Там сад и дом видений полны...

01 апреля 1988 года, 00:00

Фото автора

В этот дом нельзя войти без улыбки. Просто невозможно. Потому что метров за двадцать до крыльца (сказала бы — у калитки, да ни забора, ни калитки у Ионушасов нет) встречает вас веселый гармонист: нога в притопе, голова с рассыпавшимися прядями чуть склонена к плечу, гармонь развернута так, что явственно слышен плясовой ритм, а широкая озорная улыбка на его лице невольно вызывает ответную.

Дерево потемнело и потрескалось, никто не холит и не бережет эту скульптуру, она стоит под открытым небом там, где предназначено ей мастером — на подходе к дому, на краешке тропы. Так стоит хозяин, поджидая гостей. Так с незапамятных времен стояли по всей Литве придорожные кресты и часовенки с деревянными фигурками святых, обещая путникам близкое жилье, прохладный источник и надежду на отдых...

 Басовито залаяла, бренча цепью, лохматая собачонка — из тех, что держат на привязи лишь для того, чтобы не гоняли по двору кур. Мелькнула в окне тень, и на крыльцо вышла хозяйка, приветливо улыбаясь незваным гостям.

— Регина,— протянула она твердую ладошку и, словно извиняясь, добавила: — А муж в поле еще, сено убирает. Да вы проходите, он скоро будет.

После долгих дождей дни пошли, наконец, теплые, солнечные, и уходить со двора не хотелось. Мы расположились возле круглого самодельного бассейна размером разве что с большой таз. По шлангу, протянутому от недалекого родника, текла сюда холодная вкусная вода. Из бассейна, топорща деревянные колючки плавников, высовывалась толстощекая рыба, а с «берега» задумчиво глядел на нее каменный человечек — то ли рыбак, то ли философ.

Между деревьями, вольно растущими у дома, смутно проглядывали деревянные фигурки: казалось, они шевелятся, но это играла зыбкая тень от листьев...

Поставив перед нами кувшин молока и миску с клубникой, Регина вздохнула:

— Юстинас в совхозе уже не работает, на пенсию вышел. Думали, времени свободного больше будет. Но и свое хозяйство заботы требует...

Она оглядела двор, где все говорило о том, что мы приехали не вовремя. В доме полным ходом шел ремонт, но погода погнала хозяина на сенокос, и дело остановилось.

— Ничего, ничего,— заторопилась Регина, заметив наше смущение.— Свои руки, свое время — успеем до осени.

Где-то в отдалении послышался гул трактора, и вскоре во двор въехал «колесник» с прицепом, загруженным сеном. Двое мужчин («Сын»,— кивнула на младшего Регина) легко спрыгнули на землю, махнули трактористу и неторопливо направились к нам.

— Умойтесь сначала,— крикнула Регина,— потом здороваться будете...

 Отец с сыном послушно повернули к шлангу. Отфыркиваясь под сильной струей, Юстинас говорил скорее для нас, чем для жены:

— Ты погляди, какое сено, мать. Пахнет-то, а? Никак твой Патримпас (Бог урожая и растений у древних литовцев.) постарался... В благодарность за то, что в музее теперь стоит.

Он хохотнул, заслужив неодобрительный взгляд жены.

— Поменьше бы в доме чертей, побольше бы достатка было,— не осталась в долгу Регина.

— Ну, это ты брось,— возмутился Юстинас.— Мои черти рядом с твоими — сущие ангелы...

Так началось наше знакомство с Ионушасами, известными в Литве народными мастерами деревянной скульптуры, жителями деревни Годеляй, а точнее — небольшого хутора в Плунгеском районе.

Мы ехали к ним, чтобы посмотреть чертей и разбойников, с которыми познакомились заочно, по фотографиям, еще в Вильнюсе. Что-то подкупающе лукавое было в этих ярких масках, словно каждая исподтишка подмигивала нам: не так страшен черт, как его малюют. Что-то знакомое, реальное угадывалось за этими огромными носами, зубами, рогами...

Мы ехали к чертям и разбойникам, а попали в мир деревянных созданий, где герои литовского фольклора соседствовали с литературными и житейскими персонажами. Многие скульптуры Ионушасов чинно стоят в музеях, а оставшиеся живут здесь, на хуторе, вместе с людьми: иные в саду, иные в комнатах. Висит на стене солонка, от одного взгляда на которую сводит скулы — так выразительна гримаса бедняги, глотнувшего пересоленной пищи. Рядом — спичечница. Корчится над пламенем человек, словно предупреждая: осторожно с огнем! А по двору скачет на деревянном драконе маленький Андрюкас, младший внук Ионушасов, не догадываясь, что дедушку давно просят продать эту «игрушку». Зимой дракон стоит в доме, держит на спине горшок с комнатными цветами — свыклись с ним, как свыкаются с кошкой, собакой.

Но самое интересное скрывается за дверями сарая. Стоя на верхней ступеньке скрипучей лестницы, Юстинас наугад вытаскивает из темноты то, что попадает под руку, и подает нам с короткими комментариями: «Это мое... Это тоже... Это Регинино...»

Мы выносим скульптуры во двор и без всякой системы расставляем их на зеленой траве. Маски развешиваем на жердях, которые наспех перекинули между деревьями. Хочется вытащить на свет божий все содержимое сарая, но там работ — мы уже подглядели — на хороший выставочный зал.

Останавливаемся, когда Юстинасу надоедает возиться в потемках. Он спускается к нам и критически оглядывает экспозицию. Случайный подбор работ оказался на редкость удачным: в нем непроизвольно отразилось движение народной скульптуры от традиционных форм и сюжетов к современным.

— Ну, как? — окликает жену Юстинас.— Получилась выставка?

Регина пожимает плечами.

Юстинас с шутливым полупоклоном поворачивается в нашу сторону и, копируя интонации музейного экскурсовода, произносит:

— Итак, перед вами четвертая персональная выставка Ионушасов...

Литовская народная скульптура — явление в некотором роде уникальное. Поразительно в ней то, что она целиком основана на христианской иконографии и вплоть до XX века хранила верность религиозным сюжетам, не оставив нам ни бытовых, ни жанровых сцен, ни анималистических образов. Для народного искусства, которое всегда тяготело к фольклору и быту и никогда не было чисто религиозным, это само по себе необычно. Для Литвы же, которая приняла христианство последней из европейских стран и обладала к тому времени богатой самобытной культурой, это необычно вдвойне.

Странную приверженность крестьянских резчиков только религиозным сюжетам долгое время объясняли тем, что сама деревянная скульптура как вид искусства пришла в Литву вместе с христианством — на стыке XIV—XV веков. Однако находки археологов, обнаруживших, в частности, недалеко от Паланги двухметровую деревянную фигуру, в которой ученые опознали древнее языческое изваяние, поколебали эту точку зрения. По всей вероятности, деревянная скульптура существовала в Литве с незапамятных времен, но отыскать ее следы крайне трудно: дерево больше подвержено разрушению, чем камень или металл. К тому же введение христианства, как известно, сопровождалось яростным и последовательным уничтожением предметов языческого культа.

Казалось бы, церковь должна была всячески поощрять завидную «набожность» вчерашних язычников. Однако на головы крестьянских резчиков то и дело обрушивались гонения. В послании, обнародованном в 1752 году, жемайтийский епископ Тишкявичюс возмущался: «По Жемайтии (северо-западная часть Литвы, где деревянная скульптура получила наибольшее распространение.— Т. Я.)... ходят никуда не годные скульпторы, а вернее, изготовители изображений святых... по своему виду и жестам ничего общего не имеющих с какой-либо святой традицией...» И призывал местных священников уничтожать изображения.

Чем так не угодили католической церкви крестьянские мастера? А тем, что в их работах не было той отвлеченной святости, что отличала церковную скульптуру. Даже беглого взгляда на богов и святых, сошедших с крестьянского верстака, достаточно, чтобы понять, что религиозный сюжет был для мастера лишь канвой, на которую он накладывал свои мысли и чувства. Деревянные распятия являли людям не благостный лик всепрощающего божества, а гибнущего в муках человека. Богоматерь страдала так, как страдает каждая мать, потерявшая сына. Горе ее было таким земным и понятным, что крестьянские скульпторы порой бесхитростно вкладывали ей в руки платок и рисовали на щеках крупные слезы.

Не нравилось, вероятно, церкви и пристрастное отношение крестьянских скульпторов к католическим святым. Здравый смысл народа решительно поделил их на «полезных» и «бесполезных» — тех, что прославились лишь деяниями во славу церкви, и столь же решительно отдал предпочтение первым. Излюбленным и, пожалуй, наиболее распространенным сюжетом в работах крестьянских резчиков стал святой Юргис (Георгий Победоносец), поражающий дракона: народ, замученный набегами крестоносцев, видел в нем своего защитника. Много дошло до нас и скульптурных изображений святого Изидорюса, покровителя пахарей и сеятелей. Возможно, в нем узнавали крестьяне языческого Патримпаса (отголоски пантеизма слышны, кстати, в самом названии деревянных фигурок святых: литовское «девукай» буквально переводится на русский как «божки»).

Как часто бывает, гонения, которым подвергались крестьянские резчики, сослужили хорошую службу деревянной скульптуре. Народные мастера прошлого, поставленные в жесткие рамки, которые вынуждали их строго следовать признанным церковью образцам в изображении святых, научились минимальными средствами добиваться максимальной выразительности своих работ. И это умение во всей своей полноте передалось современной литовской скульптуре.

— Недавно недалеко от нас, вон там,— Регина кивает куда-то за дорогу,— археологи раскопали древнее захоронение. Нашли много украшений. Мы с Юстинасом ходили смотреть, интересно было. И, знаете, я все время думала об этих людях. В огороде ли копаюсь, обед варю, стираю — все думаю: какими они были? И как странно: они ходили по этим полям, видели те же холмы, пили, наверное, воду из нашего родника... А потом археологи отдали нам кусок дуба, который пролежал в земле невесть сколько лет. Может, дуб этот рос, когда еще живы были те люди? — Она вопросительно поднимает глаза и, вздохнув, сама себе отвечает: — Да нет, вряд ли... Но все равно он очень старый, и цвет у него такой... древний, пыльный... Я как взяла его в руки, так будто сразу увидела, какими они были — предки Годеляй...

Словно из толщи веков проступают из дерева две фигуры: мужчина и женщина. Они вглядываются в нас из далекого далека, как мы вглядываемся в прошлое. «Кто вы?» — вопрошают их строгие лица. «Какие вы?» И что-то неуловимое протягивается между нами.

Рассказы Юстинаса и Регины о своих скульптурах порой перерастают в притчи. Мы разглядываем многофигурную композицию из черного мореного дуба, а Юстинас с удовольствием вспоминает:

— Вы не поверите, но это была просто коряга. Ее мелиораторы где-то выкопали и нам принесли. Вот тут, сзади, у нее сук торчал. Словно ведьма, которая чего-то испугалась и со всех ног удирает. Я стал думать: от кого она удирает, чего боится? И понял: от Юлии Жемайте, нашей писательницы, знаете такую? — Мы кивнули, но он решил все же объяснить: — Она про крестьян писала, про простых людей, а над помещиками и ксендзами смеялась. И никакой нечистой силы не признавала, считала, что все беды человека — от человека...

Чувствуется, что Юстинасу самому нравится эта работа, и она действительно хороша. Женщина, по-крестьянски повязанная платком, сидит над книгой, а вокруг нее черными вихрями бушует неспокойное время. Вихри швыряют, пытаются сбить с ног ее героев, но им это не удается. Лишь нечистая сила улепетывает сломя голову.

Все в окрестностях знают, что Ионушасы занимаются деревянной скульптурой. И поскольку дело это в Литве уважаемое, а здесь, в Жемайтии,— особенно, люди тащат им с полей и из леса разные коряги. Но хотя глаз на дерево у жемайтийцев острый, далеко не каждая их находка годится в работу. А уж такой мореный дуб, что попался мелиораторам, и вообще редкость.

Лесники не забывают сообщить Регине и Юстинасу, когда и где начнется рубка леса. И уж тут — дела не дела! — Ионушасы бегут на делянку, спешат попасть туда раньше лесорубов, чтобы облюбовать для себя деревья. Ищут липу и дуб. Липа мягкая, легко поддается ножу, из нее хорошо делать мелкую скульптуру, маски. С дубом работать тяжело, он не одну мозоль на руках оставит, но зато красив и прочен. Вся монументальная скульптура делается только из него.

— Летнее дерево для работы не годится,— неторопливо рассказывает Юстинас.— В нем сок бродит: как ни суши, скульптура все равно рассохнется, потрескается. Рубить надо зимой, лучше всего ясным морозным днем, когда топор звенит. Одеваемся с Региной потеплее, берем санки большие — ив путь...

— Что, вот так, вдвоем, и ходите? — удивляемся мы, зная, что обоим Ионушасам уже за шестьдесят.

— Никто ведь не неволит,— смеется Регина.

...Долгие зимние вечера располагают к размышлениям и неторопливой работе. Юстинас и Регина усаживаются каждый в свой угол, каждый — со своим ножом и куском дерева. Потрескивает огонь в плите, вкусно пахнет деревянной стружкой. И кажется, нет большей радости, чем сидеть вот так, вдвоем, лишь изредка переговариваясь, и пальцами, глазами, сердцем ощущать, как все реальнее и зримей становятся под твоими руками смутные образы.

Ионушасы интересны тем, что пытаются освоить — и большей частью удачно — самые различные способы резьбы и скульптурные формы. Посмотришь на иные их работы, и кажется, что сделаны они разными мастерами. Но больше всего, на мой взгляд, они интересны своей скульптурой, выполненной в традиционном стиле. Теперь мало кто так работает: подчеркнутая статичность форм, свойственная резчикам прошлого, кажется уже архаичной. Кроме того, современные мастера почти не красят свои работы, считая, что фактура дерева выразительна сама по себе. Но традиционная крестьянская скульптура была полихромной. Красили ее, чтобы усилить выразительность образа и чтобы уберечь от порчи: ведь стояла она под открытым небом, в придорожных часовенках. Теперь вся скульптура, кроме монументальной, живет под крышами домов и музеев. Но Ионушасы доказывают, что полихромия уместна и сегодня.

— В детстве мы не видели другой скульптуры, кроме той, что стояла в домах родителей и соседей. Это были фигурки святых, всегда яркие, раскрашенные. Мы привыкли к такой скульптуре, по ней учились резьбе, так, Юстинас? — Регина поворачивается к мужу за поддержкой.— Мы ее полюбили. Цвет — он ведь тоже что-то говорит, верно? Моим «Предкам Годеляй» цвет не нужен, «Юлии Жемайте» Юстинаса — тоже. А другой раз просто знаешь: надо красить...

Как и в работах старых мастеров, цвет у Ионушасов часто оттеняет, подчеркивает глубину страдания их персонажей. Вот «Семья» Юстиниса: женщина, обхватив руками детей, с отчаянием смотрит вдаль. «Муж ушел на войну, как теперь жить одной, с ребятишками?» — комментирует Юстинас. Веселые краски в одежде матери и детей, этот радостный цветовой фон — как последние следы спокойной и счастливой жизни.

Однако новые сюжеты, которых не знали крестьянские резчики прошлого, изменили и смысловую роль цвета. Регина красит свои деревянные цветы, от которых зимой в комнатах по-летнему тепло и ярко, и забавных гномов, что внукам милее всяких игрушек. Юстинас — жанровые и сатирические работы. Кажется, немыслима без цвета его злая сатира, беспощадно высмеивающая и пьяниц, и черта-искусителя.

Ну, если уж мы помянули черта, то пора уделить внимание и ему. В крестьянской деревянной скульптуре черт был единственным жанровым персонажем и своего рода противовесом громадному сонму католических святых. Если во всем христианском мире суеверные люди боялись лишний раз произнести его имя, то литовцы, случалось, даже помещали его изображения в своих домах, что совершенно немыслимо для верующих. Крестьянские скульпторы наделяли черта всеми человеческими недостатками, зачастую вполне понятными и простительными. Этот образ давал выход народному юмору и шутке, а позднее заиграл и сатирическими красками. Не случайно он благополучно дожил до сегодняшнего дня.

— Не каждый черт — черт,— философски замечает Юстинас.— Раньше в масках, что делали к масленице, люди узнавали в черте и злого барина, и скрягу-купца, и соседа-пьяницу... Наши с Региной черти безобиднее, но и на меня как-то один совхозный работник рассердился — узнал себя... Странно,— пожал плечами Юстинас и невинно покосился на жену,— мы ведь портретов не делаем...

Маски у Ионушасов не лежат без дела. Они все с тесемочками, резиночками — чтобы можно было надеть на голову. Раз в год, когда празднуют проводы зимы, они покидают сарай. Бывает, не все домой возвращаются. «Да чего жалеть,— смеется Юстинас,— нравятся, значит, людям...»

Разные черти живут у Ионушасов: и свирепые, и шкодливые, и грустные. И за каждым — своя философия, своя маленькая, но важная житейская мораль. В одной из комнат над плитой прямо по стене написана Юстинасом картина. От самых конфорок поднимаются вверх языки адского пламени, в которых, кривляясь, скачут черти. А над ними, чем-то очень похожий на повара, склонился господь бог, собираясь швырнуть в огонь белого ангела. Юстинас, хитро прищурясь, объясняет: «Черти тоже были белыми ангелами, пока не попали в ад». Иначе говоря, легко быть праведником, если жизнь позволяет...

Какое-то детское нетерпение есть в обоих Ионушасах, какая-то удивительная потребность «объять необъятное». Живут ведь, по нынешним временам, достаточно уединенно, душой, делом, домом к своей земле привязаны, иной судьбы не хотят. А все же тесны им рамки обыденности, пусть даже привычной и любимой. И Регина читает книги по истории балтов и делает затем серию «языческих» скульптур. Боги древних литовцев, выполненные ею — не насмешка ли судьбы? — в традиционной (а значит, напомним, христианско-иконографической) манере полихромной скульптуры, с достоинством стоят теперь в музее народного искусства в Плунге.

А Юстинас вдруг пишет картину (все так же, прямо на стене), где вместо сюжета — сплошное переплетение ломаных линий, треугольников, цветовых пятен. И невозмутимо называет ее «Моя жизнь». А следом — еще одно полотно, не менее загадочное, которому пока нет названия. Тонкие золотые нити пересекают его по диагонали, соединяя голубой шар с оранжевым. Аналогия с космосом напрашивается сама собой. Но Юстинасу не нравится такое упрощенное толкование.

— Вообще-то я хотел написать мир... Большой мир, где все мы живем и где все друг с другом взаимосвязано. Но, видите, она еще не закончена. Что-то не так...

И он досадливо морщится.

К вечеру выпала роса, и мы помогли хозяевам унести со двора маски и скульптуры. Жаль было запирать их в сарае...

И жаль было уезжать из дома, где гармонист играл гостям плясовую, где маленький мальчик скакал на драконе и где еще не окончена картина, на которой тонкие нити связывают нашу Землю с огромным миром.

Т. Яхлакова, И. Кравченко (фото) — наши специальные корреспонденты

Литовская ССР

Просмотров: 4722