего клиентом был прожаренный солнцем крестьянин в выгоревшей юбке. Он опускался на циновку, скрестив перед собой черные голые ноги. Писец участливо наклонялся к нему, и клиент начинал излагать свое дело на языке малаялам. В Керале язык малаялам пользуется правами официального. Надписи и вывески в штате — на этом языке, но и — это обязательно — на английском. Иногда — только по-английски. Торговое предприятие без английской вывески выглядит несолидно, объяснили мне знакомые индийцы. Кроме того, люди из других штатов ничего не поняли бы без английского.

Клиент продолжал свой рассказ, специалист время от времени деловито перебивал его короткими вопросами и, получив ответ, закрывал глаза и устало кивал. Спросив о чем-то в последний раз, окончательно кивнул и вставил в машинку лист отличной бумаги. Посидел краткое время неподвижно и сосредоточенно, как поэт, уже сложивший строфу, но пока не нашедший первое слово, потом удовлетворенно тряхнул головой, и пальцы его, вдохновенно взлетев над клавиатурой, издали пулеметную очередь, краткую и уверенную: «Dear Sir!»

Потом машинка заработала вовсю. Мастер вынул лист, перечитал его, довольно улыбнулся, словно убедившись лишний раз в том, что ошибок нет и быть не может, и пригласил клиента подписать. Тот долго выводил подпись на трех экземплярах. Потом бумаги были положены в плотный конверт.

У соседнего писца сидел на стуле прилично одетый мужчина. Текст был там короткий, но, очевидно, очень важный, поскольку обсуждали они его весьма обстоятельно. Оказалось, текст приглашения на свадьбу. Малаяламский текст написали дома, тут опасений в грамотности нет, с английским же надо быть осторожным. А здесь — гарантия.

Все это дружелюбно объяснил мне заказчик, пока писец стучал по клавишам. «Без английского все-таки нельзя, дочь у меня образованная, она кончила колледж».

Вообще, вопрос языка в Индии — вещь сложная. Самый распространенный в стране язык — хинди, но здесь, на дравидском Юге — в Керале, в Тамилнаду, в Карнатаке,— его не знают, да и не очень хотят знать; дравидские языки, считают здесь, ничуть не хуже, чем индоарийские. Почему бы им на Севере не выучить наш язык? Да и бенгальцы, которые говорят на языке, родственном хинди, уверены, что бенгальский гораздо лучше: на каком языке писал Рабиндранат Тагор? То-то же. А ведь Тагор, сэр, лучший поэт в мире! Это всем известно. Зато английский — всем чужой, но все его более или менее знают, и никто не имеет привилегий. Кстати, в Индии он настолько изменился, что его можно считать здешним языком, англичане так говорить не умеют и не сразу все понимают. У них свой английский, сэр, а у нас — свой.

Индия, наверное, самая многонациональная страна в мире. Официально здесь зарегистрирован двести восемьдесят один язык. До этого считалось, что языков гораздо больше — восемьсот сорок пять, но когда стали учитывать только те из них, на которых говорит не менее пяти тысяч человек, число существенно поубавилось. Общий язык действительно нужен стране.

Преподаватели университета, чиновники, портье в гостинице говорят по-английски свободно. Только надо приноровиться к произношению, существенно отличающемуся от прононса наших преподавательниц. В лавке, где — сколь бы мала она ни была — трудится не менее трех человек, двое говорят по-английски в узко ограниченных профессией рамках; третий — владелец — может повести с вами беседу о качестве товара. Крестьяне на базаре, многие из городских прохожих, рядовые полицейские зачастую не понимают вообще. Поэтому иногда попытка расспросить о чем-нибудь превращалась в суровое испытание.

Но дело не в одном языке: в конце концов, всегда рядом оказывался кто-нибудь, кто говорил по-английски. Дело в другом. Мимика людей, манера их поведения настолько отличаются от европейских, что до смысла ответа добраться бывает трудно.

Например, тамилы и малая ли, желая подтвердить сказанное, так энергично вертят головой, да при этом издают множество неартикулированных жалобных звуков вроде «не-а, не-а», что кажется, будто вам возражают. С нами ездил индиец доктор Кришнамурти, щуплый светлокожий тамильский брахман. Каждый день (и не по одному разу!) я переводил его беседы с нашим врачом Виноградовым. Специалисты, они быстро пришли к взаимопониманию, обменивались лекарствами, делились медицинскими соображениями. Но на первых порах было невесть как тяжело.

— Переведите,— просил Виноградов,— я дам аспирин, чтобы сбить температуру. Что он головой замотал? Что он — против аспирина?!

Чем настойчивее я объяснял, тем отчаяннее мотал головой доктор Кришнамурти, но, когда он начинал уже просто стонать и, казалось, настолько возмущен аспирином, что кинется немедленно к больному и вырвет аспирин у него из рук, доктор Кришнамурти, улыбнувшись, произносил: «Олл райт!»

Южные индийцы, если желают выразить свое одобрение, покачивают головой. Стоит целая шеренга людей, смотрит, как наши артисты последний раз перед сценой репетируют, и как бы демонстрируют неодобрение. Артисты даже нервничали: «Что не так?» А люди в действительности покачивали головой, как бы приговаривая: «Ну и молодцы!.. Ну и красавицы!»

Зато, когда я как-то спросил сторожа, в своем ли кабинете мистер Рао, тот вытянул губы трубочкой и три раза коротко свистнул. Правда, тут же перевел это на понятные слова: «Ушел, сэр».

...Обслужив клиента, писец потянулся, сладко зевнул и поманил пальцем. Из соседней чайной вышел мальчонка в цветастой юбочке со стаканчиком на подносе.

— Желаете напечатать что-нибудь, сэр? Извините, извините, я понимаю, что вы — грамотный, но, знаете, как бывает: вы в чужом городе, ваш офис — далеко, а нужно что-то напечатать. В случае чего заходите прямо сюда. Меня зовут Джайпракаш Менон, я работаю здесь каждый день.

Я уверен, что мне никогда не придется обращаться к Джайпракашу Менону, мастеру высокой квалификации, принимающему жалобы на малаялам, тамили и языке каннада, хотя могу подтвердить, что работает он быстро, уверенно и печатает прямо набело без ошибок.

Храм Вишну на змее

Улица, перпендикулярная той, на которой стояла наша гостиница, замыкалась с одной стороны старыми городскими воротами, а с другой — огромным вытянутым зданием с длинной, слегка как бы просевшей посередине темной крышей. Пышное и массивное, оно возвышалось над всеми окружающими строениями и было по своей форме настолько несовременным, что наводило на мысль о храме.

Отдыхавший в тени на углу старик — с обнаженным торсом и шнурком дваждырожденного через плечо — подтвердил: «Да, это храм, и я — один из брахманов его».

Мне приходилось уже бывать в индуистских храмах. Пускали туда очень охотно, только просили разуться у входа. Так же охотно объясняли, что к чему. Правда, нас предупреждали, что в каждом случае нужно спрашивать разрешения. Я спросил брахмана: можно ли мне зайти в этот храм?

— Нет,— отвечал брахман, огорченно кивнув,— нельзя, никому нельзя, только индусам. Но и индусам,— добавил он, словно желая смягчить горечь отказа,— нельзя входить туда в европейском платье. Только в дхоти, без рубашки, босым.

Из-за угла выкатил огромный автобус с поляризованными стеклами. В таких автобусах ездят обычно заморские туристы и гости правительства. Местные жители предпочитают автобусы с естественной вентиляцией, то есть без стекол,— они дешевле и вместительней. Автобус уверенно подкатил к храму, и это вызвало у меня сомнение в правоте брахманских слов.

Но старик уже ушел по своим делам, и переспросить было некого. Времени у меня тоже не было — через два часа ждали в университете, а надо было еще пообедать. Среди прохожих довольно часто попадались босые люди в черных рубашках и черных юбках. На лбу у них был круг с красным пятном посередине, пересеченный тремя горизонтальными желтыми полосами.

Впервые я увидел таких людей еще в далеком отсюда городе Бангалоре, но среди оглушающего разнообразия одежд и человеческих типов не придал их виду значения.

Индийская толпа необычайно разнообразна. Оттенки кожи — от почти черного до почти белого; костюмы — от европейской тройки с галстуком до скуднейшей набедренной повязки. Знаки на лбу? Но вот у торговца в лавке неровная желтая полоса и алый мазок; у кого-то лоб вымазан чем-то серым; прошел пожилой мужчина в шафрановом одеянии, и на лбу у него трезубец: два зубца белые, а средний красный. Да и нам мазали лоб в знак приветствия всюду, куда мы ни попадали, и один раз краску не удавалось отмыть дня три. И всех этих людей разных цветов кожи, в разнообразнейших одеяниях можно встретить в один день и один час на одной улице. И говорить они будут на одном языке, и принадлежать к одному народу. Это разнообразие очень трудно понять, даже когда его видишь.

Итак, тогда я не обратил особого внимания на людей в черном, но как-то зафиксировал в своем сознании. Второй раз я заметил их на железнодорожном вокзале тамильского города Коимбатур, где мы ждали поезда на Кералу. Несколько человек в черном, с желтыми полосами на лбу ждали того же поезда. Мое внимание привлек один из них — совершенный европеец по виду: рыжеватые волосы, варяжская борода, поросшие жестким рыжим волосом ноги. Он что-то говорил, смеясь, и слушатели тоже смеялись. В Индии иной раз встречаешь европейцев, носящих индийское платье, но этот был настолько — вплоть до бороды! — похож на знакомого мне московского востоковеда, что я взглянул на него пристальнее.

Стоявший рядом индиец, провожавший нас, заметил мой внимательный взгляд.

— Знаете, кто это? Это паломники, временные монахи. Сорок дней они не едят мяса, спят на земле, уходят от своих жен. Они идут в храм Вишну в Тривандраме, очень известный на Юге храм. Потом возвращаются домой с ожерельем из красных ягод на шее. Эти ягоды высыхают и становятся такими твердыми, что их даже оправляют в золото и серебро. Сто одна ягода, и, перебирая каждую, надо сказать: «Ом-ом».

— А этот европеец — тоже паломник?

— Европеец? Какой, сэр? Этот? Это не европеец. Это очень набожный человек. Раз в год он ходит в Тривандрам поклониться Вишну на Шеше, громадном змее. И Вишну сделал чудо. Двадцать лет этот человек был черным, как все, а потом вдруг стал белым. Все люди это помнят.

Конечно, в «далекой Индии чудес» — но все же... Я недоверчиво обернулся к нашему доктору Александру Виноградову, чтобы перевести ему, но встретился глазами с доктором Кришнамурти. Тот утвердительно качал головой и постанывал в знак согласия:

— Да, да, именно так.

Доктор Виноградов пожал плечами и обещал проверить дома, в Перми, на кафедре биологии мединститута. Вообще-то он слышал, что альбинизм, закодированный в генах, может проявиться не сразу, но проверить надо! (Совсем недавно Александр Борисович Виноградов сообщил мне, что явление это вполне возможное. К сожалению, вопросом причастности к нему бога Вишну их кафедра не занимается из-за отсутствия специалистов.)

Понятно, что после этого я уже представлял себе, кто эти люди и куда идут. Люди в черном шли к храму.

В лавке на углу я купил забавную маску, сделанную из скорлупы какого-то крупного и твердого ореха: бородатый нечесаный человек с тремя полосами и пятном на лбу. Торговец подтвердил, что это изображение паломника.

— Святые люди, сэр,— сказал продавец.— Откуда вы? Из России! Посмотрите сюда.

На стене дома были нарисованы суриком серп и молот.

— Я подновляю их каждую неделю. Я голосовал на выборах за правительство штата.

Фото Дм. Фищенко

Вечер у нас оказался свободным. На улицах было темно, только над лотками уличных торговцев горели лампы. Воздух был влажный и лишь чуть-чуть менее жаркий, чем днем. Обойдя обширный квартал, я вышел к задней стене храма и через пять минут стоял у подножия высокой и широкой — в фасад — лестницы. На одной из нижних ступеней горел огонек и на одной из верхних — тоже.

По площадке перед входом прогуливался человек в юбке по щиколотки, с бамбуковой дубинкой в руках.

Я крикнул снизу:

— Сэр, можно мне подойти?

— Внутрь нельзя,— отвечал он,— сюда поднимайтесь, пожалуйста. Только разуйтесь. Подождите, я к вам спущусь.

Он неторопливо спустился ко мне, подождал, пока вышедшие из храма люди обойдут оба огня (они проводили над огоньком ладонями, касались ими лба, груди), и, обведя меня вокруг нижней лампады, сказал:

— Вот здесь разуйтесь, пожалуйста. Теперь пойдем. Идите за мной.

Мы неторопливо зашагали вверх. У самых дверей на плитах лежали распростертые люди. Некоторые поднимали головы и с интересом следили за мной. Потом опять продолжали прерванную молитву, вставали и уходили. Остался какой-то молодой парень, но и он вскоре ушел. И лишь мальчик лет десяти, стоявший на коленях у огня, сложив ладоши, уставился на меня с нескрываемым любопытством.

— Люди издалека приезжают,— объяснил страж,— многие и европейца никогда не видели. Станьте здесь, сэр. Может быть, вы увидите через решетку.

Что-то темнело в глубине, но разобрать я не мог ничего.

— Это частный храм. Он принадлежит бывшему махарадже. Траванкора. В Керале было два княжества: Траванкор и Кочин. Сюда допускают только индусов, но для этого надо стать на сорок дней временным монахом. Нельзя бриться. Надо быть в дхоти. Недавно военные и полицейские обратились к махарадже с жалобой. Ведь они обязаны бриться и ходить в форме. А у них нет сорока дней, у них маленький отпуск. Тогда махараджа по совету панчаята брахманов открыл для них особый вход. Они приходят бритые, переодеваются в дхоти, разуваются. Но все равно, когда выйдут в отставку, придут по-настоящему. Вас еще что-нибудь интересует?

— Да,— сказал я.— Скажите, а хариджанов пускают сюда?

Фото Дм. Фищенко

Вопрос о хариджанах, неприкасаемых, которых раньше никогда не допускали в храмы, я задавал в разных молельнях. И повсюду отвечали, что по требованию правительства их не смеют дискриминировать. Многие прогрессивные брахманы и сознательные прихожане даже радовались этому и делились своей радостью со мной.

— Сэр,— с достоинством отвечал страж,— я сказал уже вам, что этот храм Вишну — частный. Махараджа сам решает, кого ему пускать, а кого нет. По совету панчаята брахманов, конечно.

Углубляться дальше в проблему я не стал.

— Я провожу вас вниз.

Внизу стояли автобусы с кондиционерами. Сквозь открытую дверцу я увидел переливающийся экран видео. Из автобусов вылезали полуголые, босые люди и укладывались рядами на земле.

— Махараджа — старый человек, сэр. Ему семьдесят три года, и он остался один. Он думает только о душе. Правительство купило его дворец. На эти деньги он приобрел автобусы для паломников. Много автобусов.

— Спасибо,— сказал я, обувшись.— Счастливого вам рождества.

Последнее я добавил автоматически: был день католического рождества, и в Керале, где треть населения — христиане с фамилиями Домингес, Фернандес и тому подобными,— все витрины были украшены рождественскими плакатами. Но пожелать счастливого рождества стражу в дхоти у храма Вишну на Ше-ше...

— Спасибо,— отвечал страж, просияв,— и вам тоже. И доброго Нового года!

Левое правительство штата, стремящееся создать во дворце махараджи музей, не может его национализировать, ибо центральное правительство не допустит покушения на частную собственность. Махараджа, несмотря на правительственные запреты ограничивать права хариджанов, не допускает их в свой храм. Опять — святая частная собственность. Но землевладелец не может согнать арендаторов с земли — этого не допустит левое правительство штата.

Все смешалось здесь. И все сосуществует.

Сад махараджи

Концерт советской артистической группы должен был состояться в саду махараджи. Бывшем саду бывшего махараджи, рядом с его дворцом, откупленным правительством штата Керала для общественных нужд. Там будет создан музей и разместятся выставки 1.

1 Уже в Москве мне сообщили из достоверных источников, что в октябре этого года во дворце откроется выставка советского искусства.

Словосочетание «сад махараджи» порождало представление о чем-то неописуемо роскошном и экзотическом, обязательно с павлинами, разгуливающими среди пышной растительности и мраморных беседок, напоминающих маленькие Тадж-Махалы.

В действительности сад оказался очень ухоженным, весьма скромным и совсем европейским. Лишь пальмовая роща напоминала о тропиках. Резко ощетинившиеся верхушки вычерчивались на фоне неба. И конечно, жара была тропической и влажной.

Сценическая площадка — ни дать ни взять как у нас в южном парке культуры и отдыха, только без раковины — воздвигнута была у подножия естественного амфитеатра — склона холма. Склон был изрезан параллельными террасами с бордюром из белого камня. Получились земляные скамьи, достаточно широкие, чтобы зритель мог удобно усесться, поджав под себя ноги.

Четыре темнокожих человека тащили легкие стулья и расставляли их перед амфитеатром двумя рядами.

Режиссер Виктор Михайлович Ширяев осматривал площадку, прикидывая варианты. Он ходил по сцене взад-вперед, считая про себя шаги, и пробовал поверхность носком и всей подошвой. Лицо его приобрело озабоченный вид.

— Затяжка чересчур гладкая. Чистый бетон без песка,— объяснил он мне.— Тут капля воды — и бетонная пыль превратит все в каток.

Меж тем публика прибывала. Индийская публика, как я заметил, приходит заблаговременно и терпеливо ожидает начала. Звуки настраиваемых инструментов, последние па танцоров, примеряющихся к сцене,— за всем этим люди наблюдают внимательно и почти благоговейно, покачивая слегка головами вправо-влево. Никаких выкриков или замечаний; даже охотники за значками сдерживают свои страсти, чтобы дать им буйно выплеснуться после концерта.

Мест на скамьях почти никто не занимал, все столпились на некотором расстоянии сбоку от сцены.

Народ был одет в основном в обычные рубашки и лунджи — юбки из несшитого куска материи, что показывало: собрались обычные горожане.

Надо сказать, что, хотя европейский костюм и занял некоторые позиции в гардеробе индийцев (но не индианок), тем не менее почти не потеснил, а тем более не победил национальной одежды.

В Керале из десяти встреченных прохожих — девять были в лунджи. Из дому человек выходит обычно в юбке до щиколоток. А потом на улице — я наблюдал это многократно — как-то задумчиво подбирает полы, некоторое время на ходу держит их в руках, как бы сомневаясь, стоит ли? Потом делает ловкое движение руками. И вот уже ноги сзади обнажены до половины бедра, а спереди еще прикрыты. Тут-то, словно махнув рукой: «Чего там! Все так ходят!» — человек подвязывает передние полы элегантным узлом и остается в короткой — выше колен — юбке. Белой, клетчатой, а то и в цветочек. Таких людей на улицах большинство.

Для здешнего климата трудно придумать костюм удобнее. Я поделился своей мыслью с Индранатхом, одним из опекавших нас индийцев, родом из Бенгалии. И добавил, что, будь я индийцем, ни за что не одевался бы по-европейски. Правда, лунджи носил бы только длинную, чтобы закрыть от солнца ноги.

Индранатх возразил: будь вы индийцем, доктор, вы не боялись бы солнца: индийцы не обгорают, и вид обгоревшего европейца вызывает у них ужас — не кожная ли это болезнь?! И, кроме того, многое бы зависело от того, кем бы вы были, будь вы индийцем, доктор (Индранатх называл меня «доктором», хотя я объяснял ему, что я — кандидат исторических наук. Как и другие индийцы, он оказался не в силах разобраться в многокастовой системе нашей науки.).

Например, университетские преподаватели, инженеры или врачи западной медицины ходят обязательно в брюках, а то и пиджаках. По крайней мере, в рабочее время. Сам он студент, а студенты тоже в основном ходят в западном. Он, конечно, уважает дхоти, в его родной Бенгалии дхоти носят не так, как здесь: нижний конец сзади пропускают между ног и закрепляют спереди под поясом. Получаются широкие, хорошо продуваемые шаровары. Иногда он их носит. И уж точно наденет дхоти и длинную рубаху без ворота на свою будущую свадьбу.

Фото Дм. Фищенко

Мы поделились впечатлениями. По моим наблюдениям, здешних жителей по одежде можно классифицировать так. В шортах ходят мальчики всех школьных возрастов, а также уборщики, дворники и многие строительные рабочие: им необходимы карманы. В брюках — средние чиновники, военные и полицейские. (И городские хулиганы, добавил Индранатх, они просто обожают джинсы. Студенты, правда, тоже их уважают.) В европейские брюки одеты и коммерсанты средней руки, особенно если торгуют какой-нибудь техникой. По лавке не сразу поймешь, что заведение солидное, так пусть хоть хозяин придает ему вид.

Зато власти — штата, округа, города — легко отличить по строго национальному костюму: белоснежной рубашке и лунджи до пят.

Мы еще раз осмотрели собравшуюся толпу зрителей и подтвердили вывод, что больше всего здесь средних обычных горожан.

Амфитеатр начал заполняться. Зеваки от сцены потянулись на места. Два ряда стульев тоже не остались пустыми: там сели уважаемые руководители в снежно-белых одеждах и те из наших, кто не был занят сразу на сцене.

Я прошел за кулисы. Здесь, расслабившись, сидели Андрюша Панкин и Гоша Смородинский, танцоры из университетского ансамбля «Русский сувенир». Музыканты проверяли в последний раз контакты. Тут же толпились рабочие и полицейские, с интересом прислушиваясь к непонятному разговору и восхищенно глазея на силового жонглера, сноровисто перебрасывавшего свое нелегкое снаряжение, чтобы освободить проход.

Пробраться в этой толчее было не просто. Протиснувшись за чьей-то большой спиной, я оказался нос к носу с огромной маской. Длинный синий нос маски имел форму конуса основанием вперед. Маска была в половину человеческого роста, широкая и очень пестрая: красная, зеленая, с золотом. Лишь спустя некоторое время я понял, что это не маска, а тщательно раскрашенное лицо. Огромность ему придавали наклеенная полукруглая борода до пояса и венец на голове. То был исполнитель танцев катакхали.

«Откуда он здесь,— подумал я,— в программе вроде бы их нет». И спросил:

— Катакхали?

— Катакхали, катакхали,— прогудело в ответ, и человек поклонился, едва не коснувшись моей головы венцом.

Чуть поодаль стоял актер с зеленым лицом: он был одет во что-то вроде кринолина.

— Начинаем! — крикнул Ширяев.— Внимание!

Я поторопился на свое место. Амфитеатр был полон, забор усеяли мальчишки.

В динамике голос приглушенно произнес с украинским акцентом: «Одын, два, тры; тры, два, одын».

Ко мне подсел Индранатх.

— Кажется, будет дождь,— шепнул он, обеспокоенно наклонившись ко мне.

Я взглянул на небо. Зубья пальмовых листьев почти слились с совершенно черным небом.

Тропический лед

Только тропического ливня нам не хватало! Крыши ведь нет ни над сценой, ни над гардеробной. А зрители? Они же сидят практически на земле.

Главный министр штата тоже с беспокойством поглядывал на небо. Что же касается зрителей, то в их рядах смятения не наблюдалось. Наоборот, они рассаживались поудобнее, а между рядами сновали продавцы напитков, орехов кешью в пакетиках и каких-то ярко-оранжевых сладостей, приторных на вид.

— А может, обойдется? — шепнул я Индранатху с надеждой, словно его подтверждение могло предотвратить дождь.

Тот пожал плечами.

К микрофону вышла ведущая, музыканты застыли у своих электроинструментов. Все шло обычным путем, и вдруг первая капля, большая и очень теплая, упала мне на голову. Над пальмами сверкнула молния, прогремел гром, на некоторое время капать перестало. Но через секунду посыпался частый, крупный дождь.

Главный министр ловко вытащил из-под рубашки сложенное махровое полотенце и накрыл им голову. Дождь усилился. Главный министр подоткнул лунджи. Тут дождь ударил вовсю, и оба первых ряда кинулись к сцене. Там можно было хоть как-то укрыться.

По сцене метались музыканты, прикрывая инструменты кусками полиэтилена. Мне было видно, как исчезали зрители. Правда, я так и не смог понять — куда. Укрытий рядом не было. На земляных сиденьях амфитеатра вздувались пузыри.

Конечно же, это не был тропический ливень.

Но что он успел наделать!

В сцене, как в деревенском пруду, отражались огоньки и облака, по ступенькам амфитеатра прыгали водопады. К моему удивлению, стулья высохли прямо на глазах, и прямо же на глазах земля амфитеатра впитала воду. Зрители начали снова рассаживаться. Они были оживлены, веселы и совсем не напуганы: дело привычное.

Главный министр с достоинством вернулся на свое место, а вслед за ним вернулись оба первых ряда. Все ждали продолжения.

Две пары низкорослых темнокожих мужчин, присев на корточки, собирали воду со сцены гигантскими — размером с занавес — тряпками. В рядах публики снова появились разносчики, и зрители закупали у них товар, готовясь к долгому и приятному времяпрепровождению. Величайшее спокойствие исходило от всех собравшихся.

За кулисами же спокойствия не было, на что были веские причины. Во-первых, разом отказали все электроинструменты, таким образом, о выступлении ансамбля «Водограй» не могло быть и речи. А он нес солидную долю нагрузки. Во-вторых, как и предсказывал режиссер Ширяев, сцена стала скользкой, как намыленный пол.

Среди номеров, вызывавших неизменный восторг индийской публики, были выступления артистов украинского цирка на сцене — супругов Колесниченко, акробатки Малащук и силового жонглера Тимошенко.

Петро и Татьяна Колесниченко работали на велосипедах. Сначала выходила Татьяна с коромыслом, а потом под звуки экзотической для Индии мелодии «Гоп, кумо, не журысь!» выезжал Петро в алых шароварах и рубашке-вышиванке. Далее разыгрывалась сценка, в ходе которой он ездил и задом наперед, и с ведром на голове, а велосипед выделывал черт-те что и вдруг убегал из-под седока. Потом они ехали вдвоем, причем жена стояла у мужа на плечах.

Публика аплодировала, супруги появлялись снова, и Татьяна сильным движением отправляла Петру велосипедик размером с кошку. Он рассматривал его, высоко подняв над головой, показывая публике и как бы говоря мимикой, а также пожатием плеч что-то вроде: «Ото ж бисова баба, шо прынесла!» И под гром аплодисментов они уезжали на этом велосипедике-кошке вдвоем.

А потом выходил силовой жонглер Леонид Тимошенко, голый по пояс, поигрывая мускулами. Петро Колесниченко и какой-нибудь помощник выносили, по-цирковому кряхтя и сгибаясь, гири и стальные шары, а ведущая обращалась в зал с просьбой выйти на сцену очень сильного и очень честного джентльмена. Таковой обычно находился, ему давали поднять одну из гирь, после чего все убеждались, что этот номер — без обмана.

Для начала Тимошенко жонглировал гирями, а потом ему пускали по сцене стальной шар, потом второй, он принимал их, словно футбольные мячи, катал по плечам и жонглировал ими. Публика просто ревела от восторга, и всегда громче всех кричал и аплодировал очень сильный и очень честный джентльмен.

Номера были беспроигрышные и — что было сейчас главным — совершенно не требовали электрооборудования.

Музыку пустили в записи: магнитофон оставался во время дождя в сундуке и был сух. На сцену выбежали танцоры из «Русского сувенира». Девушки вышли босиком, им было легче. Ребятам разуться возможности не было, мягкие же подошвы сапог скользили. Плясали они в чуть-чуть замедленном ритме, но все равно оскальзывались и даже падали. Партнерши поддерживали их и как бы придавали падению вид запланированного комического па.

Я вновь пошел за кулисы. Там Петр Колесниченко, трогая пол, качал головой. Силач Тимошенко грустно протирал сухой тряпкой свои шары. И с сочувствием глядел на них красно-золотой танцор катакхали. Ему предстояло выступать еще целую ночь.

Грянула «Гоп, кумо!», и выехал на сцену велосипедист.

Снова пошел дождь, не такой сильный, но тоже совсем, совсем ненужный. На этот раз никто не ушел, и дождь, поняв, что никого не напугает, кончился.

Тривандрам

Лев Минц, наш спец. корр.

Просмотров: 4656