В поисках большого приключения

01 июня 1988 года, 00:00

Фото автора

Путешественник, журналист, редактор итальянского издания «Аввентура» («Приключение») Яцек Палкевич известен еще и как директор и главный преподаватель так называемой «Школы выживания», созданной им самим для таких же, как он, искателей приключений. В учениках у Палкевича нет недостатка — ведь многие стремятся узнать, на что они способны в экстремальных условиях, когда рассчитывать приходится только на себя.

Яцек Палкевич побывал у нас в редакции вскоре после своего путешествия по острову Борнео (Калимантан). Две части из книги «Мой Борнео» мы предлагаем вашему вниманию.

С детских лет мне грезился маленький парусник-прао, незаменимый в прибрежных водах Индонезии, символ экзотических путешествий. Много лет спустя я сам ходил у острова на такой лодке.

Свои путешествия я переживаю трижды: сначала в мечтах, второй раз — наяву, в третий — в воспоминаниях, когда, уютно устроившись в удобном кресле, рассматриваю фотографии, и... сам себе не верю: неужто я прошел это? Сколько грязи, какая усталость! Но зато я испытал потрясение, открыл что-то новое в себе, научился рассчитывать собственные силы. И узнал людей — они были не лучше и не хуже меня, а просто другими. Страдая от голода и жажды, от жары и холода, я ощутил предел своих возможностей.

Наши дети уже не увидят дальних уголков, где живут племена, не затронутые прогрессом. Они прекратят существование, просто исчезнут, эти последние дикие места, где пока возможно Большое Приключение. Когда я задумал поехать на Борнео, то постарался все подчинить этой цели.

В поисках большого приключения

Я придерживаюсь при организации экспедиции десяти правил. Они охватывают документацию, маршрут, выбор спутников и оборудования, обоснование затрат, выбор транспортных средств, физическую и психологическую подготовку, изучение местного населения и даже прогнозы непредвиденного. Я уверен, что самое трудное — отъезд, но чем тщательнее готовишь путешествие, тем лучше оно должно начаться.

На подготовку ушел год. И вот в конце января 1986 года мы — на восточном берегу Борнео в Самаринде. Городок этот находится в дельте реки Махакам, одной из шестисот водных артерий острова.

По книгам, энциклопедиям, дневникам путешественников я знаю, что индонезийская часть Борнео наиболее дикая и недоступная. Не зря говорят, что, попадая на Борнео, ты разом совершаешь два броска: вперед — в пространстве, и назад — во времени. Реки здесь коварны, со стремительными течениями и страшными порогами.

Старая даякская поговорка гласит: «Кто поднялся вверх по реке и спустился вниз по течению четыре раза, тот старик». Но реки единственно возможный путь в глубь района. Вьючные животные здесь неизвестны по той простой причине, что сухопутных дорог нет — только звериные тропы.

И потому пешее передвижение исключительно тягостно. Густые заросли ежевики, бамбука и лиан, упавшие стволы деревьев — и через пятьдесят шагов чувствуешь, что выбился из сил и заблудился. Почва скользкая, трудно сохранять равновесие. Нет никаких ориентиров: все деревья кажутся одинаковыми, можно бродить по кругу до изнеможения.

Фото автора

Новичку в данных условиях трудно раздобыть пищу, в то время как сам он — желанное лакомство для змей, аллигаторов и насекомых. Мелкие насекомые наиболее назойливы, от них практически нет защиты. Тучи комаров, переносчиков малярии, от которой на сто процентов не защитит ни одно лекарство, а от укуса иных насекомых заболеваешь тотчас же. Но больше всего осложняют жизнь кровопийцы-пиявки: они падают с деревьев и проникают в самые потаенные уголки тела. Там, где они присосались, начинаются зуд и воспаление.

Температура воздуха редко превышает 30 градусов, влажность достигает 90—99 процентов. Медики считают такой климат опасным для здоровья. Особенно тяжело к нему привыкают европейцы.

Считают, что в Самаринде, главном городе провинции, около двухсот тысяч жителей, хотя по виду города этого не скажешь. Здесь очень мало общественных зданий, учреждений, многоэтажных домов, почти все постройки из дерева.

На рынке в глазах рябит от ярких красок, а в носу свербит от сильных и не всегда приятных запахов. Здесь можно купить что угодно, даже если товара нет в наличии,— только спроси. Информация мгновенно распространяется по таинственным каналам, и самые невероятные вещи тут же возникают перед вами. И чем больше покупатель нуждается в искомой вещи, тем выше цена.

...С небольшим опозданием в половине десятого под гул сирены «Кария» отходит от берега. На борту этого тридцатиметрового судна около ста пассажиров. Мужчины маленькие, мускулистые, с кожей оливкового цвета, ловкие и подвижные. Женщины тоже миниатюрные, с изящными движениями, смотрят пристально, улыбаются открыто. У них врожденный вкус к удачным сочетаниям ярких красок в одежде.

Немолодой мужчина в брюках, сандалиях и белой рубашке, тщательно застегнутой, с длинным рукавом — пример жителя Борнео, принявшего новый стиль жизни. Когда жара становится невыносимой, а ветер с реки обжигающим, он расстегивает пуговички на манжетах и засучивает рукава, открывая красивейшие татуировки. Рядом с нами сидит скромная женщина с маленьким ребенком, ребенок спит. Она не носит уже, как ее соплеменницы, тяжелые кольца-серьги, которые оттягивают мочки. Но вот ребенок просыпается, и она улыбается, демонстрируя зубы и десны красновато-коричневого цвета. Это от беспрерывного жевания «сири», смеси из ореха арековой пальмы, извести и ароматических веществ.

Пассажиры смотрят на нас с интересом, любезно улыбаются, кто-то обращается ко мне «пастор», ведь единственные белые в деревнях — миссионеры. Мы тоже улыбаемся: наша походная экипировка вовсе не похожа на миссионерскую.

Плавание на «Карий» длится два дня. Мы удобно разместились вдоль борта, растянули гамаки и любуемся пейзажем. Небо, затянутое облаками, неожиданно одаривает нас проливным дождем. Едва мы укрыли в сухом уголке оборудование, дождь внезапно прекращается. Снова привязываем гамаки, растягиваемся на солнышке, чтобы обсохнуть,— и новый ливень. Делать нечего, решаем не реагировать на подобные пустяки и брать пример с местных жителей. Еду мы захватили с собой: крутые яйца, галеты, мясные консервы, фрукты, соль, витамины. Пьем речную воду, дезинфицируя ее с помощью таблеток.

Судно терпеливо поднимается по широкой, желтой от грязи большой реке. Береговые заросли начинаются от самой воды: ни прогалины, ни пляжа. Колоссальные деревья стоят на обнаженных корнях прямо в реке. Порой они затоплены по кроны, поток колышет ветви, и кажется, что они хотят задержать течение.

Откуда ни смотришь на джунгли, с вертолета ли, с воды, они непроницаемы. Когда причаливаем к берегу, будь даже полуденный час и солнце вовсю жарит с неба, погружаемся в полумрак. Сплошная стена деревьев столь плотна, что веришь местным рассказам: обезьяна, мол, забравшись на дерево на восточном побережье Борнео, может одолеть тысячу километров до западного берега, ни разу не коснувшись земли.

Фото автора

Но вот иная картина — плантации перца и даякское поселение с двумя «длинными домами». Таких традиционных строений осталось немного, их не часто встретишь.

Ночь в экваториальной зоне опускается мгновенно — к половине седьмого полный мрак. Небо в тучах, знаменитый Южный Крест не виден; здесь, у экватора, он довольно точно указывает на Южный полюс. Капитан без видимых для нас причин направляет судно то к правому, то к левому берегу. Напрягая зрение, с трудом видишь границу меж водой и джунглями. Какую же феноменальную надо иметь память, чувство ориентировки, чтобы проложить оптимальный курс без навигационных знаков, без сигнализации, среди бесконечных опасностей и мелей!

Деревушки слабо светятся, интервалы меж ними все длиннее. Швартовка проходит очень быстро: судно приближается к плоту, связанному из толстых стволов, проплывает метров пятьдесят дальше, потом мотор ставят на холостой ход, и течением нас относит назад к плоту. В нужный момент помощник капитана со швартовами прыгает на плот.

Погрузка и разгрузка проходят в кромешной тьме. Летят через борт свертки с городскими покупками, приобретенные по дороге куры. Потом сходят и сами пассажиры: «сходят» — выражение явно не подходящее, правильнее было бы сказать «спрыгивают» с кошачьей мягкостью и ловкостью, не боясь оступиться в темноте. Они родились на реке и начисто лишены страха перед водой. Разгрузка длится от 30 до 50 секунд.

Стук мотора снова перекрывает многоголосый концерт джунглей. Кроме нас, на борту остаются даяки, которые возвращаются в Лонгирам, последний пункт плавания. Один из даяков везет с собой телевизор: вот уже восемь лет как его семья оставила «длинный дом». Это поселение последнее, где есть электричество и бензин.

Прибываем на место в два часа ночи, но мы остаемся на борту до рассвета. Надо рассчитаться с капитаном: пять тысяч рупий за человека, еще две тысячи — за каждое место багажа (тысяча сто рупий — один доллар),— это совсем немного, если учесть, что в городе цена бутылки пива — две тысячи рупий.

Здесь нам предстоит нанять суденышко поменьше.

— За восемьдесят тысяч рупий могу доставить вас в Лонгбагун,— говорит даяк, одетый в майку и шорты «адидас».

Тогда вперед! Большое Приключение все ближе. Мы готовим стрелы для охотничьего лука, кинокамеры.

Махакам становится уже и норовистее. Поселения вовсе редки. Начинаются пороги. Через сутки добираемся до цели — крохотной деревни в излучине реки, утонувшей в тумане. Этой ночью я не залез в спальный мешок и к утру продрог и вымок.

Первым делом вместе с Ремо наносим обязательный визит старейшине деревни. Мой друг прожил в Индонезии четыре года, он, единственный из нас, свободно общается с местными жителями, уверяя нас, что индонезийский язык легкий. Старейшины нет, главный охотник — на охоте. Попутно узнаем новости: плыть придется на «длинных лодках» — пирогах, каждая вмещает до десяти человек. Но нам не везет: ни у кого нет бензина, придется подождать недельку-другую. Две недели! Надо что-то предпринять.

Я отправляюсь за советом к миссионеру. Это пожилой энергичный и жизнерадостный голландец. Он в восторге от планов нашей экспедиции, но поначалу ничего не обещает. Однако после обеда один из его прихожан приносит добрую весть: «Есть лодка!» Хозяин требует девятьсот тысяч рупий и уверяет, что через три дня будем в Тионгоханге. Оттуда мы пойдем пешком.

Цена высока, но Ажанг, молодой рулевой, убедительно рассказывает о лодке с двумя моторами по 40 лошадиных сил, о 18 канистрах на 25 литров бензина каждая. И я понимаю, что запрошенная им сумма не чрезмерна. В полдень начинаем погрузку. Необходимо уложить багаж компактно, чтобы судно не потеряло остойчивость. Да и нам самим как-то надо разместиться. К часу мы готовы к отплытию.

Мотор «Ямаха» толкает лодку со скоростью 17—20 узлов. Но идти вверх по реке здесь не означает лишь включить мотор и усесться на корме. Надо еще и толкать лодку, бредя в воде, борясь с течением, перебираясь через скользкие камни, и притом спасать багаж, глотать пену водоворотов, разбивать ноги об острые камни. И, промокнув до костей, в облепившей тебя одежде, ждать вечера, чтобы обсушиться у костра.

Пороги издалека предупреждают о себе шумом и густым туманом, висящим над водой. Вода мчит быстрее, с безумной силой увлекая все за собой, сбивает с курса, притягивает, отталкивает, бьет о скалы, пенится, свивается в стремительный жгут и вот уже стелется желтым полотнищем, разорванным на тысячи полос. Струи превращаются в гигантские пальцы, мощные и быстрые, они хватают, сбивают, сдвигают с места камни, переворачивают, трут и полируют их. И уходят в стремнину, затихают... Передышка — и с новой мощью бьет вода, рассыпаясь тысячей брызг и миллионом капель... Спектакль захватывающий, если смотреть со стороны. А мы-то не зрители, мы прикованы к лодке! Руки вцепились в борта, глаза неотрывно, будто гипнотизируя, уставились в самую опасную точку. Вопль рулевого перекрывает рев потока: парень спорит с силами природы и кричит, отгоняя страх. А нужно еще уберечь багаж, пленки и киноаппаратуру.

Сбоку несется мощная волна. Она накрывает всех с головой, лодка идет практически вслепую. Ложе реки обнажается, я успеваю с силой оттолкнуться от высунувшегося камня. Мне удается сдвинуть лодку сантиметров на двадцать, не больше. Но этого достаточно — отяжелевшая лодка скользит, прижимает меня к скалам, сталкивает в воронку. Конец? Судороги сводят тело, ноги соскальзывают, подбитые мощным потоком. Вдруг ясно вижу обрывистые пустынные берега: ни зрителей, ни спасителей. Никто бы и не узнал, как управилась бы с нами эта волна...

Мы прошли. Хватит, никогда больше не войдем в эту реку!

Все обессилены, напряжение спало, и силы оставляют нас. Наконец показался бережок, усеянный камешками и залитый солнцем.

29 января прибываем в селение Тионгоханг, аванпост цивилизации с населением в триста душ.

Отсюда начинается пеший переход через малоизвестный горный район. В 1825—1826 годах голландский майор Георг Мюллер первым прошел здесь. Он был убит местными воинами. Через семьдесят лет достигла этих мест экспедиция под руководством Моленграафа. Он нанес хребты на карту и назвал их «Горы Мюллера» в память о первооткрывателе. Высота их около двух тысяч метров. Нам нужно, перевалив хребет, спуститься до реки Капуас и по ней вернуться в мир цивилизации. 120 километров мы надеемся преодолеть недели за две. Масштаб нашей карты: 1:750000. Расстояния можно определить весьма приблизительно, а крупномасштабных карт этой части Борнео вовсе не существует.

В нескольких часах хода отсюда живут каяны, одно из местных племен. Они и по сей день славятся своей воинственностью. Еще до того, как показалась соломенная крыша «длинного дома», чувствуется запах дыма. В ручье замечаем камышовые верши: рыба здесь важный продукт питания. Ее готовят в костре, обернув в большие листья; когда их разворачивают, кожа вместе с чешуей отходит, открывая нежную мякоть.

У обитателей леса гостеприимство священно: в нашу честь организовывают празднество, на котором мужчины надевают свои традиционные костюмы, а женщины жарят какое-то домашнее животное. Дети крутятся возле, улыбаются, всюду суют свои носы. Их балуют, ругают очень редко, не дают утомительных поручений. У них нет школьных заданий, твердого режима, но жизнь их нельзя назвать легкой: детство недолго, а за это время надо пройти школу джунглей. Это тяжкая выучка, и за малейшую оплошность приходится расплачиваться.

Деревня состоит из одного-единственного дома длиной около восьмидесяти метров. Пол его поднят на сваях из железного дерева на высоту четырех метров. Наклонный ствол с грубыми засечками — лестница — ведет на террасу, которая тянется вдоль всего дома. Здесь и протекает вся дневная жизнь рода. Закрытая часть дома разгорожена на жилища отдельных семей. Эта конструкция из дерева, бамбука и соломы не предусматривает окон. Свет проникает в десятисантиметровые щели бамбукового пола и тростниковых стен. Только крыша из плотно уложенных стеблей тростника непроницаема ни для снега, ни для самого сильного ливня. Слабое пламя трепещет в очаге, на котором готовят пищу. В этом месте на настил насыпана кучка земли, положено несколько камней, чтобы предохранить бамбук от загорания. Домашняя утварь: несколько горшков и тыкв для хранения воды, на стенах — куски материи. В большом кувшине из обожженной глины — туак, терпкий алкогольный напиток, получаемый из перебродившего риса и напоминающий по вкусу уксус.

Фото автора

Осматриваюсь и вздрагиваю: с почерневшей балки свисают высушенные человеческие головы, сердце начинает стучать быстро-быстро, кидает в пот, по затылку бегут мурашки. Значит, охотники за головами все еще живут в джунглях? Мы были убеждены, что подобным делом теперь никто не занимается. Вспоминаю, что писатель Витторио Дж. Росси писал, будто некогда многие из подвешенных к балке голов принадлежали японским солдатам, которые оккупировали остров во время второй мировой войны.

Лишь на следующий день узнаем, что головы висят здесь с давних пор. Давным-давно добывали их, твердо веря, что таков единственный способ стать сильным и храбрым. И передать эти качества воинам своей деревни.

На лезвиях парангов, которыми были срублены эти головы, делали зарубки. Старейшина деревни показал свой паранг. На нем штук тридцать зарубок с каждой стороны лезвия. «Но этот паранг,— объясняет он,— принадлежал еще деду».

Вот оно что! Напряжение спадает. Наши скромные дары приняты с достоинством— немного лекарств, электрический фонарь, нож со многими лезвиями, рыболовные крючки и леска. Здесь эти вещи просто бесценны.

Большинство местных жителей разучилось строить пироги и мастерить духовые трубки — они предпочитают быструю и надежную, хотя и более дорогую, моторную лодку, компактное и меткое ружье.

Духовая трубка — это весьма ценное оружие, его можно выменять лишь на дорогой табак и несколько свиней. Делают это так.

Сначала мастер выбирает сухую ветку железного дерева метра в два длиной. (Не забудьте, кстати, как трудно высушить что-либо в этом климате!) Вокруг ветви закрепляют каркас из бамбуковых стволов. И начинают выбирать твердейшую сердцевину ветви тоненькой железной палочкой. Несколько месяцев уходит на то, чтобы сделать безукоризненно ровное отверстие диаметром 6—7 миллиметров. Изготовление стрел тоже весьма трудоемкое дело. Яд, которым смазывают наконечник стрелы, добывают из растения, похожего на гевею, надрезая ее ствол и собирая густой темный сок, похожий на клей. Этот яд можно узнать по терпкому запаху; он смертелен, если попадет в рану...

Кажется, все в деревне улыбаются. Особенно привлекательны лица девушек во время танца. Грациозно двигаются они под звуки «сапе», струнного инструмента, похожего на маленькую гитару, ловко колышут белыми и черными перьями птиц-носорогов — калао.

Единственный, кто не выказывает нам симпатии,— это местный колдун, неряшливый старик, тело которого сплошь покрыто татуировкой. Его взгляд строг и подозрителен: может быть, его беспокоит наше присутствие — ведь мы можем подорвать веру жителей в его божественный дар, лишить завоеванных позиций. Мы нашли способ умилостивить колдуна, подарив ему двустороннее зеркало. Потом я поддался искушению и рискнул его сфотографировать «поляроидом». Пока проявлялась фотография, я нес какую-то чушь, делая пальцами пассы, как какой-то фокусник. Когда я вручил колдуну фотографию, он вытаращил глаза. Однако тотчас же овладел собой и вытряхнул передо мной из мешочка обезьяньей кожи свои сокровища — несколько полированных голубых камешков, странные зубы неизвестной мне кошки, пакетик серого порошка, рябое стекло фары от грузовика. Жест означал: меж коллегами не может быть секретов!

Я всегда с огромным уважением отношусь к народам, которые на пороге третьего тысячелетия продолжают жить своей первозданной жизнью. Эти люди — потенциальные жертвы болезней, с которыми мы уже справились, они не подозревают о многих технических открытиях, которые облегчают нашу жизнь, и потому не могут ими воспользоваться. Но я им завидую! Ведь они способны на такое, что и наши прапрадеды забыли, они обходятся немногим, самым важным. Мы же такую способность давно утеряли.

Дети в Борнео одеты в обычные майки, они уже не ходят голышом, женщины носят синтетические ткани в цветочек вместо домотканого саронга — матерчатой юбки, расшитой раковинами, бусинами, монетами, звоночками.

Мужчины уже не делают татуировку, тем более на большом пальце правой руки, как когда-то отмечали добытые головы.

«Длинные дома» встречаются все реже. Индонезийские власти поощряют переселение семей в отдельные жилища. Все хозяйство и быт на плечах женщины. Вот одна толчет рис с двухлетним ребенком у груди. Другой младенец, спеленатый куколкой, качается в полотняной люльке — это просто полоса ткани, прикрепленная к потолку. Прямо как принесенный аистом подарок.

Единственная дань красоте — вертикально разрезанные ушные мочки. По канонам здешней моды, чем мочки длиннее, тем красивее. В отверстие подвешивают тяжелые кольца-серьги, которые со временем опускаются на плечи, а то и доходят до груди.

Женщины успевают плести циновки, выращивать рис. Здесь можно собирать и по четыре урожая в год, если решить проблему удобрения участков. Иногда мы видели худых коров, но никто и не думает их доить: их держат исключительно ради навоза.

Домашние животные питаются тем, что падает между щелями пола. Кур держат в очень маленьких клетках, подвешенных снаружи на стене дома: в таком курятнике легче уберечь птицу от хищников, особенно от змей. Собаки, драгоценные помощники мужчин в охоте, имеют право подниматься по лестнице-бревну и получают объедки из общего котла. Здесь я впервые увидел суходольный, без полива, рис: прекрасный рис с полными тяжелыми колосьями. Его очищают от шелухи ногами, танцуя, напевая и молясь в вековечном ритуальном ритме. Пригоршня вареного риса — вот и вся еда. Мужчина-охотник порой обогащает эту диету несколькими кусками мяса оленя или кабана, змеи или обезьяны; не минуют котла и грызуны вроде крыс. На охоту мужчин сопровождают маленькие дворняги — помесь всевозможных пород. В поисках добычи охотники уходят от деревни порой на расстояние дневного перехода.

Немногие из даяков еще живут в общинных домах. Да и эти упрямцы теперь все больше втягиваются в современные торговые взаимоотношения. Время от времени даяки приходят к торговцам-китайцам, которые берут у них резные деревянные маски, ножи-мандау — так здесь называют боевые паранги, разноцветные одежды, украшенные бусинами. В обмен доставляют худшие продукты цивилизации: пластиковые пакеты, майки с дешевой распродажи, бракованные босоножки, сигареты.

Даяки кротко принимают трудности своей жизни.

Перевела с итальянского Елена Лившиц

Окончание следует

Яцек Палкевич, итальянский путешественник

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: даяки
Просмотров: 5981