Семь банов на берегу реки Кронг

01 марта 1988 года, 00:00

Фото автора

Окончание. Начало см. в № 2

Самого старого слонолова и самого старого человека в Доне звали И Пуй Хра. Он сидел рядом со мной в черно-красном праздничном одеянии эде, которое оставляло открытыми его ноги. По циновке стелился полосатый передник набедренной повязки «клин мланг». Поредевшие седые волосы непокорно выбивались из-под светло-голубого тюрбана. Морщинистые кисти рук устало покоились на коленях.

За все время нашего знакомства я не слышал от него ни слова. Ни у деревенских ворот, где нас друг другу представили, ни на площади у кувшинов с кэном, ни перед началом обеда. Он только кивками головы реагировал на обращаемые к нему слова, послушно следовал почтительным указаниям провожатых, семеня в нужном направлении мелкими стариковскими шажками, опираясь на узловатый, отполированный от долгого пользования посох и чей-нибудь с уважением подставленный локоть.

На вопрос, заданный по-вьетнамски, он, как и прежде приветливо, но, будто оставаясь в мыслях далеко отсюда, молча кивнул головой. Вспомнив о близости Кампучии и отыскав на самом краю памяти когда-то известные кхмерские слова, я медленно составил фразу из учебника для начинающих. Результат превзошел ожидания. То ли мнонгский язык настолько схож с кхмерским (не случайно мнонгов называют «горными кхмерами»), то ли старик знал язык соседней страны, но лицо его оживилось, взгляд стал заинтересованным. Из ответной тирады я понял, что И Пуй Хра — мнонг. Остальное было за пределами моих лингвистических познаний, но на помощь подоспел И Тан, с удовольствием исполнявший роль переводчика.

Он не знал времени своего рождения. На вопрос о возрасте отвечал: «сто двадцать лет». Обычно долгожители склонны считать себя старше, чем на самом деле. Тем более, если возраст — единственное богатство, которое накопил человек за свою жизнь.

Фото автора

Он поймал триста слонов. В личном пользовании у него не было ни одного. С детства умел ловко метать копье, стрелять из арбалета, выслеживать зверей. С тринадцати лет, когда мнонгские подростки считались совершеннолетними, стал ходить на лов слонов в качестве «рмака» — подручного. В двадцать получил категорию «сай». Она дается тем, кто показал ловкость и умение и участвовал в поимке не менее пяти слонов. У сая в распоряжении юноша-рмак и домашний слон, а сам он во время охоты имеет право, кроме набедренной повязки, надевать рубаху, курить трубку, поддерживать огонь в костре на привале. Рмакам огонь не доверяли, а если костер все же гас, то виноватым считался не сай, который отвечал за него, а неудачное место ночлега. Оно немедленно менялось, как несущее дурные предзнаменования.

Еще лет через пять И Пуй Хра был удостоен звания «гру-15» — мастер, поймавший пятнадцать слонов; вдобавок к привилегиям сая, оно давало право спать во время лесной ночевки на циновке и возглавлять целую охотничью экспедицию: обычно от трех до двадцати экипажей, в каждом из которых — мастер, подручный и домашний слон. К тридцати годам он стал гру-30, и выходил на лов не иначе как начальником экспедиции.

Уже в ту далекую пору одни жители Дона ловили слонов, другие ими владели и торговали. Каждый раз, готовясь в поход, И Пуй Хра брал в долг слона, снаряжение и рис в расчете на две-три недели. В уплату долга уходили пойманные слоны. Если охота удачная, получали кое-какой доход: на рис для семьи, соль, жертвенных животных, постройку дома. Но часто дух — покровитель слонов Нгоет-Нгуаль наказывал слоноловов. Тогда долг переходил в счет будущей охоты.

Но это не означало, что И Пуй считался в общине и округе человеком второго сорта. Платой за высокий профессионализм было общественное признание. Не обязательно владеть слонами, дорогими кувшинами, фарфоровыми пиалами, бронзовыми гонгами, если в праздник триумфальной встречи охотников с добычей все слоны деревни приветствуют тебя трубным ревом, все гонги звучат в твою честь, и ты, еще молодой и сильный, ловя восхищенные взгляды соплеменников, подходишь к старинному кувшину с кэном не только раньше деревенских старейшин, но и самого повелителя мнонгов.

И Пуй — самый уважаемый человек в общине, хотя его дом — шан — гораздо беднее того, в котором мы обедали: стены не деревянные, а плетенные из бамбуковой щепы. Да владей он и тремя сотнями слонов, разве крепче бы стали его подгибающиеся ноги, разве теплее бы грела по ночам домотканая рубаха, разве вкуснее стал бы рис?

Я выслушал его автобиографию, так и не переборов в себе сомнений насчет возраста старика. Боясь бестактности, все же спросил, как он помнит счет годам. Он посмотрел на меня, как на подростка, который интересуется, откуда берутся дети.

— С тех пор как мне пилили зубы, люди сто семь раз выходили делать рэй.

Действительно, день такого события, как обработка здоровых зубов осколком булыжника, запомнится и на двести лет, если дожить, конечно. Выход на рэй с кровавым праздником жертвоприношения, нечеловеческим трудом на лесоповале и корчевке джунглей — это тоже как взрыв на фоне плавного, без особых событий, течения горской жизни. Он бывает каждый год, ибо от него зависит выживание людей.

Правда, И Пуй вспомнил и такое время, когда у мнонгов не доходили руки до рэя. Тогдашние пожары не были предвестниками урожаев на новых полях. Люди жгли селения соседей, воинственные джараи и сэданги нападали на банаров, которые вынуждены были бросить свои поля и уйти дальше в горы, мнонгские племена избивали друг друга и устраивали набеги на деревни эде и кхо, захватывали кувшины и гонги, а пленных продавали в рабство. Сам он был тогда еще подростком и в этих междоусобицах не участвовал.

— Но потом Кхунзюноп основал бан Дон, объединил мнонгов, и они перестали враждовать друг с другом. Увидев, что на этой земле мир, сюда пришли эде, кхмеры, лаосцы. Все стали жить дружно, защищаться от врагов, приручать слонов, ловить рыбу.

— А кто такой Кхунзюноп?

Мой вопрос был для старика явно неожиданным, и он замолчал. Потом я понял, что и мне, наверное, понадобилась бы минута на размышление, если бы кто-то спросил вот так прямо в лоб: «А кто такой Христос?» Ведь с Кхунзюнопа местные жители ведут, можно сказать, отсчет цивилизации.

— Кхунзюноп был мнонгом от отца лаосца. Он научил мнонгов ловить слонов,— наконец исчерпывающе ответил старик.

Кхунзюноп, настоящее имя которого И Тху Кнуль, родился в Доне примерно в 1827 году. Авторитетом, умом и военным талантом он сумел добиться мира с соседями, заставил лаосцев, сиамцев и некоторые горские племена отказаться от походов и набегов на эту землю, стал первым среди равных мнонгских вождей. Эти сведения я нашел потом у французских авторов.

В 1890—1892 годах первые европейцы побывали в Доне. С запада от Меконга шел исследовать плато капитан французской армии Кюпе. Бан Дон был его первым открытием после долгого пути через джунгли Камбоджи. С востока от вьетнамского побережья пришел доктор Йерсен — ученик Луи Пастера. Его опередили передаваемые по эстафете вести о добрых делах, которыми этот чужеземец отблагодарил за гостеприимство горские деревни. Кхунзюноп встретил его как дорогого гостя, дал слонов и проводников на дальнейшую дорогу к Меконгу.

Но уже через год по пути Йерсена двинулись вооруженные отряды французской армии. Для отпора чужеземцам вождь мнонгов Дона заключил союз с вождями соседних мнонгских племен — М'трангом Гу и Амаджао. Копья и стрелы против винтовок.

«Они варвары, их жестокости нет предела; они коварны, стреляют в спину, устраивают западни, пленных зверски убивают, у живых вырезают и едят печень». Все это твердили завоеватели, пытаясь оправдать более чем скромные успехи в усмирении горцев. А горцам были неведомы европейские представления о правилах ведения войны. Они просто хотели отстоять свой дом. То, что французы считали коварством, было безысходным отчаянием слабого.

По природе своей горцы простодушны и доверчивы. Французы перешли к тактике подкупа самых отсталых и голодных племен — бихов и кнулей. Тайно. Бан за баном, старейшину за старейшиной. Льстивые слова и подарки оказались страшнее пуль. Вскоре каратели схватили М'транга Гу и Амаджао.

Сил осталось втрое меньше. Если и дальше воевать, то некому сеять рис, разводить скот. Видя бесперспективность сопротивления, Кхунзюноп заявил о желании сотрудничать с французами. Те не ожидали такого подарка и наградили полуголого туземного вождя орденом Почетного легиона.

Но у Франции в то время не было сил эксплуатировать его владения. Он, как и прежде, оставался полновластным хозяином своей вотчины, окрестных лесов и саванн. Единственная перемена — французский форт в Доне, построенный в 1899 году.

Не на поле брани умер старый вождь. Он скончался в 1937 году на больничной койке в провинциальном госпитале, дожив до ста десяти лет.

Вместе с другими мужчинами племени И Пуй участвовал под предводительством Кхунзюнопа в сопротивлении французам. Потом с горечью побежденного наблюдал, как строили форт на краю бана. Помнит пышные похороны Кхунзюнопа. В основном же более чем столетняя жизнь состояла из сведения леса под рэй, сева, жатв и больших походов за слоновьими стадами, схваток с дикими исполинами, с опьяняющим кэном и буйными праздниками после удачной охоты. Бывало, что за один поход приводили из джунглей тридцать-сорок пойманных слонов.

Воспоминания явно доставляли ему удовольствие. Задумываясь, он трогал висящую длинными лохмотьями мочку правого уха. Когда-то давно он носил в ушах большие кольца из слоновой кости. Потом на охоте правая серьга зацепилась за сук и разорвала ухо. Я обратил внимание на его руки. На жилистые запястья одеты массивные браслеты: серебряный на правом и бронзовый на левом. Формы их неровные, через потертости и бесчисленные вмятины трудно по едва заметным фрагментам угадать узоры. Несомненно, старинная работа.

— Это вам досталось от родителей? — показал я на браслеты.

— От старшей дочери. Я пережил ее. Она была женой Кхунзюнопа. Последней из жен. У нас принято брать зятя в свой дом. Но Кхунзюноп жил по лаосским обычаям, имел много жен, рабов, слонов и скота.

Ничего себе, сюрприз! Живой тесть горского царька, родившегося сто шестьдесят лет назад. Сгрудившиеся вокруг нас старейшины и руководители общины подтвердили, что это действительно так. Старики всей округи помнят, какой статной и грациозной была молодая жена повелителя мнонгов.

Сейчас, вспоминая ту беседу, я стараюсь как можно детальнее представить себе невзрачные на вид, помятые и потертые браслеты. Особенно бронзовый. В старой книге Ролана Доржелеса «По дороге мандаринов» именно с таким браслетом на руке Кхунзюнопа связывается предание племени.

Предки Кхунзюнопа заключили с духом Нгоет-Нгуалем договор: «Помоги нам ловить слонов, а мы клянемся не убивать ни одного из них». Дух-покровитель согласился и в знак союза дал предводителю мнонгов Будану бронзовый браслет и два круглых камешка. Эти дары передавались из поколения в поколение, и у Кхунзюнопа хранились как святыня в шелковом платке. Охотники честно исполняли свое обещание и никогда не убивали слонов.

Обычай этот, вероятно восходящий к древним тотемическим верованиям, строго соблюдается у мнонгов и эде по сей день. Даже в самый опасный момент охоты человек не решится нанести слону смертельного удара. Табу строго запрещает есть слонятину.

Слон — равноправный член семьи. Рождение слоненка отмечают так же, как прибавление семейства. Смерть домашнего слона обставляется таким же ритуалом, как кончина человека: с молитвами, заклинаниями и жертвоприношениями. Умирающего слона стараются отвести подальше от бана в лес.

— Чтобы он был рядом с духами своих лесных братьев? — фантазирую я, уже паря в атмосфере поэзии и мистики, которая исходит от этого почти нереального мира, словно срисованного с картинок к романам Фенимора Купера.

Ответ ударил черствым практицизмом и в буквальном смысле приземлил:

— Чтобы в деревне сильно не пахло. Такую большую могилу никто копать не станет. Отпиливаем бивни, хотя, конечно, у мертвого слона они не так ценятся — нет розоватого оттенка; обносим труп плетнем из ротанга, заваливаем ветками и так оставляем.

Впрочем, и к людской смерти мнонги и эде относятся спокойно. Сами похороны организуются торжественно, сопровождаются множеством ритуалов. А через год после них устраивают праздник покидания могилы. Празднуют всей общиной, с гонгами, песнями, жертвоприношениями. После этого могилу забывают, а потом и образ ушедшего из жизни постепенно тает в тумане забвения.

— Через год умерший становится землей. Жизнь на том свете — выдумки белых священников,— размышлял старик.

— А память о человеке разве не вечна?

— Вечного ничего нет. Память остается в детях и внуках, в преданиях племени, если человек того заслужил...

Из ста двадцати семей в центральном бане пятнадцать имеют домашних слонов. Всего шестьдесят четыре слона. Немного, если вспомнить триста голов у одного только Кхунзюнопа.

Слонов народы Индокитая использовали в повседневном труде, в праздниках и обрядах, в войнах. Целые эскадроны боевых слонов в составе вьетнамской армии участвовали в отражении китайцев и сиамцев с древних времен и до прошлого века. Вообще на юге Азии в древности и средние века могущество государей определялось числом слонов в войске. Но есть у серых великанов одна досадная слабость: грохот выстрелов и запах пороха делают их самыми трусливыми существами на свете. Пушки европейских канонерок и дредноутов постепенно убедили восточных владык в том, что боевые слоны более не в моде. Последним из азиатских монархов пришел к такому выводу вьетнамский император Ты Дык. В 1882 году, в разгар нападения Франции на Ханой, он демобилизовал свой слоновый эскадрон. Красивая сказка ушла в прошлое вместе с независимостью старого Вьетнама. Но и в более поздние времена, когда на поля сражений вышли танки и бронетранспортеры, слоны еще верно служили вьетнамским патриотам в освободительных войнах против французов и американцев, но уже на тыловой службе. Слоны подвозили продовольствие, снаряды, тянули артиллерию через лесистые перевалы.

Шоферы-вьетнамцы, с которыми мы приехали в Дон, в шутку предложили дрессировщику И До Бункронгу поменять на двух слонов наши «уазик» и «джип». Старик по-горски простодушно принял это всерьез и стал отказываться, приводить аргументы: для слона дорог не надо, бензина и масла, запчастей и водительских прав — тоже. Где все это взять простому эде или мнонгу?

Слоноводство на плато процветало, пока не ударили по Индокитаю в середине двадцатого века войны. Особенно потрясла его своим масштабом, засилием техники и прочих новшеств американская война. Никогда в джунглях не строили такое множество бетонных дорог, укреплений, аэродромов, не начиняли леса минами и колючей проволокой. Не только от рэев горели в начале дождливого сезона леса, но и от бомб, напалма. Деревья сбрасывали листву не только в зной, но и под оранжевым дождем отравляющих веществ. Горцам стало не до слонов.

Кончилась война, установилась новая власть, но слонов в горских банах по-прежнему становилось все меньше. Сейчас в разговоре с руководителями уезда и общины легко раскладывать по полочкам успехи, трудности и заблуждения прошлых лет. Но тогда все было гораздо сложнее.

Представьте себе разоренные деревни, кишащие людьми «стратегические поселения» в так называемых зонах концентрации, которые только торговали и обслуживали, а по сути дела, жили за счет американских подачек. Людей надо было кормить. И не привозным рисом. Он и в других местах был нелишним. Поэтому выдвинули лозунг — самообеспечение любой ценой.

К тому же вдоль границы шла настоящая война с полпотовцами, которые вспомнили, что в средние века плато принадлежало Кхмерской империи, и решили «вернуть» его. По эту сторону границы заодно с ними действовали националисты из так называемого «единого фронта освобождения притесненных рас» (ФУЛРО). «Фронт» служил еще французским хозяевам, а после крушения сайгонского марионеточного режима пополнился махровыми реакционерами из развалившейся южновьетнамской армии.

Вот и судите сами, до лесных ли походов? Кроме того, измученный войнами народ хотел верить, что достаточно нескольких лет мира — ив страну придут счастье и процветание. Слоны, старики в набедренных повязках представлялись смешным, ненужным в эпоху НТР, постыдным рудиментом. Не все, конечно, так думали. Во всяком случае, здесь, в Доне.

Как и во всем Вьетнаме, главным мерилом благосостояния, успеха и доблести стал рис, а не слоны, гонги и кувшины. Суходольным рэям Центрального плато не угнаться за житницами дельт Меконга и Красной. Поэтому район называли бедным.

Только с восьмидесятого года вновь стали подумывать о богатствах лесного края, о хозяйском их использовании. Вспомнили и о слонах. Вновь выдвинулись и обрели прежний почет семьи сло-ноловов и дрессировщиков.

Уже в начале восьмидесятых в провинции Дарлак было более полутысячи одомашненных лесных великанов. Служат они в основном на лесозаготовках. Ни один трактор не вытащит бревна из джунглей, да еще в гористых местах. Большая часть поголовья сосредоточена в уезде Яшуп, куда входит Дон. Кроме личных хозяйств, есть еще государственная экспериментальная ферма в уездном центре. Работники фермы поставили себе задачу, которая и в голову не приходила старым слоноловам: создать новую отрасль — молочное слоноводство. Говорят, слоновье молоко очень полезно и даже вкусно.

Новые земли

Под монотонный перезвон гонгов и мажорное повизгивание рожков гостеприимные жители общины Кронг Ана проводили нас в обратную дорогу. По традиции, вручили подарок: положили в машину мешок с полутора десятками крупных рыбин, похожих на лещей. Я плохо представлял, что буду делать с ними в метхуотской гостинице. Но подарки были от чистого сердца.

Над дорогой стелился дымок, и запах его был похож на запах горящих прелых листьев поздней осенью в московском парке. То здесь, то там из зелени мелколесья, подступавшего к дороге, вырывались красные языки пламени.

— Делают рэй? — спросил я.— Но ведь этому лесу еще далеко до полувека. Он и не успел стать лесом.

— Это не совсем рэй,— объяснил мой вьетнамский коллега из Метхуота.— Просто вдоль дороги должна быть открытая местность. Знаете, чтобы никаких неожиданностей. А землю возделают, удобрят и посадят маниоку или сахарный тростник.

Старик И Пуй Хра помнил о черных десятилетиях голода, смуты и усобиц после сиамского вторжения в прошлом веке. Век спустя американская агрессия стала первопричиной похожих бед, но помноженных на масштабы эпохи. На плато — это ковровые бомбежки и дефолианты, стратегические деревни и бросовый ширпотреб. Воинственному мнонгу внушали силу доллара, простодушного эде учили быть лукавым. Для них старинное селение Дон на реке Кронг Ана в течение многих десятилетий было центром цивилизации. А сегодня двадцатилетние щеголи предпочли на праздник вместо вышитой рубахи и полосатой набедренной повязки надеть потертые, обрезанные до колен джинсы и майку с рисунком.

Но в последние годы они же научились ходить по пашне за буйволом и сажать рисовую рассаду в жидкую грязь залитого водой чека, сопровождаемые недоверчивыми взглядами стариков. В общине Кронг Ана действуют одна восьмилетняя и семь начальных школ. А в старом Доне до семьдесят пятого была лишь единственная трехлетка на целый уезд.

Новое вторгается все настойчивее, наступая на пятки старине, которая уходит все дальше в горы и джунгли. И хоть не все новое лучше старого, оно неотвратимо сильнее. Наверное, завтра в Доне, а послезавтра и в самых глухих горных уголках Дакнонга яркий праздничный наряд старца И Пуй Хра будет выглядеть нелепым маскарадом.

Все, что написано о плато, его природе, нравах и обычаях коренных жителей, относится к довоенным временам. Некогда было еще взвесить и сосчитать все демографические, экологические и социальные последствия двух войн, следовавших одна за другой. Центральное плато Вьетнама вместе с прилегающими возвышенными районами Лаоса и Кампучии было главным театром военных действий. До войны тропические леса покрывали миллион двести тысяч гектаров, или более половины площади провинции Дарлак. Осталось только двести двадцать тысяч.

После освобождения Южного Вьетнама половина коренного населения освоила поливное земледелие и перешла к оседлому образу жизни. Это одна из важнейших программ развития отсталых национальных окраин СРВ. Постоянные поселки легче благоустроить, чем полукочевые баны. Там строятся школы, медпункты, радиоузлы. Но леса продолжают уменьшаться подобно шагреневой коже. Их по-прежнему жгут. По десять тысяч гектаров ежегодно.

Многие кварталы Метхуота напоминают неизвестно как сюда занесенные декорации к голливудским боевикам о Диком Западе: деревянные разноэтажные дома с мансардами, верандами, пристройками на красноватых пыльных улицах, почти лишенных растительности.

Как ни иронично звучит сейчас сравнение с Америкой, но Центральное плато для Вьетнама и есть те новые земли, которые принимают массовую волну пионеров. Действительно, широкое освоение края началось с конца семидесятых. Раньше вьетнамцы, дети зеленых рисовых равнин, считали плато «землями дьявола». На склонах не посадить поливной рис. А он — основа вьетнамской материальной культуры. Кроме того, плато — малярийный край, при колонизаторах — место ссылки, из которой редко кто возвращался. Сам Метхуот превратился в город из маленького форта только в тридцатом году, когда построили его главную достопримечательность — большую квадратную тюрьму. Но и тогда по ночам на его улицы забредали леопарды.

Фото автора

В пятьдесят пятом на землях нынешней провинции Дарлак жило лишь около десяти тысяч вьетнамцев, переселившихся с равнин. И почти все — в Метхуоте. Теперь вьетнамцев, носителей культуры поливного земледелия, стало в этой провинции триста шестьдесят тысяч, а эде, мнонгов и других местных старожилов— около двухсот тысяч.

Новые поселки не похожи на горские баны с домами на сваях. Вереницами наскоро сколоченных деревянных домиков прижались они к дорогам. В них почти нет зелени, а возраст поселка можно определить по высоте саженцев «мит» — хлебного дерева, которое быстрее других фруктовых деревьев Вьетнама растет и начинает кормить хозяев. К востоку от Метхуота до самого Мдрака, где плато обрывается к морю, протянулись плантации кофейных госхозов. С кофе связаны большие перспективы развития Дарлака и всего Центрального плато. А еще и каучук, чай... Край мнонгов Дакнонг сплошь сложен из бокситов. Они и не подозревали, что ходили босиком по крылатому металлу.

Но сначала людям все же надо есть. Переселенцы, идя на новые земли, думали не об утренней чашке кофе. Так же, как мнонг-охотник не предполагал, выжигая леса, что когда-нибудь ему не на кого будет охотиться.

Если нужно много риса, не обойтись без орошаемого земледелия. Ровные участки разбивают на квадратики рисовых чеков, плотины встают на пути горных речек. За пять лет после освобождения Южного Вьетнама площадь орошаемых рисовых полей в Дарлаке выросла в сто раз, достигнув двадцати тысяч гектаров. Но навыки земледельцев, выработанные тысячелетиями труда на равнине, природа здесь сводит на нет. Базальтовый краснозем ненасытно пожирал воду из оросительных каналов, превращаясь в мягкое тесто. Рисовый чек, наполненный слоем воды в треть метра, оказывался пустым через полчаса, если не закачивать воду постоянно. И ее закачивали. А на опушке джунглей стучали топоры лесорубов и строителей.

Облик Центрального плато меняется стремительно. Двадцатый век спешит, словно наверстывая упущенное в таких вот долго забытых временем уголках первобытной старины. Но в жизни все было бы слишком просто, если бы новое становилось явью по команде, а благородные цели не обходились без жертв.

Александр Минеев, корр. ТАСС — специально для «Вокруг света»

Метхуот — Xаной — Москва

Просмотров: 4609