Пусть камень не рассыплется в прах

01 июля 1988 года, 00:00

Фото автора

Этого дня ждали все на протяжении почти девяти лет. Дня, когда начнется вывод советских полков из Афганистана. Ждали и мы. Наперебой звонили мне Бобур Алиханов с Узбекского телевидения, Василий Яцура с Украинского радио, редактор «Крымского комсомольца» Михаил Цюпко, Мерген Аманов с Туркменского телевидения... Звонили мои товарищи-журналисты, с которыми я в конце декабря прошлого года восемь дней находился в Афганистане. Конечно, это совсем малый срок, чтобы полностью прочувствовать и испытать все жестокие премудрости «караванной» или «минной» — ее называют по-разному — войны, однако все же достаточный, чтобы понять и узнать наших ребят, выдернутых из благополучной и беззаботной жизни и вынесших на своих мальчишеских плечах все тяготы боевых испытаний, физического и нервного напряжения, потерю друзей на далекой от Родины земле. Когда я листаю записные книжки, не в первый уже раз просматриваю фотографии, на которых запечатлены десятки усталых и улыбающихся лиц наших солдат, фронтовые пейзажи, мирные будни городов и кишлаков, меня не отпускает мысль о том, что на нас всех тоже лежит обязанность запомнить эту войну, и наших советских воинов — живых и сложивших свои головы в «горах Афгани». Об этом же говорили мне по телефону и мои товарищи. Вспоминая дни, проведенные там, я пишу только о том, что увидел и узнал тогда, в конце декабря 1987 года...

Застава старшего лейтенанта Виктора Миронова.

Гостиница «Ариана»

К Кабулу мы подлетали ярким солнечным утром. Там, внизу, горбатилась хребтами древняя афганская земля, словно изрезанная извилистыми старческими морщинами. Когда-то она называлась Ариана, а позже — Хорасан — «страна палящего солнца». Но вот горы стремительно ушли под крыло самолета — мы поняли, что у цели...

На аэродроме, где отдельно, в ряд стояли на вид неуклюжие, с обвисшими лопастями военные вертолеты, а за зданием аэровокзала виднелись бронетранспортеры, нас посадили в старенькие автобусы, в которых мы потом и разъезжали по Кабулу. Время нашей командировки совпало с годовщиной ввода ограниченного контингента советских войск в Афганистан, а этот период всегда отличался резкой активизацией душманских банд. Именно поэтому нам посоветовали даже днем одним в город из гостиницы «Ариана» не выходить — здесь орудовала террористическая группа, обезвредить которую пока не удавалось. Это не было перестраховкой. Спустя несколько дней мы узнали, что органами госбезопасности обнаружено и обезврежено восемь «стингеров», направленных в центр города, три других реактивных снаряда были нацелены на здание МГБ с телеги, которую душманы оставили на улице...

В Кабуле мы должны были разделиться на несколько групп и разъехаться по разным провинциям. В столовой, сразу после завтрака, руководитель нашей делегации, секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Епифанцев зачитал списки: из пяти групп две остаются в Кабуле, другие на следующий день вылетают в Шинданд, Кундуз и Баграм. Я оказался в баграмской группе.

Эти снимки были сделаны с брони БТР по пути на заставу.

В столовой мы сидели вместе с Михаилом Цюпко и Василием Яцурой. Я заметил, как при этом лица их разом помрачнели, и Цюпко, отставив чашку с чаем, негромко и решительно произнес: «Я здесь не останусь...» Василий его поддержал. Понять их было можно. О том, что кому-то придется все же остаться в Кабуле, мы и раньше знали, да, как всегда, каждый надеялся, что не ему.

Вечером следующего дня Цюпко, поглаживая усы, сказал:

— Все нормально, включены в баграмскую группу, летим вместе.

Между тем два часа назад нам сообщили, что в районе Баграма сбит самолет и из экипажа спасся один радист. Поступило указание: баграмской группе особое внимание обратить на соблюдение строгой дисциплины. В тот момент мне вспомнилось, как, готовясь к этой командировке, мы осваивали парашют, с которым потом отрабатывали прыжки на тренажерах, учились владеть современным автоматическим оружием. Многие недоверчиво посмеивались над той серьезностью, с которой нас готовили, и только оказавшись в условиях настоящей боевой обстановки, оценили это. Тогда-то Цюпко и заметил, что теперь, мол, стал настоящим военным корреспондентом. Все рассмеялись, почему-то восприняв его слова как шутку. Но сейчас никто уже не улыбался.

Итак, в баграмской группе вместе с Натальей Яниной из ЦК ВЛКСМ и Еленой Лосото из «Комсомольской правды» стало пять человек. Ночью мы вылетели в Баграм.

«Духи» обретают плоть

— Где можно встретить душманов? — Политработник войсковой части подполковник Святослав Лис усмехнулся нашему наивному вопросу и, кивнув на металлические ворота, которые только что миновали бронетранспортеры, доставившие нас с аэродрома в военный городок, сказал: — Сейчас, ночью, достаточно отойти сотню-другую метров от гарнизона, и вполне вероятно, что вы с ними встретитесь. Я уж не говорю об окрестностях...

Иногда с наступлением холодов главарь какой-нибудь группы душманов заявлял о прекращении борьбы против народной власти и располагался со своими людьми в кишлаке под городом. Но весной снова уходил в горы и продолжал налеты на советские заставы и посты. Чаще других объектом диверсий становился трубопровод, тянущийся вдоль основной дороги через Саланг на Чарикар и до Кабула. Но и мятежники устают от бесконечной и бессмысленной войны. Политика национального примирения делает свое дело. Многие уже задумываются над безысходностью затяжной борьбы. В некоторых районах провинции Парван нашему командованию удается договориться с местными душманскими группами о ненападении на охраняемые советскими войсками участки дорог, заставы и о прекращении взрывов трубопровода. Правда, о каком-то полном доверии к таким «договорным группам» говорить, естественно, не приходится.

Эти снимки были сделаны с брони БТР по пути на заставу.

Сложность заключается еще и в том, что «договорные» имелись и у царандоя, и у местных афганских властей. Если наша разведка обнаруживала базы душманов или скопление мятежников, решение об уничтожении их принимал Совет обороны провинции, куда входят представители местных партийных органов, народной армии, царандоя и командования советских войск. Однако нередко базы находились в кишлаках, подконтрольных договорным группам душманов. И тогда согласие на боевую операцию Совет обороны не давал. Но даже если и принималось такое решение, вражеская разведка сразу узнавала о нем. Ничего странного или удивительного в том не было, своих агентов антиправительственные формирования имеют фактически в каждом кишлаке, особенно в районах дислокации советских гарнизонов.

Все это мне невольно пришлось вспомнить буквально на следующий день. Мы только что вернулись из баграмского медсанбата и, не теряя времени, вместе с Михаилом Цюпко отправились в роту. Войдя в казарму, спросили смотревших телевизор солдат, где найти командира роты, и постучали в указанную дверь. Навстречу нам с койки поднялся старший лейтенант в накинутом на плечи бушлате.

— Простите,— закашлявшись, виновато проговорил он,— знобит что-то.

Узнав, что мы хотели бы поговорить с кем-нибудь из боевых танкистов, кивнул и, приоткрыв дверь, крикнул:

— Дневальный, найди старшего сержанта Живова, рядового Бордака и давай их срочно ко мне.

Потом снова уселся на койку и, закурив, сказал:

— Отличные ребята, а в бою сразу видно, кто чего стоит.

— Значит, и здесь встречаются всякие? — спросил Цюпко.

— Как и везде. Да только бои здесь не учебные, правда, этого некоторые так и не успевают понять.— Он глубоко затянулся.— Меня ведь, как и любого другого офицера, до службы в Афганистане учили военному ремеслу в условиях, максимально приближенных к боевым. Я и здесь долго воспринимал все происходящее в учебном порядке — ребята мои падали под пулями, подрывались на минах, а я словно ждал, что они вот-вот встанут. Но однажды меня оглушила мысль: а ведь они никогда уже не поднимутся! — и что-то во мне повернулось и заныло, как осколок. Да я точно знаю, что мы все, «афганцы», останемся с такими осколками в груди. Если останемся живы. Там, в Союзе, об этом всякому не расскажешь, да и не поймут, раз не испытали.

Кашель заставил командира на несколько минут прерваться.

— Из нас Афганистан уже не выветрится, как та пыль, которой мы наглотались вдоволь,— продолжал он затем.— Война, считайте, заканчивается, свою задачу мы выполнили. В афганских горах погибли тысячи советских солдат. Надо, чтобы все узнали правду о мужестве и стойкости наших парней...

В это время открылась дверь, и вошли танкисты, как и положено, в черных куртках и шлемах. Невысокие, худощавые, лица остроносые, ребяческие, румянец во всю щеку, которой, как мне показалось, вряд ли касалось лезвие бритвы.

— Рядовой Василий Бордак,— кивнув на того, кто был чуть пониже, сказал ротный,— механик-водитель, сам из Белоруссии. Его танк трижды подрывался. Из экипажа не сдрейфил никто. Исправлять-то повреждения приходилось под огнем.

Старший лейтенант перевел взгляд на второго танкиста, но, как только я услышал, что старший сержант Юрий Живов родом из Крыма, я понял, что Цюпко не отпустит своего земляка. Так и получилось...

Солнце уже подступало к горным вершинам, когда мы выезжали из парка на танке Василия Бордака. Взяли с собой и третьего члена экипажа, заряжающего, рядового Курбана Валиева — танкистская «тройка» всегда и везде вместе. Тяжелая машина, преодолевая глубокие заводненные ямы, ползла по дороге в соседствующий с гарнизоном кишлак. На его фоне мы задумали сфотографировать наших танкистов, потому и торопились — солнце вот-вот сядет. Обычный журналистский ход. Но в спешке мы как-то подзабыли, что выезжаем не на учебные стрельбы и что здесь наивность дорого обходится.

Прислонившись к орудийной башне и держась за ствол пушки, я стоял на броне вместе с Курбаном Валиевым, вглядываясь в замкнутые дувалами дома кишлака, похожие на крепости, пустынные улицы. В глаза бросился черный остов сожженной грузовой машины, привалившийся к дувалу.

— Два дня назад на мине подорвалась и сгорела,— пояснил Курбан, а когда я удивился тому, что такое могло случиться в кишлаке рядом с гарнизоном, он спокойно обронил: — А что кишлак! Ночью кто-нибудь из жителей и поставил мину. Заработать решил или пригрозили. Знают, откажешься — семью вырежут. Народ бедный, к тому же глубоко религиозный...

Развернув танк на пригорке перед улицей, Бордак выбрался из люка, следом поднялся Живов.

— Ну как вид, подойдет для съемки?

— Лучше не придумаешь,— сказал я, стараясь скрыть охватившее вдруг меня беспокойство. Оглянулся — растянутой цепью к нам двигались десятка два афганцев. Впереди бежали мальчишки.

— Минуту назад на улице ведь ни души не было,— растерянно произнес Цюпко.— Откуда они взялись? Кто это?

В голову полезли услышанные от командира разведки дивизии истории о боевиках, скрывающихся среди местных жителей, распознать которых было не так-то просто. Иногда даже соседи ни о чем не подозревали — боевики совершали диверсии или убивали активистов народной власти под прикрытием темноты.

Афганцы подошли к нам не все, с десяток их остановились в нескольких шагах, и я заметил, как они настороженно наблюдали за нами. Из-под складок одежды выглядывали дула автоматов. Остальные окружили нас, о чем-то громко переговаривались и смеялись, дружески похлопывая танкистов по плечу и показывая на фотоаппарат в руках Миши Цюпко.

— А, сфотографироваться хотите,— сообразил он сразу.— Становитесь...

Мы принялись усердно щелкать фотоаппаратами, хотя на душе было довольно-таки неспокойно. Мы же уговорили ребят поехать в кишлак. Пока не поздно, надо смываться...

Афганцы, размахивая автоматами, еще долго зачем-то бежали за танком и отстали лишь на окраине кишлака.

Та напряженность, которая не отпускала меня эти полчаса — всего полчаса! — помогла в какой-то степени понять и состояние наших солдат: неопределенность страшит больше, нежели открытое столкновение с врагом. Тем более они хорошо знают, что «духи» пытаются самыми жестокими способами воспитать у населения ненависть к советским солдатам. Они даже женщин и детей заставляют зверствовать над захваченными нашими ребятами. Случай с недавно подбитым самолетом, о котором поведал нам в баграмском медсанбате единственный уцелевший радист Владимир Августович Жиловский, подтвердил это.

...Крепкого телосложения, черноволосый, с пышными усами, он лежал на больничной койке. Узнав, что мы журналисты, особой радости не выказал. Это и понятно. Рассказывать о погибших товарищах, когда сам остался в живых, пусть и чудом, тяжело.

— Мы прилетели в Баграм и должны были сразу же вернуться в Кабул, оттуда на санитаре предстояло отправиться в Джелалабад за ранеными. Командир наш от отдыха в Баграме отказался — раненые ждать не могли. Вообще-то он командовал эскадрильей, но частенько вылетал и сам. С баграмского аэродрома поднялись в четыре часа утра, почти перед рассветом. Взлетели, а на втором круге самолет вдруг сильно тряхнуло. Потом раздался взрыв в хвостовом отсеке, полыхнуло пламя. Командир приказал экипажу покинуть самолет, а сам все пытался выровнять начавшую падать машину. Хотя на это времени уже не было — высоту мы успели набрать небольшую. Как и положено по инструкции, первым прыгнул бортмеханик, за ним штурман... Я пошел четвертым. Падая, на какое-то мгновение увидел купола парашютов товарищей. По ним с земли уже стреляли трассирующими пулями. Через час меня нашла «вертушка»...

Что случилось с его командиром, Жиловский не знал, но нам было известно. На рассвете одна из поисковых групп обнаружила в «зеленке» его изуродованный труп.

В тот момент мне вспомнился инструктаж командира самолета, когда мы вылетали из Кабула в Баграм:

— Если подобьют, постарайтесь быстрее покинуть самолет. Но не думайте, что удачное приземление — это обязательно спасение...

Позже я узнал, что так же жестоко и безжалостно душманы обходятся и с афганцами. Что же это за люди?

Когда я спросил об этом подполковника Лиса, Святослав Николаевич, подумав, сказал:

— Бандит, он и есть бандит...

Оазис в пустыне

Баграмский медсанбат — полевой госпиталь, его одноэтажные деревянные корпуса раскинулись среди желтой холмистой равнины — пустой и пыльной. Он как оазис в пустыне, дающий страннику возможность укрыться от палящего солнца и утолить жажду. Здесь нередко возвращают к жизни почти безнадежных, потерявших 90 процентов крови людей.

— В Великую Отечественную,— говорит командир медсанбата подполковник медицинской службы Владимир Николаевич Феофанов,— такое было невозможно. Эти четверо, которые сейчас в реанимации, будут жить...

Наверное, работая в медсанбате, все же недостаточно быть просто хорошим врачом, надо обязательно представлять себе, что такое передовая, поле боя. Очевидно, поэтому все офицеры баграмского медсанбата по нескольку раз побывали в боевых операциях. И чтобы самим быстрее привыкнуть к грохоту разрывов снарядов и мин, вою осколков и в любой ситуации уже не растеряться, и чтобы больше ценить жизнь тех, кого в перестрелке настигнет пуля или осколок. А через этот медсанбат проходит более половины всех раненных в Афганистане.

— Несколько месяцев назад,— продолжает рассказывать Феофанов, когда мы идем по палатам,— с боевой операции к нам привезли 73 человека отравленных. «Духи» нередко используют снаряды с ядовитой химической начинкой, гранаты, начиненные шариками с ртутью. Их изготовляет западногерманская фирма «Аргос»...

Здесь, в медсанбате, глядя на этих двадцатилетних раненых, контуженых и обожженных, смотришь уже в обнаженное лицо войны. Мы переходили из палаты в палату и невольно чувствовали себя неловко перед теми, кто вопрошающе смотрел на нас с больничных коек. Я ловил себя на мысли, что теряюсь и не знаю, о чем и, главное, как с ними говорить. Многие из нас испытывали то же. Зато Янина находила для каждого раненого свои особые, как мне тогда казалось, слова. Но это было не так. Она говорила ребятам самые обычные фразы, да только в них звучало свойственное всегда русским женщинам неподдельное милосердие и сострадание. Ей верили сразу и отвечали взаимностью. Наталья Васильевна вручала отличившимся участникам боевых операций награды ЦК ВЛКСМ, и даже тяжелораненые, принимая их, пытались подняться, встать...

Ни домой, ни своим друзьям они не пишут ни о ранениях, ни о заслуженных наградах, ни словом не упоминают даже о том, что находятся в госпитале. Здесь не это для них самое главное. Я это понял, когда после какого-то вопроса Натальи Васильевны один из раненых приподнялся и молча достал из тумбочки банку с вареньем, присланную школьником из Симферополя. Он ее и не думал открыть, просто хранил, берег как память.

Но этим ребятам было известно и другое, то, как нередко солдаты, вернувшиеся из Афганистана, вместо понимания встречали глухую стену равнодушия. Знали не только из газет, больше по письмам своих бывших однополчан. В одном я прочитал такие строчки: «Решил пойти в военкомат, снова проситься в Афганистан. Может, и глупо, не знаю, но там я себя чувствовал нужным человеком».

Читать такое было стыдно.

Выходя из больничного корпуса, я слышу доносящиеся из палаты бренчание гитары и чей-то неуверенный басок: «Увидеть бы, как русский дождь идет, под ним как мокнут русские березы...»

У большой круглой беседки во дворе стоят парни в одинаковых синих пижамах и смотрят нам вслед. Среди них и девятнадцатилетний разведчик Сергей Копылков, с которым мы просидели в кабинете врача больше двух часов.

Трудно давался разговор. Сергей вроде бы и не отказывался рассказывать о своей службе, и в то же время дальше коротких его ответов на вопросы дело не шло. А ведь этот парень из подмосковного города Зарайска награжден двумя орденами Красной Звезды, отмечен нагрудным знаком «За самоотверженный и ратный труд в ТУРКВО», а сегодня от имени ЦК ВЛКСМ ему вручены наручные часы с надписью: «За мужество и героизм, проявленные при выполнении интернационального долга в Афганистане». Столько наград не имеет даже отец Сергея, полковник воздушно-десантных войск Анатолий Александрович Копылков, орденом Красной Звезды которого так гордится сын.

По рассказу Сергея я и попытался воссоздать один эпизод его военной службы, который можно было бы назвать

Тавахская петля

Перед восходом солнца, когда голые склоны гор туманились серой дымкой и темнеющая на дне ущелья дорога едва просматривалась, воздух содрогнулся от глухого уханья минометов. Первые мины разорвались чуть выше расположения заставы, дробя камень и осыпая осколками и пылью дозорных. В следующую минуту из землянки выскочили солдаты вместе с командиром взвода.

— Всем укрыться в окопах,— старший лейтенант Волков прыгнул в траншею к дозорным.— Откуда бьют?

— Почти с вершины горы правее выдвижного поста...

— На карте отметили? Передать координаты на КП батальона,— командир взвода и сам уже в бинокль засек минометные точки.— Фадеев, к пулемету...

Две мины с воем разорвались в нескольких метрах от окопов. В ответ ударил пулемет, но «духи» так же неожиданно прекратили обстрел, как и начали.

— Никого не задело? — окидывая взглядом бойцов, спросил Волков и облегченно вздохнул. Снял каску и смахнул с нее пыль. Солдаты начали вылезать из окопов.

— Фадеев,— позвал командир взвода пулеметчика.— Возьми Копылкова и сбегайте по-быстрому за водой...

Фадеев и Копылков были не только тезками. Первый родом из Владимира, второй из Подмосковья — здесь это почти что родня. Оба хорошо играли на гитаре, которую правдами и неправдами выпросили у ребят с соседнего поста. И немало усилий приложил к этому рядовой Сергей Хамзин. Ему не откажешь, песен знал много и пел хорошо. Три Сергея служили на заставе, три гитариста, три друга — осталось два. Хамзин погиб, когда БМП, на броне которого он ехал, наскочила на фугас, посмертно его наградили орденом Красной Звезды...

Родник находился метрах в пятидесяти от заставы. Вернувшись, Копылков и Фадеев поставили банки на кухне, и тут вошел командир взвода, сказал, что связи с батальоном нет — села батарея и надо срочно идти на соседний пост.

Спустя полчаса старший лейтенант Волков, рядовые Копылков и Брикин в бронежилетах и полном боевом снаряжении начали спускаться по склону к дороге. Застава их находилась на высоте где-то метров 700, а выдвижной пост на другой стороне ущелья Тавахская петля почти рядом с разрушенным высокогорным кишлаком. Солнце уже припекало довольно ощутимо, идти было тяжело. Один бронежилет весит 18 килограммов, да еще оружие и боеприпасы. И топать не по проселочной дороге, а карабкаться по каменистому склону, когда жаркий воздух и пыль иссушают, кажется, все нутро. Но главное — в любой момент можно ждать обстрела. Находиться под постоянным прицелом — чувство непередаваемое и ни с чем не сравнимое. Да только именно оно здесь и предопределяет все твое поведение, твои действия, заставляет выкладываться полностью.

Они пересекли дорогу и стали подниматься по тропе, которая, огибая каменные выступы, тянулась к нависшему над крутым склоном глиняному дувалу вокруг кладбища, устроенного рядом с кишлаком. И тут тишина лопнула от знакомого и уже довольно близкого уханья миномета, нарастающий визг мин заставил ребят разом прижаться к дувалу. Вдруг рвануло метрах в трехстах от ограды кладбища. Значит, их засекли.

— Надо возвращаться,— сказал Волков.

— А если на заставе раненые? — возразил Копылков.

— Верно,— согласился Олег Брикин.— Без связи «вертушки» не вызвать.

— Не будем терять времени,— и командир взвода быстро пошел вперед. Миномет бил, не умолкая.

Они добрались до конца дувала, оставалось преодолеть подъем и пройти метров 400 по открытому месту, когда взрывная волна ударила Копылкова в грудь. Оглушенный падением, некоторое время лежал неподвижно. В ушах звенело, пылью забило нос и рот. Придя в себя, приподнял голову, оглянулся и... по спине продрал озноб. В нескольких сантиметрах, почти на уровне глаз, блестела тонкая проволока — растяжка от мины. Копылков понял, что взрывом его отбросило на душманское минное поле.

Танкисты рядовой Василий Бордак и старший сержант Юрий Живов.

— Сергей, ты как, живой? — услышал он хриплый голос взводного. Старший лейтенант лежал в трех шагах от него.

— Осторожно,— крикнул Копылков,— на минное поле попали.

— Да знаю я,— поморщился Волков.— Плохо мне... в животе печет... Влипли мы с тобой, вряд ли выберемся...

— Где Брикин? — спросил Сергей, не сводя глаз с проволоки.

От звона в ушах он наполовину не расслышал того, что говорил командир взвода.

— С ним все нормально. На пост я его послал, за помощью.

«Выберемся,— упрямо повторял Копылков.— Судьбу испытывают до трех раз...»

В мае их взвод привезли на точку — совершенно голое место. Два часа работали, два — вели наблюдение, охраняя порученный участок дороги. Обед готовили на костре. В первую очередь стали рыть траншеи и сооружать вокруг будущей заставы скальное противоосколочное сооружение — толстую каменную ограду со щелями для ведения огня. Короче — СПС. Лом и кирка лишь отщипывали кусочки грунта, но углубиться требовалось на полтора метра. А поверх гимнастерок были надеты бронежилеты, и снимать их не разрешали. Хорошо, родник рядом, воды вдоволь. На другие заставы ее «вертушками» доставляют, как и все остальное. Тогда-то многие и зароптали — мол, для чего гробить себя, кому это нужно, достаточно вырыть окопы и на полметра.

— Кому нужно? — поднял голову Фадеев.— Да всем нам, чтобы могли вернуться домой. Для этого и траншеи необходимы по плечо, и бронежилеты...

Ночью в горах заметили огоньки. Взводу был дан приказ с наступлением темноты выйти на место предполагаемого скопления «духов» и уничтожить их. Как только начало смеркаться, пятнадцать бойцов след в след двинулись по тропе. Впереди шли сапер и два разведчика. Уже в полной темноте приблизились к кишлаку, бесшумно двинулись вдоль полуразрушенных домов. Но только взвод полностью втянулся в кишлак, с крыш и из развалин ударили пулеметы. Взводный приказал занять оборону. Копылков и Фадеев залегли у обломка дувала и открыли ответный огонь. То, что они попали в засаду, бойцы поняли, когда с окраины загрохотал гранатомет. Именно там находились кяризы — глубокие колодцы, объединенные одним подземным каналом. Это был настоящий тоннель, по которому даже проводили верблюдов, груженных оружием и боеприпасами. «Духи» внезапно появлялись из колодцев, обстреливали и уходили под землю. Уничтожить их было непросто, кяризы, бывало, тянулись на многие километры.

Сильный огонь заставил взвод начать отход. Пока работал пулемет Фадеева, Сергей в три прыжка достиг развалин на противоположной стороне улицы, залег и открыл огонь. Вскоре рядом оказался и Фадеев. Теперь короткими перебежками надо было выбираться за кишлак — и в горы. Они поднялись, но тупой удар в плечо снова опрокинул Копылкова на землю. Тут-то Фадеев и сказал:

— Ну, Серега, после того, как на заставе тебя ранило, второй раз, считай, «духи» отметили. Смотри, судьбу можно испытывать трижды, потом отвернется.

В шутку, конечно, сказал. Бой закончился неожиданно быстро. Вызванные по рации «вертушки» расстреляли засаду с воздуха. И ранение оказалось не таким уж и серьезным.

...«Пусть третий, лишь бы не последний»,— думал теперь Сергей, приподнимаясь и стараясь не задеть проволоку. И в этот момент засвистели, зацокали о сухую землю рядом с ним пули. Душманы вели прицельный огонь по хорошо видимым на открытой местности и неподвижно лежавшим бойцам.

Массированный огонь с поста заставил замолчать пулемет «духов». Оттуда уже бежали солдаты вместе со своим командиром прапорщиком Кутыкамбаевым. Копылков хотел было встать, но острая боль резанула по ногам, и он потерял сознание. Очнулся уже на плащ-палатке, на которой его несли. Потом на посту кто-то пытался напоить Сергея сладким чаем, но пить он не мог — кружилась голова, тошнило, да и боль была нестерпимой. Его ранило в обе ноги, Волкова — в живот...

Сергей Копылков среди раненых баграмского медсанбата.

Мы возвращались в Баграм. Я сидел на крышке люка бэтээра, упираясь ногой в ствол пулемета. Так надежней, дороги здесь ухабистые. О минах стараешься не думать, хотя, если не повезет, взрывной волной лишь сбросит на землю — в этом случае наверху больше шансов остаться в живых, чем находясь внутри бронированной машины.

По обеим сторонам дороги, на пустынных коричневатых землях — разбросанная покореженная военная техника: сожженные машины, разорванные на куски взрывом БМП. Вокруг кучи снарядных гильз, черные от дыма и пороховой копоти воронки. И в этом металлоломе войны копаются мальчишки. А дальше глиняные бугры разрушенных кишлаков, мертвые поля, над которыми в очень чистом и очень голубом небе висит ослепительное солнце. Здесь оно лишь резче подчеркивает страшные раны земли, ее боль. Ведь за каждой воронкой или разбитой машиной — жизни советских и афганских солдат.

Коран, начиненный взрывчаткой, предназначен для взрыва в мечети.

Побеседовать с танкистами нам долго не удавалось. Василий Бордак и Юрий Живов, наверное, думали, что про них вообще забыли. А у нас просто не было времени: то мы в музее части, то на встрече с представительницами кишлачных женсоветов, то на совещании командиров застав и постов, о котором узнали случайно, но не принять в нем участия, естественно, не могли...

Сегодня мы решили пригласить ребят к себе в модуль — попить чаю, поговорить...

— Как началась служба? — переспрашивает Бордак.— Да, наверное, как и везде. Сначала нас, молодых, распределили по экипажам. Я попал в экипаж, где командиром был старший лейтенант Юрий Каримбетов, заряжающим — рядовой Женя Червяков. Вот он меня и натаскивал применительно к местным условиям. А через две недели я уже участвовал в операции. Район здесь беспокойный, «зеленка» — лесополосы, заброшенные виноградники — на пятнадцать километров тянется. В любом месте можно ожидать засаду...

Из его рассказа мы и узнали, что такое

Чарикарская «зеленка»

Проводка колонн на заставы — дело для танкистов столь же обычное, сколь и опасное. Особенно в «зеленке». Но рация пока помалкивает. Это хорошо: значит, разведчики, прочесывающие виноградники и кишлаки по пути следования колонны, не встретили ничего подозрительного. Первым в колонне, как всегда, двигается танк с «тралом» — давит катками, прощупывает грунт на дороге. Из-за этого и колонна идет медленно. Из гарнизона выехали в четыре часа утра, сейчас уже середина дня, а они и до второго поста не добрались. Правда, по такой дороге и захотел бы, не разогнался — сплошные выбоины и ухабы.

— Ты чего такой кислый? — старший лейтенант Каримбетов покосился на водителя.

— Он не кислый, он сосредоточенный,— хохотнул сзади Червяков.

— Да не в этом дело,— не отрывая глаз от дороги, сказал Василий.— Зампотех-то новую гусеницу так и не дал. Два раза ходил к нему, упрашивал...

— Почему не дал? — удивился командир, прекрасно зная, что гусеницы у танка старые уже, изношенные.

В ответ Бордак лишь досадливо передернул плечами и буркнул:

— Сказал, что ни к чему — и так, мол, подорвусь. Он всегда так шутит. Да только шутки шутками, а я знаю, что в этот раз...

— Ну, хватит, Василий,— недовольно прервал его Каримбетов.— Я уже слышал. Мнительный ты, рядовой Бордак.

— А может, у него интуиция,— с серьезным видом произнес Червяков.

Василий помрачнел и вздохнул. В самом деле, странно все как-то складывалось у него. И в боевых операциях участвовал, и колонны сопровождал не раз, но лишь дважды вот так неспокойно и тоскливо бывало на душе, и оба раза случались подрывы, выходили из строя первый и второй катки левой гусеницы. Как тут не поверить в интуицию? И сейчас опять ожидание неминуемого просто разъедало душу. Правда, не так подрыв страшил — тут уж повезет не повезет. А если «духи» начнут обстреливать гранатами с химической начинкой, дело плохо. Василий на всю жизнь запомнил, как однажды, отбив нападение душманской засады, колонна двинулась дальше, и вдруг ни с того ни с сего начали падать люди. Сначала свалился на землю разведчик, сидевший на броне его танка, потом стали падать другие, а тут их командир потерял сознание. Да и сам Бордак уже с трудом управлял тяжелым танком — его тошнило, кружилась голова, все вокруг заволокло туманом. Тогда операцию отменили — вся рота оказалась отравленной: разведчики на месте засады обнаружили снарядную гильзу с клеймом, показывающим ее химическое содержимое.

Василий вздохнул, рывком сдвинул на затылок шлем и вытер потный лоб. Слева на фоне прозрачной голубизны неба причудливой паутиной возник небольшой лесок и рядом с ним развалины кишлака. Впереди все так же ожесточенно скреб полотно дороги «тральщик», хотя Бордак хорошо знал, что английские, американские, китайские мины он еще мог «выбрать», но часто встречались и другие: неизвлекаемые, не подлежащие разминированию бельгийские мины, или транспортные итальянские, которые настраиваются на определенный вес. Первые машины колонны своей тяжестью как бы «накачивают» такую мину, и она взрывается под идущими следом. Инструкторы у душманов опытные, ничего не скажешь...

Бесформенные развалины кишлака медленно приближались. У леска дорога резко сворачивала влево, и Василий потянул рычаг на себя — танк, работая правой гусеницей, тяжело развернулся и пополз дальше. И тут его резко подбросило, раздался оглушительный взрыв. В ушах зазвенело, и Бордак почти неосознанно дернул рычаг — танк замер. В тот же момент из кишлака ударили гранатометы и пулеметы.

— Я — ноль тридцать первый. У меня подрыв левой гусеницы, дальше идти не могу,— передал Каримбетов по рации.

Василий откинул крышку люка, выполз на броню и с нее скатился на землю, больно ударившись локтем о трак разорванной гусеницы, конец которой свисал с поврежденных катков.

— Давай запасные траки,— спрыгивая с танка вслед за Червяковым, крикнул старший лейтенант.— Нас пока прикроют...

Танки и бэтээры уже вели прицельный огонь по развалинам. Не обращая внимания на свист и цоканье пуль о броню, Бордак выбрасывал на землю запасные траки, тяжелые катки помог вытянуть Червяков. От соседнего танка на помощь бежал механик-водитель Володя Гриневич. Вместе с ним Василий и принялся сбивать траками с катков гусеницу, чтобы расстелить ее на земле.

Старший лейтенант, увидев в кустах разведчиков Ожнакина и Вознюка, крикнул, чтоб помогли. Бордак и Гриневич в это время уже набивали траки, наращивая гусеницу. Оставалось натянуть ее на катки. У ребят взмокли гимнастерки под бронежилетами, лица лоснились от масла и пота.

Меж тем перестрелка все усиливалась, от грохота разрывов и уханья пушек, автоматного стрекотанья голова у Василия гудела.

— Готово, командир,— прохрипел он, не услышав собственного голоса.

— Спасибо за помощь,— кивнул разведчикам и Володе Гриневичу старший лейтенант и скомандовал: — По местам...

Когда колонна, отстреливаясь, двинулась дальше, огонь душманов заметно ослаб, а потом вскоре и прекратился вовсе. Сбросив каску, Каримбетов вытер ветошью мокрый лоб и тут заметил, что Бордак улыбается.

— Ты чего, Василий? — затревожился командир.— Тебя не контузило, случаем?

— Нет, все нормально. Обошлось вот, и на душе как-то легче стало. Хуже всего ждать, зная, что...

— Опять? — разозлился Каримбетов.— Черт бы тебя побрал с твоей интуицией...

Опасная тишина

Пики Пагманского хребта, окружавшие долину, были съедены утренним туманом. Сквозь дымку едва пробивались размытые лучи солнца. Пока оно не взошло, от холода будет пробирать дрожь, днем наверняка придется страдать от жары. Зато по утрам дышится очень легко.

Просыпались мы рано и, естественно, одними из первых приходили в столовую. Подполковник Лис встречал нас неизменным вопросом:

— Как спалось?

Помню, в первый день Цюпко сказал ему:

— Сколько говорили нам о душманах, обстрелах, а прилетели — тишина, как в деревне, только собаки не лают. В комнате кондиционер, телевизор... Мы-то думали, что придется жить если не в землянках, то в палатках...

Это впечатление продержалось до вечера, который здесь накрывает землю черным шатром почти сразу же после захода солнца. Едва мы вышли из столовой, загрохотало так, что все невольно отшатнулись к стене. В ту же секунду черное небо прочертили багровые полосы.

— Ракетная установка бьет,— услышали мы голос подполковника Лиса.

С десяток ракет, одна за другой, ревущим смерчем пронеслись над нами.

— Разведкой обнаружен караван душманов,— пояснил Святослав Николаевич.— Передали координаты, вот теперь уничтожают... Но все-таки главная наша задача — охрана дорог и объектов, предотвращение их минирования. Вот поедем на заставы, сами все увидите...

Однако сегодня Святослав Николаевич вместо традиционного вопроса «Как спалось?» лишь кивнул нам, и мы поняли, что он чем-то озабочен. Правда, тут же все и выяснилось. Лосото категорически отказалась поехать на заставы, а Янина, естественно, не могла оставить ее одну. Решено было отправляться без них.

— Но с условием,— строго предупредил подполковник,— на броню не садиться. Это приказ. Поедете в бронетранспортерах...

Сейчас, вспоминая поездку на заставы, я убежден, что, не будь ее, мы не поняли бы многого. Единственное неудобство — приходилось обозревать окрестности через смотровые щели бэтээра. Правда, старший прапорщик Борис Фарион, дивизионный фотограф, посоветовал высунуться из люка, что я и по пути делал, но долго на холодном ветру не проторчишь. Борис предупредил меня, что в Чарикаре, центре провинции Парван, мы на несколько минут остановимся. Но когда бронетранспортер замер на обочине дороги и мы вылезли погреться на солнышке, подполковник Лис приказал от машин не отходить. Я увидел, что и разведчики, сидевшие на броне второго бронетранспортера, остались на своих местах. Они не спускали глаз с ближайших домов и настороженно провожали взглядами прохожих, мчащиеся по шоссе автомашины с афганцами. Оружие у них было в полной боевой готовности. То, что это ребята боевые, я знал. Например, у старшего сержанта Николая Бутаева и сержанта Андрея Дронова уже по две медали «За отвагу». Да и остальные — рядовые Леонид Медяник и Гаяс Имамов — тоже успели отличиться. Два месяца назад их взвод вместе с разведротой послали на выручку товарищей, оказавшихся в окружении душманов в районе кишлака Паджа. Они скрытно подобрались и атаковали «духов» с тыла. Бой был коротким, а разведчики, попавшие в окружение, не потеряли ни одного человека...

Но сейчас-то к чему такие предосторожности? Чего они опасаются?

Заметив, что с бронетранспортера спрыгнул лейтенант Андрей Кундыреич, командир батальонной разведки, я решил его расспросить.

Лейтенант показал кишлаки у подножия гор, к которым окраинные дома Чарикара примыкали почти вплотную, и сказал, что они до сих пор под контролем душманов. Обстановка сложная, и движение на шоссе лишь до шести часов вечера, хотя опасность обстрела постоянная, да и снайперы орудуют. А они не промахиваются. После трех часов дня ходить в одиночку уже опасно. Потому и вдоль дороги по обочинам стоят на дежурстве танки, с наступлением темноты их снимают. Всегда в боевой готовности и наши заставы.

Честно говоря, во все это верилось как-то с трудом. Город жил вроде обычной мирной жизнью, мимо шли сплошным потоком машины с грузами, проходили переполненные автобусы, мелкой трусцой семенили ишаки, навьюченные поклажей, с восседавшими на них улыбающимися афганцами. Чалма, борода — они все казались мне на одно лицо, одинаковыми, так же, как и женщины в паранджах.

Однако на заставах знают, что в любой момент с гор и кишлаков может ударить пулемет или полетят гранаты, а то и «стингеры»... Об этом мне рассказывали командир заставы старший лейтенант Виктор Миронов и сержант Алибек Алимирзоев, который вместе с младшим сержантом Кястутисом Милашаускасом, рядовыми Михаилом Юркиным, Убайдулой Турсуновым и Улугбеком Шукуровым несут сторожевую службу в горах хребта Зингар. И командир заставы в кишлаке Калахель старший лейтенант Владимир Тарасенков...

Вместе с командиром одной из застав старшим лейтенантом Евгением Пановым и зампотехом батальона майором Вячеславом Андриановым по крутой и шаткой лестнице мы поднялись на наблюдательную вышку. Здесь был оборудован КП батальона. На небольшом столике стояла рация, над ней висела карта. В стенах узкие щели для полного обзора местности закрывались ставнями и были похожи на бойницы. Отсюда хорошо просматривался кишлак Тутумдарайи Улиа, виднелся мост Гурбанд. Через него проходило шоссе Кабул — Хайратон, вдоль которого тянулись две нитки трубопровода — объект постоянных диверсий.

Слушал я рассказ командиров, и невольно возникала мысль, что заставы только и делают, что воюют.

— Да нет,— возразил майор Андрианов,— просто вы попали в такой период...

Потом добавил, что жизнь у них обычная — копаются в земле, укрепляются. Все идет, мол, своим чередом. В мае вот, незадолго до Дня Победы, на соседней заставе расширяли и углубляли хранилище для снарядов. Сержант Гармаш, командир танка, орудовал ломом, когда тот вдруг провалился в пустоту. Тогда и обнаружили проход, который вывел к шахте около двадцати метров глубиной. От нее начинались кяризы, тянувшиеся через весь кишлак. Как потом выяснилось, душманы на протяжении долгого времени вели подкоп, чтобы к 9 мая взорвать боеприпасы и уничтожить заставу.

Неизвестность держит солдат в постоянном напряжении. Даже тогда, когда ласково светит солнце, идут колонны автомашин и неторопливо бредут по своим делам местные жители. То, что наблюдали по дороге и мы. Майор Андрианов именно в такой день оставался на заставе за командира батальона. Солнце уже миновало зенит, солдаты ждали обеда, когда со склонов гор и из кишлака почти одновременно были обстреляны все заставы и посты. С наблюдательной вышки Андрианов видел, как на мосту Гурбанд, по которому в это время шли машины, вспыхнуло пламя. Понял — выстрелом из гранатомета поврежден трубопровод. Один из танков охранения оказался в огне. Особенно тяжелое положение создалось у соседей, где командиром заставы был старший лейтенант Борис Семенихин. Там прямым попаданием из гранатомета подбили танк, командир экипажа младший сержант Лысенко и рядовой Ромадин были тяжело ранены. Однако они продолжали вести бой. Андрианов приказал командирам застав усилить ответный огонь. По рации вызвал артиллерию и передал координаты огневых точек «духов». Все четыре часа, пока шла перестрелка, Андрианов корректировал огонь артиллерии.

За успешное руководство боем он был награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. Лысенко и Ромадин — медалями «За боевые заслуги», Иван Барчук, который сумел вывести танк из огня,— медалью «За отвагу»...

Они верят

В тесном чреве бронетранспортера, заполненном прогорклым запахом солярки, масла и разогретого железа, тускло светит лампочка. Она покачивается вместе с нами, когда БТР преодолевает рытвины или натыкается на крупные камни. Ногами я прижимаю к борту автомат, прицельная планка его при встряске больно впивается в колено. За броней — черная стена ночи, и порой кажется, что тяжелая машина без единой щели в железе ревет и качается на одном месте. Тесно прижавшись друг к другу на узких сиденьях, мы молча едем той же дорогой на аэродром. Каждый из нас, наверное, чувствовал, что возвращаемся мы в Кабул не такими, какими прилетели в Баграм.

Реванув двигателем, бронетранспортер остановился.

— Все, приехали.

Водитель-механик, открыв люк над головой, одним рывком исчезает в его черном проеме. Я снимаю зажимы нижней части бокового люка, и он падает на вытянутый трос. Верхнюю крышку снаружи помог откинуть водитель. Мы выбираемся на свежий воздух, в темноту, насыщенную рокотом невидимых самолетов. Подошли остальные, и все двинулись вперед. С нами молча шагает и

подполковник Лис. Сегодняшний вечер он провел у нас, все интересовался, удалось ли нам собрать нужный материал...

— Вы должны написать о наших ребятах,— повторяет Святослав Николаевич.— Они не дают контрреволюционным силам с помощью заокеанских доброжелателей разорвать страну на части. Погибших здесь солдат не должна коснуться тень забвения...

Мы приближаемся к слабо посверкивающим огням, догадываясь, что это и есть наш Ан-26. Вот уже стали различимы черные фигуры летчиков. Командир экипажа скороговоркой произносит:

— Оружие разрядить, поставить на предохранители. Заходить по одному.

Все это нам уже знакомо, и оружие наше в должном порядке. Поднимаюсь в салон с сиденьями вдоль бортов вслед за Михаилом Цюпко. Один из летчиков помогает мне надеть парашют и говорит:

— Садитесь поплотнее...

Свет гаснет. Вспыхивает тусклая синяя лампочка над кабиной. Самолет рывком берет с места, наполняя салон ревом двигателей. Но вот гул моторов становится тоньше, ровнее, и синяя лампочка гаснет. Нас окутывает полный мрак. Я знаю, что самолет летит без единого наружного огонька. Через сорок минут мы будем в Кабуле.

Откуда-то издалека пробивается ко мне сумятица голосов. Резко и настойчиво врывается будоражащими аккордами гитара. Ребята поют вдогонку, словно боясь, что я забуду слова песни, невидимой нитью соединившие их со мной:

Опять тревога!

Опять мы ночью вступаем в бой.

Когда же дембель,

Я мать увижу и дом родной?

Когда забуду, как полыхают

В огне дома?

Здесь в нас стреляют,

Здесь, как и прежде, идет война...

И я снова вижу заставы на дорогах и сторожевые посты по склонам ущелий, багровые отсветы скатившегося за вершины гор солнца и солдат в тяжелых бронежилетах, касках. Вот сидит на краю окопа с гитарой сосредоточенный Сергей Хамзин, ему подпевают товарищи, а вместе с ними поют рядовые Вадим Бесшабашных и Дмитрий Мещеряков, сержант Юрий Воронцов и старший лейтенант Владимир Белоусов, прапорщик Виктор Лещеок и подполковник Александр Абрамов, капитан Михаил Ефремов и лейтенант Юрий Бойко, сержант Валерий Ромашко и лейтенант Сергей Иваненко, капитан Сергей Анисько и прапорщик Ислам Джентамиров, и тысячи других, имена которых мне неизвестны,— уже сложивших головы и живых, ненавидящих войну и мужественно сражающихся в Афганистане. Здесь говорят, что память жива, пока не рассыпался в прах камень. Но горы молчат. Поэтому мы обязаны знать и говорить об этой войне. Память не уходит в запас.

Кабул — Баграм

Александр Глазунов, наш спец. корр.

Ключевые слова: война в Афганистане
Просмотров: 8405