Стоит изба на угоре...

01 июля 1988 года, 00:00

Николай Васильевич Окуловский, последний и единственный житель деревни Толстое Раменье, беседует с участниками экспедиции.

В справочнике по Кировской области, изданном в 1978 году, есть такие данные: в 1950 году в области было более 17 тысяч сельских населенных пунктов, в 1978 — около 8 тысяч. С тех пор цифра эта еще уменьшилась, хотя сейчас процесс исчезновения деревень приостановлен.

Каждый вечер наша экспедиция возвращалась в Подосиновец. «Пазик» одиноко громыхал по деревянному мосту через реку — все машины уже прошли, торопясь проскочить до развода моста,— и, взобравшись на последний в этот день подъем, въезжал на длинную прямую улицу. По обе стороны ее в зелени берез и цветущей сирени стояли одно- и двухэтажные дома, обшитые тесом, во дворах светлели поленницы дров; за домами виднелся берег и блестела тихая река. В центре поселка, у гостиницы, автобус устало замирал.

Я спускалась к реке и смотрела, как медленно скатывалось солнце за гребень леса. В сумраке белой ночи гас блеск воды, но по-прежнему отчетливо были видны песчаные отмели извилистой Пушмы, что текла под домами, впадая на краю поселка в широкий Юг, и цепочки бревен, плывущие по Югу (это для них разводили на ночь мост), и развалины церкви на угоре, где пять веков назад стоял Осиновец-городок, прародитель нынешнего районного центра на севере Кировской области — Подосиновца. Далеко за Югом, среди лугов и лесов, темнели крыши деревень...

Перед нашим отъездом из Кирова в областном управлении культуры состоялся обстоятельный разговор. Разложив карту Подосиновского района, Ирина Генриховна Семенова, руководитель мастерской деревянного зодчества института Спецпроектреставрация, и Михаил Николаевич Бойчук, сотрудник управления культуры, уточняли с участниками экспедиции предстоящие маршруты.

Уже не первый год архитекторы-реставраторы из Москвы и специалисты из Кирова обследуют область, собирая материалы для будущего архитектурно-этнографического музея под открытым небом. Вятская земля очень богата памятниками народного зодчества, но время и — увы! — люди зачастую безжалостны к ним... «Если природа, не доведенная, конечно, до критического состояния, еще может восстановить себя, то памятники культуры мы теряем безвозвратно»,— грустно заметил Михаил Николаевич. Его поддержала Ирина Генриховна, рассказав, как с годами трансформировалась идея музея, над проектом которого работает их мастерская.

Николай Васильевич Окуловский, последний и единственный житель деревни Толстое Раменье, беседует с участниками экспедиции.

Сначала думали о воссоздании только вятской деревни. Но слишком долгим оказался путь от замысла до воплощения — и вот уже выясняется, что спасения требует не только сельская архитектура. И потому решено было создать еще две зоны архитектурно-этнографического музея в самом Кирове, городе растущем и обновляющемся. В них войдут Трифонов монастырь и наиболее интересные памятники городского деревянного зодчества, а также Дымковская слобода, откуда пошла знаменитая дымковская игрушка. А вот старую деревню решено «построить» в пятидесяти километрах от Кирова, там, где в Вятку впадает река Великая.

— И первый дом, ребята, будет, наверно, ваш,— говорила Ирина Генриховна, обращаясь к своим молодым коллегам — архитекторам Ольге Шиловской и Михаилу Бенсману, отправляющимся в экспедицию.

Моим спутникам предстояло обследовать, а точнее — дообследовать многие деревни Подосиновского района, отобрать несколько традиционных домов, подготовить один из них к перевозке и собрать этнографический материал. Последнее — забота двух других участников экспедиции, сотрудников Кировского музея — Владимира Любимова и Сергея Останина.

<img=1988072101.jpg

Пожалуй, самым трудным днем экспедиции был первый. Еще не подошел наш «пазик», и я на собственном опыте смогла убедиться, сколь тяжела работа в «поле».

Нашим ведущим в тот день был Володя Любимов, невысокий худощавый парень с гривой вьющихся русых волос. В выцветшей штормовке, резиновых «ботфортах», с компасом и фотоаппаратом на груди, Володя выглядел завзятым путешественником. Он и его белоголовый десятилетний сын Петя, частый спутник отца по экспедициям, шагали впереди нашего отряда, лишь изредка останавливаясь, поджидая остальных.

Мы шли в дальние деревни, чтобы окончательно выбрать дом для музея. Кругом расстилалась просторная земля... Яркая зелень полей, луга цветущих ромашек и лютиков; высокие угоры с темными кубиками изб; стада черно-белых коров на сочной зелени склонов; пение жаворонка в синей высоте — и теплый ветер, охлаждающий разгоряченное ходьбой лицо. Не знаю, есть ли что-либо прекраснее дышащей, живущей, наливающейся соками летней земли...

Деревня Толстое Раменье стояла на холме. Мы поднялись по коричневой, сухой в этот день дороге, миновали поваленные жердины, которыми когда-то была огорожена поскотина, и вышли на деревенскую улицу. Было очень тихо, только шумели листвой старые березы возле изб. Дворы и тропки густо заросли крапивой, травы поднялись по пояс.

Вдруг справа от тропки я увидела ладный дом с белыми, подновленными наличниками. Во дворе — свежая поленница дров; за участком — стожок сена. На крыльце сидела, греясь на солнышке, кошка. В какой-то момент мне показалось, что этот дом — видение, мираж, возникший в пустой и мертвой деревне, чтобы мы смогли реально представить, что здесь недавно жили люди...

Володя достал из кармана штормовки блокнот, долго искал в густо исписанных страницах какие-то строчки, наконец сказал:

— Здесь живет Николай Васильевич Окуловский. Он нам поможет составить легенду. А вот, ребята, и наш дом...

Остановились на самом краю деревни. Изба венцов на двенадцать, сильно осевшая, потемневшая. Рублена в обло с остатком, то есть бревна каждого ряда-венца связаны в углах так, что выступают концы. Бревна диаметром сантиметров сорок. Три окошка смотрят на улочку, три в одворицу; два из них — узкие, маленькие. Крыша двускатная; «курицы» — корни целого ствола ели, выведенные из-под крыши, поддерживают долбленый «водотечник». Сени связывают избу с хозяйственной постройкой — срубом, поделенным на два этажа; верх — это поветь, там хранили сено, утварь и рабочий инвентарь; внизу держали скот. Весь дом очень простой, даже суровый,— ни наличников резных, ни причелин. Да и хозяйственное строение почти завалилось.

В деревне Цыбино и особенно в Большом Косякове мы только что видели куда более внушительные постройки. Ольга и Михаил долго рисовали там намеченные дома — «делали карточки». От тех изб, стены которых были сложены из могучих сосновых бревен, исходило ощущение добротности, надежности, вечности. Почему же архитекторы так разглядывают сейчас этот дом?

Оказалось, я не заметила одну существенную деталь: под кровлей была вырублена цифра — 1829.

— Датировка строения — вещь довольно редкая,— сказал Михаил, указывая мне на цифры.— Но не только она говорит о возрасте избы. Обратите внимание на маленькие оконца с подтесами. Когда-то здесь все окна были узкими, потом их расширили.

Михаил расчистил крыльцо, заваленное досками, и вошел в дом. Следом, задев головой о низкую притолоку, прошли и мы с Ольгой. Внутри пахло сухими травами. Все в этой избе было как обычно: печь, лавки, шкафчики у печи... Архитекторы внимательно оглядывали углы, всматривались в косяки, потолок и пол. Переговаривались:

— Потолок по-круглому... И черный. Значит, родной.

— Пол плахами.

— Смотри, дымовое окно и тоже с подтесами.

— Да и обработка бревен ровная. Подошли Володя, Сергей и Петя.

Они ходили на разведку в соседние дома.

— Ну как? — спросил Володя, обращаясь к Михаилу как начальнику экспедиции.

— Будем работать здесь.

Вечером, за чаем, Сергей обернулся к Михаилу:

— Как же все-таки поставите избу? Будет ли она смотреться на новом месте?

— Ах, Сережа, Сережа, провокатор,— грустно улыбнулся Михаил.

Сергей, Володя, Михаил и Ольга были почти ровесниками, и, может, поэтому отношения в экспедиции сразу установились простые и товарищеские. Михаил и Ольга внимательно слушали Володю, когда дело касалось маршрута или этнографических деталей; Володя же учился на ходу рисовать кроки, узнавал и запоминал тонкости «деревянного дела». Ведь он работал с профессиональными «деревянщиками»: Ольга и Михаил заканчивали Московский архитектурный институт по специальности «реставратор». Сергей, бывший преподаватель истории, больше молчал, неустанно щелкал фотоаппаратом и лишь изредка задавал вопросы, точные и острые. Вот и сейчас его диалог с Михаилом был продолжением спора, начатого еще в пути.

А спорили о том, правильно ли выбрано место для музея. «Мы ратовали за другое,— горячился Сергей.— С холмами, перепадами... Памяти и красоте надо отдавать лучшее». Размышляли, насколько вообще целесообразны музеи под открытым небом. «Вот, взгляните»,— сказал Сергей, когда, обойдя деревню Раменье и зарисовав ее план, мы остановились за околицей. Оттуда открывался вид на ближние и дальние холмы, перетекающие один в другой, покрытые темными лесами и сочной зеленью лугов. Едва ли можно было выбрать место более удачное и более красивое, чем то, что выбрали в свое время люди для этой деревни. Да и не только для этой.

О многом говорит и название деревни — Раменье. Владимир Иванович Даль приводит несколько толкований этого слова: на вологодской земле — это деревня, селение под лесом; на вятской — густой, дремучий, темный лес, а слово «рама» означает конец пашни, которая упирается в лес либо расчищена среди леса. И действительно, местные жители рассказывали нам: «Тут под горой такой густой сосняк был, что боялись туда по грибы ходить. С этого леса и брали деревья на избы. А как брали, знаете? Шли по лесу, стучали по деревьям: от которых топор отскакивал — те, значит, годятся!» Местные называли «раменьем» и выжженное место. Когда «выкатывали новинку», то есть расчищали землю под поле, сначала вырубали лес. Подсушенные бросовые лесины и пеньки по весне поджигали. Боронили специальной бороной, сделанной из суковатой ели: длинные зубья — сучья, как пружины, обходили на полосе все препятствия. Поле засевали льном.

Грешно и расточительно бросать нам эту землю, отвоеванную трудом многих поколений, менять места поселений, выбранные не случайно...

Конечно, не повторить музею в точности ландшафта деревень, а значит — не передать полностью своеобразие старой деревни. С этим, к сожалению, согласны все, и это — самая уязвимая сторона всех музеев под открытым небом. Но как тогда быть? Оставить памятники народного зодчества там, где они родились? Создавать микрозаповедники? Музеи одного памятника? Где это возможно — да. Так в селе Яхреньга, скажем, стоит деревянная часовня. Село большое, людей много, средства есть (это центральная усадьба колхоза-миллионера «Маяк») — ничего не стоит привести часовню в порядок, и пусть радует глаз сельчан. А вот покинутые деревни... Там, где нет жизни, памятники, особенно деревянной архитектуры, не сохранить.

— Так что музей под открытым небом для них спасение. Пока выхода нет, Сережа,— подытожил разговор Михаил за вечерним чаем.

— Да. Но памяти и красоте надо отдавать лучшее,— упрямо повторил Сергей.

В то утро архитекторы ушли работать в Толстое Раменье. А мы отправились в деревню Зубцово: там, говорил Любимов, в одной избе сохранилась необычная роспись.

В дороге я расспрашивала Володю о том, как он пришел к своей работе. Оказалось, что его путь был не прямой... Окончил Московский институт геодезии и картографии, отслужил в армии, работал, но очень скоро понял, что точные науки, техника — это не для него. «Меня зацепили как-то строки писателя Олега Куваева,— вспоминал Володя.— Они звучат примерно так: у каждого человека должна быть своя географическая точка. Тогда он счастлив. Я почувствовал, что нашел ее, когда вместе с археологами вел раскопки на вятской земле».

Потом он рассказывал о своих экспедициях по деревням.

— Седьмой год хожу по области. Чихаю от пыли, ежусь от прикосновения плесени, боюсь грядущих болей — и все-таки тащусь к брошенным деревням воровато обшаривать пустые избы. И тешусь мыслью, что спасаю умирающую память...

Любимов вспоминал, как однажды тащили с Сергеем деревянную деталь — «коня», тащили по глубокому снегу, бездорожью, сделав лямки из бинтов. Как надеялся найти часовню XVIII века — и нашел. Как отыскивал на чердаках, в избах ковш, выдолбленный из капа: раньше на троицу или на николин день всей деревней варили пиво — какой же праздник без этого огромного, общего черпака! Таких ковшей, уверял Володя, в мире всего десяток. Нашел и ковш. А вот теперь собирает для музея живопись...

Я уже представляла, о чем идет речь. Во многих избах мы видели расписанные «доски» — шкафчики возле печки, иногда — дверь и почти всегда голбец, деревянный короб, как бы прикрывающий печь с одной стороны. Завершался голбец непременно коником — деревянной фигурой, вырезанной в условной форме конской головы. Часто коник напоминал спираль — может быть, то был знак вечности, оберег? На темно-коричневом или бордовом фоне «досок» распускались сказочные цветы, сидели на ветках пестрые птицы, пересекались яркие полосы... Так, по-своему, украшали вятские крестьяне свое простое жилище. Живопись эта относилась, по-видимому, к концу XIX — началу XX века и связана была с развитием отхожих промыслов, когда ходили по деревням богомазы, писали иконы, а заодно и расписывали сначала прялки, а потом и дома. Интерьерная живопись существовала не только в Вятской губернии, но и на Вологодчине, в деревнях Приуралья и Урала.

«Доски» вызывают ныне большой интерес. Но, к сожалению, это их и губит. Помнится, Ирина Генриховна сетовала, что дело с музеем движется очень медленно. «Ведь растащат «доски»,— первое, о чем тревожилась она.— Приезжают художники из Москвы, из Ленинграда, выламывают и увозят...»

В каждой деревне ребята из нашей экспедиции тщательно осматривают избы, отмечая и исследуя сохранившуюся живопись.

Как-то долго ходили мы по деревне Большое Причалино. От некогда громадной деревни осталось девять дворов, пятнадцать человек... С угора, на котором стояли избы, был хорошо виден широкий Юг. Вот, видимо, откуда пошло название деревни — здесь причаливали лодки, баркасы. Анна Григорьевна Злобина проводила нас в опустевшую избу, в которой, по ее словам, сохранились «баские картинки». К сожалению, в избе было все переделано на новый лад, а расписные доски стояли в сенях. Мы открыли дверь на улицу, и поток солнца хлынул в дом, высветив пышные букеты цветов. Роспись была традиционной, но где-то в углу Володя усмотрел три буквы — М. С. З.

— Мастер? Злобин? Был такой, как звали? Не вспомните ли, Анна Григорьевна?

— Да у нас тут все Злобины...— был короткий ответ.

А в деревне Цыбино, давно покинутой людьми, вынесли мы на свет, чтобы сфотографировать, дверцу шкафчика. Странная птица была нарисована на ней — не то снегирь, не то синица. Но не сходство было важно художнику: он, видно, хотел показать, что птица вот-вот запоет. Мы прислонили доску к полуразвалившемуся срубу без крыши, уже и березка поднялась между стенами, и замолчали. «Памятник вятской деревне»,— только и вымолвил Сергей, наш историк.

Деревня Зубцово, куда привел нас Любимов, стояла на краю леса. Крепкие дома-двойни глядели окнами на главную улицу. Возле изб притулились амбары. Казалось, деревня просто притихла в этот жаркий полдень и сейчас распахнутся окна, откроются двери...

Володя остановился возле одной из изб. Скрипнула дверь. Мы вошли — и сразу увидели расписанный привычными цветами голбец, а над ними парящую... летучую мышь.

— Вот за эту необычность сюжета я и хочу взять в музей весь короб,— сказал Володя.

Пока мы рассматривали «картинки», Петя залез на чердак, и оттуда время от времени доносился его восторженный крик:

— Светец! Черпак! А это что? Идите сюда!

В центре чердака стояло какое-то деревянное сооружение.

— Да это сновальня! — определил Володя, осмотрев его.— Станок для намотки нитей основы. Редко теперь такой увидишь.

Много предметов крестьянского быта, уже ушедшего, встречалось нам в избах и на чердаках: деревянные весы, чаши и вилы, полосы лыка, лапти, туеса, плетеные морды и короба, кадки, прялки. И каждая вещь была сработана добротно, умно и красиво. Опыт многих поколений, знающих дерево и умеющих работать с ним, чувствовался даже в такой, казалось бы, мелочи, как калач — пряжке для стягивания воза сена. Эллипсовидная, с фамильным знаком, отполированная руками многих людей, она говорила о жизни трудовой, устойчивой, долгой...

Мы даже знаем теперь, чьи руки касались этой пряжки, найденной в избе с «летучей мышью». Дом, по сведениям Володи, принадлежал Анне Андреевне Гмызиной, живущей ныне у дочери в поселке Пинюг. Туда мы и отправились, чтобы получить согласие на вывоз «досок». Большая семья Анны Андреевны — внучки, дочь, зять — выслушали нашу просьбу с нескрываемым любопытством и дружно порешили:

— Да берите, не жалко.

— Дарите? — спросил Володя.

— Дарим, дарим...— охотно подтвердила дочь Анны Андреевны.

Тогда Володя разложил на столе дарственную и стал ее заполнять, расспрашивая старушку и ее дочь о доме. Володя составлял легенду. Вот тут и выяснилось, что изба почти ровесница Анны Андреевны, что строили дом ее отец и дядя — Андрей и Михаил Кириковичи и что «красильщики (художники) были приезжие и немолодые».

Казалось, немного удалось узнать, но Володя был доволен: дело было доведено до конца. Правда, еще предстояла разборка «досок», долгий путь до железной дороги, потом до Кирова — но эти хлопоты, похоже, не смущали Володю. На обратном пути он вдруг попросил шофера остановиться.

— Пошли,— кивнул сыну. Тот молча потянулся к рюкзаку. И через минуту они зашагали по разъезженной глинистой дороге к темнеющей вдали деревеньке.

— Теперь лев не дает ему покоя,— улыбнулся Сергей.— Заприметили тут одного на голбце.

Каждый день путешествия по северным деревням ложится камнем на душу. Словно ветви с корнем вырванного дерева сохнут, доживают свое разбросанные по угорам деревушки. Как легко и бездумно предаем мы забвению, разрушаем то, что складывалось веками и имело свой смысл и предназначение...

«Это наша боль,— сказали мне в Подосиновском райкоме партии, когда зашла речь о покинутых деревнях.— Много причин тому было, поверьте, и объективных, и субъективных. Трудно было с дорогами, да и директивы шли одна за другой — вот и бросили все силы на строительство крупных комплексов, центральных усадеб. Эта концентрация создала новые сложности: попробуй напои-накорми стольких людей, создай им нормальные условия жизни, да и пастбища и поля, малые и далекие, оказались без присмотра. Сейчас мы разработали программу. Сохранить крупные деревни, такие, например, как Лодейно, родину маршала Конева. Строим дороги. Вот скоро укрепим бетоном лесовозную дорогу от Демьянова до Кич-Городка, и окончательно прекратится молевой сплав по Югу...»

Наш разговор происходил незадолго до того, как появилось постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об использовании пустующих жилых домов и приусадебных участков, находящихся в сельской местности». Открылись новые возможности спасения покинутых деревень. Что ни день — читаешь в газетах сообщения о семейных и бригадных подрядах, о молодежи, которая едет на село, о восстановлении деревень Подмосковья. Сумеют ли подосиновцы возвратить к жизни свои деревни? С тревогой задаю себе этот вопрос: уже сама программа, о которой мне говорили, предполагает сохранение лишь 15—20 крупных деревень. А остальные? Недавно я узнала, что и по сей день идет в районе сселение деревень, и по сей день директивно ликвидируют некоторые из них, вопреки воле жителей.

Но время работает сегодня на тех, кто признает, что нет неперспективных деревень а есть неперспективные методы хозяйствования...

В нелегком процессе будущего возрождения северной деревни смогут, думается, помочь и специалисты-реставраторы. Сейчас разрабатывается комплексная программа, направленная на сохранение памятников народного деревянного зодчества. Она предполагает учет, охрану, реставрацию и использование их по всей России — и не только путем создания музеев под открытым небом, но и на местах. Хочется верить, что осуществление ее приведет, в частности, к созданию в покинутых деревнях где-то туристских баз, где-то домов творчества или центров старинных промыслов. Да и будущий музей, ради которого мы наматывали километры проселочных дорог, сможет сказать свое слово. Ведь каждый музей — это своеобразная консервация человеческого опыта. Многие ли ныне знают, как поставить избу, сложить печь или выковать подкову? Мастера, которые будут работать в музейной деревне, не утаят этих секретов и помогут возродить старые ремесла, необходимые людям в их новой деревенской жизни.

Какая горькая ирония судьбы — сегодня мы заповедуем то, что еще вчера было жизнью.

И снова знакомый уже путь в деревню Толстое Раменье. В дождь и в солнце Ольга и Михаил взбираются по этому крутому склону, чтобы на весь день засесть в четырех стенах старой избы. Сквозь мутные окошки льется свет, открывая заросшие паутиной углы. Изредка блеснет золотом разбитый оклад, и оживут на мгновенье страдающие глаза...

Рабочая папка архитекторов уже распухла от рисунков — чертежей интерьера, фасада, отдельных узлов дома, датированного цифрой «1829». Рассматриваю листы с цифрами промеров — сколько не замеченных мною подробностей, узлов стыковки увидено, промерено и зафиксировано архитекторами! Четко обозначилось количество венцов, появился фундамент: оказывается, Миша откопал просевшие нижние венцы избы и установил, что стоит она на валунах. Теперь я представляю, что значит готовить дом к переезду: его надо сначала карандашом «разобрать по косточкам» — иначе потом можно и не собрать.

На крыльце послышались легкие шаги, и в проеме полуоткрытой двери показался человек. Это мог быть только Николай Васильевич Окуловский, последний и единственный житель деревни. Миша шагнул ему навстречу.

— Чай поспел. Приглашаю,— сказал Николай Васильевич, отвечая на приветствие.

— Николай Васильевич, не припомните ли,— начал Миша,— когда вон те бревна клали? Видите, выше помеченного, явно новые...

— Без меня это было. Видно, в войну...— помедлив, ответил Окуловский и вздохнул.

Потом мы долго сидели с Николаем Васильевичем на крыльце его избы. Гасла папироса в его руках, он зажигал снова, уснула белая кошка, прижавшись к его валенку, уже ушло солнце с крыльца и потянуло холодком, а он все вспоминал, вспоминал... Свою жизнь, свою деревню, которая еще была, но которой уже как бы и не было.

— Воевал я с 42-го года по 14 февраля 45-го. Был пулеметчиком. В тот день ранило меня, в Прибалтике. Как кувалдой по ноге шибануло, оглянулся— пятки нет, одна кость торчит... Выжить-то выжил, а нога больная. Сорок лет в валенках хожу — и зимой и летом. Не жизнь, а одна мука. Вернулся к старикам, а у них даже поесть нечего. Хотел уехать, честно скажу, хотел — что в такой нищете оставаться? А отец говорит: «Креста на вороте у тебя нет, коль стариков бросаешь». Остался. Выучился на бухгалтера, чтоб сидячая работа была. Потом пошел на строительство, потом со скотом много лет возился. Хорошая ферма у нас была. Восемь детей мы с матерью подняли, подсчитали как-то: сто лет всех их учили... Теперь они кто где — кто экономист, кто оператор вычислительных машин, один на строительстве атомной электростанции. Все при деле, все в достатке, все зовут к себе — а я не хочу. Не хочу уезжать!

Николай Васильевич откинул рукой густые седые волосы, которые растрепал ветер, повернул ко мне сухощавое загорелое лицо с яркими, еще молодыми глазами:

— Вот был у нас некий Павел Петрович Пономарев. Пономарем в церкви служил, потом в милиции работал. Самый грамотный мужик был, все в истории края знал, документы собирал. Говорят, архив его вроде бы в Яхреньгской школе остался. Точно не знаю, не скажу, а вот только думаю — кто бы сейчас нашу историю записал?! Как удержать, чтоб не ушло, как вода сквозь пальцы, все то, что было в прошлом, что есть теперь?

— Многие этим заняты, Николай Васильевич. Хотя бы вот те ребята, что работают в соседней избе.

— Согласен. Понимаю. Но только этого мало.

И снова, как бы вглядываясь в себя, тихо закончил разговор:

— Народу нет... А то бы взяться всем миром да поставить хозяйство так, чтобы и крестьянину прибыль была — да разве от такой красоты кто уедет?

Возвращались мы уже в сумерках, когда работать с чертежами стало невозможно. Долго светило нам вслед одно-единственное окно...

Кировская область

Лидия Чешкова, наш спец. корр.

Просмотров: 6161