Стойбище на Болокиткане

01 марта 1988 года, 00:00

Каждое утро мужчины стойбища уезжают к стаду, женщины остаются у чумов, занимаясь хозяйством: готовят еду на костре, сушат и обрабатывают шкуры. Вот отдельные предметы быта эвенков: деревянные, резные, раскрашенные луки грузовых седел; нож-кото, им расчищают заросли, прокладывая дорогу оленьему аргишу; чучун — инструмент для выделки шкур; навершие женского посоха.

После двух часов лета на северо-восток от поселка Туры, внизу наконец появились признаки человеческой деятельности. Чахлую лиственничную тайгу с белым ягелевым подшерстком прочертила бесконечная нить изгороди — загон для гона и осеннего перерасчета оленей. Где-то неподалеку должно быть и стойбище. Вертолет немного снизился и пошел вдоль кромки пологого склона, срезая повороты и меандры маленькой каменистой речушки Чины, правого притока реки Туры. Отсюда еще около полутораста километров до поселка Эконда, что на северо-востоке Эвенкийского автономного округа.

Вдруг справа среди редких лиственниц мелькнул ярко-синий конус чума. Рядом с ним — второй, тускло-малиновый, а чуть поодаль, ниже по склону, еще один, тоже синий. Мелькнули и тотчас остались позади. Пилот повернул машину, земля полого накренилась, и я, прильнув к окну, увидел, как в сторону чумов бежит человек, и даже заметил, что он сворачивает на ходу маут.

— Володя,— уверенно сказал сидевший рядом со мной эвенк, работник окружного потребсоюза, наш проводник в этом рейсе.

Рисунки Сергея Казанцева

Бригадира Володю, вернее, Владимира Константиновича, и его жену Олю я знал еще совсем молодыми: студентом-этнографом приезжал в эти края собирать материал для дипломной работы. С тех пор прошло почти двадцать лет.

Когда мы вышли, бригадир уже стоял у вертолета и по-хозяйски здоровался с каждым из прилетевших.

На вертолете прибыла агитбригада Туринского Дома культуры и туринский художник Казанцев, мой друг и тезка.

— А ведь мы когда-то встречались,— сказал я подошедшему ко мне Володе.— В Эконде, когда ты был парторгом.

Бригадир внимательно вгляделся в мое лицо.

— Сергей!

— Угадал.

— А мы с Ольгой недавно тебя вспоминали. Как на озера ездили уток стрелять... Я, видишь, теперь оленевод. Уже двенадцать лет в тайге.

— И сыновья, слыхал, с вами.

— Да, старшие — Виталька и Иванушка — в моей бригаде. Скоро уж и женить бы их надо, да теперь девки за оленеводов не очень идут. В тайге

жить не хотят, а порознь — какая жизнь. Ладно, пошли в чум, там поговорим.

В стойбище артисты тотчас стали переодеваться в пестрый псевдоэвенкийский реквизит, музыкант достал из футляра баян, а Сергей выставил свои работы и отправился искать место, с которого можно было бы сделать этюд с чумами.

Рисунки Сергея Казанцева

Мне не терпелось увидеть Ольгу, и, подойдя к бригадирскому чуму, я нагнулся и заглянул в открытый проем входа. Внутри тлел костер, вокруг него сидели три женщины. Среди них были две приезжие, третья — полная, средних лет эвенка. Видимо, это и была Ольга.

— Заходите, Сергей Сергеевич,— позвала меня одна из приезжих, руководительница агитбригады.

Я влез в чум и сел у входа.

— Что ты у порога-то сел? Там гостю место,— сказала хозяйка и показала на шкуры за костром.

Я перебрался в глубину чума и очутился как раз против входа.

— Выходит, Сергей, опять к нам приехал,— продолжала хозяйка. Значит, женщины уже рассказали ей про меня.— Сколько лет прошло! Изменился ты. И меня, верно, не узнаешь... Ну ладно,— словно отмахнулась она от невеселой темы.— Словами сыт не будешь. Бери мясо.

Когда мы выбрались из чума, артисты были уже готовы. Зрителей было не больше, чем артистов. Сидя на земле и стоя, они ждали начала концерта.

Я тем временем отправился к тезке. Он устроился выше по склону, за крайним чумом. На холсте уже появились разноцветные конусы чумов, проглядывавшие сквозь прозрачные ветки лиственниц, белые и рыжие пятна лаек, бурая шкура лося, распяленная на грубо сколоченной раме.

— Не успею, наверно,— нервничал Сергей.— Времени мало, да и темнеет уже.

— А почему бы тебе не остаться? — спросил я.— Вертолет через три-четыре дня вернется, привезет товары на зиму. С ним и улетишь.

— Оставайся тогда и ты,— неожиданно предложил он в ответ.

Я легко согласился: видимо, внутренне был готов к этому. Уж очень хотелось попристальней, не торопясь, вглядеться в жизнь стойбища. Скоро ли еще представится такой случай?

— Вот только оделись мы легкомысленно,— начал рассуждать я,— да и поговорить нужно с Володей и Олей — прокормят ли нас? И жить где-то надо, чумы, я думаю, все полные...

Но Оля отмела все наши сомнения. И вот мы уже глядим, как улетающие, и среди них бригадир, влезают в вертолет. Володю вызвали на районное совещание.

Общий ужин по случаю неожиданно задержавшихся гостей устроили в среднем чуме. Уже стемнело. В чуме горели костер и три свечи, закрепленные на высоких деревянных подсвечниках, воткнутых острыми концами в землю. Расселись, разобрали миски с горячим супом. Спустя четверть часа все со всеми перезнакомились, и разговоры пошли оживленнее. Нам рассказали о бригадных новостях, среди которых главными были — рождение у Саши, одного из молодых оленеводов, дочки; начавшаяся починка изгороди; недавняя охота на медведя.

В свою очередь, парни спросили меня, не летал ли я в Чикты.

Говорят, там строят оленеводческую ферму. Оленье стадо будут держать в огромном «огороде», чуть ли не в двести километров по кругу. Для оленеводов строят дома. Тут же и баня, и магазин, и красный уголок. Будет дизель, а значит, и электрический свет, и телевизор. Если у них дело пойдет, то обещают и в других бригадах то же устроить. Тогда, глядишь, и невесты в бригады пойдут, не то что теперь.

Нет, в Чикты я не летал. Хотя о новой ферме слышал. Дело, конечно, интересное. Вот только не мал ли будет для оленей хоть и громадный, но все же «огород»? Не потравят ли они за короткое время весь ягель? Да и нелегко поддерживать в целости такой громадный забор, который, как мне говорили, хотят делать из металлической сетки, закрепленной на бетонных столбах.

Вопросов много. Ясно одно — оставлять все по-прежнему уже нельзя. Старые оленеводы, привыкшие к кочевой таежной жизни, уходят. Молодежь тоже работает в оленеводстве, и часто неплохо. Но жизнь в поселке, в школьном интернате приучила ребят к тому, чего нет в тайге — кино, телевизору, а главное, к более частому общению со множеством людей. Да и наладить семейную жизнь оленеводу становится все труднее. Я как-то подсчитал, что теперь в округе на десять оленеводов-мужчин приходится примерно четыре женщины, постоянно кочующих с ними, готовящих еду, шьющих одежду и обувь. А еще во второй половине 60-х годов мужчин и женщин в оленеводческих бригадах было примерно поровну.

Ясно, чтобы остаться отраслью северного хозяйства, оленеводство должно измениться. И от того, как скоро это произойдет, во многом зависят судьбы и самой отрасли, и вот этих парней.

Фото автора

...В чуме по-прежнему весело и оживленно. Все уже готовы к ёхорьё. Ну что ж, ёхорьё так ёхорьё. Нужно только выбраться из чума, размять занемевшие от долгого сидения ноги, найти место поровнее, встать в круг, положить руки друг другу на плечи и, раскачиваясь из стороны в сторону, плавно двинуться влево. Под «ё-хорьё — ёхорьё, ё-хорьё — ёхорьё» движемся вначале медленно, приноравливаясь к ритму, потом, поймав его, все быстрее и быстрее.

И вот уже отдельные «ё-хорьё — ёхорьё» сливаются в одну сплошную гудящую ноту, и ты, как природный эвенк, едва касаясь земли, летишь над поляной, залитой лунным призрачным светом...

Утро встало ясное, солнечное. Прямо над нашей палаткой в косых лучах солнца купались прозрачные, нежно-зеленые, еще влажные от вчерашнего дождя ветки лиственницы с редкими темными точками шишечек.

Речушка в долине перекликалась голубизной с небом. Прохладный воздух был так прозрачен, что далеко-далеко открывался длинный караван холмов, покрытых голубеющей на горизонте тайгой. Их пологие горбы местами расступались и открывали широкую долину, где бирюзовой жилкой петляла речка.

Стойбище уже проснулось. У чумов дымились костры. Женщины успели поставить на железные треноги кастрюли. Неподалеку среди редких лиственниц Виталька и Иванушка рубили сухостой, припасая топливо для начавшегося дня. У речки мы встретили младших ребят. Со смехом и криками они вели двух оленей, по бокам у которых висели привязанные ремнями за ручки канистры с водой.

Возвращаясь после умывания, я с сожалением подумал об оставленных в Туре свитере и куртке... Спасибо Оле. Увидела мою посиневшую физиономию и дала Володину меховую безрукавку. Приодели и художника — ему пришлась впору куртка из толстого серого сукна.

Пока мы пили чай у Оли, Иванушка и Виталька набросились на привезенную вчера пачку книг. И потом за те две недели, что мы прожили в бригаде, они проглотили однотомник Виктора Астафьева, повесть о геологах неизвестного мне красноярского писателя, какую-то книгу о войне и принялись за тургеневский «Дым».

Тем временем Николай Егорович — один из двух пожилых оленеводов бригады — стал разрезать бензопилой лесины, только что принесенные ребятами, а Иван Михайлович, второй старик, отправился за верховыми оленями.

Рисунки Сергея Казанцева

Я подошел к пильщику, чтобы расколоть сухие чурки. Николай Егорович дал мне топор, и я со всего маху всадил его в дерево. Но чурка не разлетелась пополам, как я ожидал. Не развалилась она и после того, как я, подняв ее над головой, ударил обухом по лежащему рядом бревну.

— Ты неправильно колешь,— сказал наблюдавший за мной старик.

Он ударил, чуть отклонив обух топора в сторону. Чурка тотчас треснула.

— Мы и топор, и нож затачиваем с одной правой стороны, а не так, как вы, с двух. И если бить прямо, то топор застрянет.

Я попробовал последовать примеру старика. Не так ловко, но что-то получилось. При таком чуть-чуть кривом ударе лезвие топора, вонзившись в древесину, расклинивает ее кривизной своего положения и довольно легко раскалывает.

Ножом эвенки работают тоже по-своему. Скажем, обстругивая палку, эвенк держит нож неподвижно, а палкой двигает по лезвию.

Пока я возился с чурками, Иван Михайлович привел своего учака — верхового оленя, положил ему на лопатки седло и затянул перекинутый через него широкий ровдужный (Ровдуга — кожа оленя, обработанная как замша (примечания автора).) ремень подпруги. Затем надел на морду оленя ровдужную петлю недоуздка так, что длинный его конец пришелся под шеей. Наконец, завязал два ремешка, пришитые к петле, за рогами — и учак готов в дорогу.

Стали снаряжать своих оленей и другие «огородники».

Надо сказать, что местные эвенки используют при верховой езде и специальный посох, который по-эвенкийски называется «нёри». На него опираются при езде, чтобы помочь оленю. Посох у мужчин — это обыкновенная длинная палка. Женский посох заканчивается кованым суживающимся железным навершием, конец которого загнут под прямым углом. Этим крючком женщина во время кочевки, не слезая с оленя, может поправить сбившийся на грузовом животном вьюк. Мужчина же при перекочевке едет первым. Его дело вести аргиш (Аргиш — караван оленей.) и при езде через густые заросли расчищать дорогу пальмой (по-эвенкийски «кото»). Это своего рода копье-топор. Его длинное тяжелое кованое лезвие закрепляется на крепкой деревянной полутораметровой рукояти. Лезвие у пальмы одностороннее. При его косом ударе падают даже небольшие лиственницы.

— А если нужно повернуть оленя, то что делать? — спросил я.

— Тянешь повод вправо, он вправо поворачивает, если нужно влево, тихонько бьешь поводом по голове или уху,— ответил Николай Егорович.

Через несколько минут всадники уехали. И все дни, что мы прожили в бригаде, мужчины с утра отправлялись чинить изгородь загона для переучета оленей.

Я управился с дровами и уселся на стоявшие рядом сани.

Ну что ж, знакомство со стойбищем произошло. Передо мной стояли уже не просто три чума — это были жилища наших друзей. Вон в том чуме, что выше по склону, живет Николай Егорович с женой Ниной Андреевной. Ниже, посредине стойбища, чум Ивана Михайловича и его жены Дарьи Федоровны. Вместе с ними живут оленевод Саша и его младший брат Костя. Пока их родители в отпуске, своего чума братья не ставят. Костя еще учится в школе, но на каникулы всегда приезжает в стойбище. Этим летом его зачислили в бригаду учеником оленевода. У самой опушки, ближе к речке, чум Володи и Оли. Он самый большой из трех. Да и как иначе — сейчас в нем, кроме старших сыновей, гостят и младшие — школьники Костя и Валюша. А со вчерашнего дня там — от вертолета до вертолета — поселился и прилетевший из Туры, тоже на каникулы, Петя — племянник бригадира.

Пока я отдыхал, Валюша привела от дымокура, разложенного неподалеку от стойбища, олениху, привязала ее к лиственнице и начала доить, держа одной рукой пол-литровую банку, а другой надавливая на маленькое темное вымя. Наверно, чтобы побаловать туринского братца эвенкийским лакомством — голубикой с оленьим молоком,— и доит олениху Валя. Вообще же эвенки редко доят оленей. Олениха дает молоко густое и жирное, но мало, обычно меньше стакана.

Петя и Костя тем временем тихо подошли к дымокуру и, когда оказались почти вплотную с оленями, ворвались в их гущу. Те испуганно шарахнулись, но Костя успел схватить за шею одного из них, и ребята, довольные, привели его к чуму. Сняли висевший на лиственнице маут, и, пока Петя залезал на оленя, Костя накинул ременную петлю на шею животному. Петя в это время подпрыгнул, лег животом на оленью спину, закинул ногу и сел. Костя отпустил рогача на всю длину маута, и Петя, толкая голыми пятками в оленьи бока, поехал по кругу. Но минуты через две всадник свалился. Его место занял двоюродный брат.

Из своего чума вышла Дарья Федоровна. Налила из канистры воды в чайник и поставила его на треногу. Проделав это, улыбнулась, обратясь ко мне: «Чай пить».

Еще вчера я понял, что Дарья Федоровна и ее муж по-русски говорят хуже всех в бригаде. Они лишь изредка застенчиво произносили немногие знакомые им русские слова. Потом в разговоре с ними мы всегда прибегали к помощи парней, чаще всего Саши. Днем же, когда его не было, помогала Нина Андреевна. Она говорила по-русски хорошо и явно гордилась этим отличием от соседки. Помню, как-то, сидя в ее чуме, я услышал, что у соседей кто-то включил приемник. Чей-то голос тянул модную песню. Нина Андреевна послушала и с легкой ехидцей сказала: «А старуха-то чего понимает?»

— Шум слушает,— усмехнувшись, заметил Николай Егорович.

К чаю Дарья Федоровна позвала Нину Андреевну, и с ее помощью я начал расспрашивать хозяйку. Вот ее рассказ о своей жизни:

— Мой отец был из рода Хутокогир,— начала Дарья Федоровна.— Когда я жила с родителями, мы обычно кочевали в верховьях реки Яктали. Иногда выходили к озеру Чиринда, где была лавка. Выросла, вышла замуж за агатского эвенка из рода Хукочар. У них на Агате (Агата — система больших озер на северо-западе Эвенкии.) почти все Хукочары. После организации колхоза мужа избрали бригадиром, а когда началась война, председателем. Вместе с ним ездила я по бригадам. В середине войны его забрали в армию. После войны он вернулся, но прожил недолго. У нас с ним было пятеро детей, но в живых осталось только две дочери. Остальные умерли маленькими. После смерти мужа я с его двоюродным братом переехала в Эконду. Поселок тогда только начали строить. Четыре года прожила с двумя дочерьми одна. Вначале работала каюром — зимой на оленях возила в колхоз и магазин грузы из Туры. Добирались туда 10—15 дней. Жили на одном хлебе, колхоз на зиму давал на троих возчиков для еды только одного оленя. Работала на заготовке дров. Потом стала охотиться. В тайгу приходилось уходить на несколько месяцев, и девочек (они были уже школьницы) отдала в интернат. Через четыре года вышла замуж за колхозного охотоведа, тоже инвалида войны. Потом он был председателем сельсовета. С ним прожила лет пятнадцать. После его смерти стала работать в оленеводческих бригадах то поваром, то чумработницей. За Ивана Михайловича замуж вышла лет восемь назад. У него года за два до того умерла жена, вот он и предложил мне жить вместе.

Рассказ о смерти двух мужей и смерти жены ее теперешнего супруга напомнил мне слова, не раз слышанные в округе,— «эвенки сами не расходятся, их разводит земля». Впрочем, в своей последней части это утверждение верно лишь для сегодняшнего дня и ближайшего прошлого. Еще сравнительно недавно эвенки хоронили своих покойников в деревянных колодах, устанавливая их на устроенных между деревьями высоких помостах. Ветхие их остатки и сейчас еще можно встретить в здешней тайге.

Потом я записал рассказ о традиционных представлениях эвенков об окружающем мире. В пересказанном хозяйкой мифе о создании человека меня заинтересовало переплетение христианского и языческих мотивов. По словам Дарьи Федоровны, эвенки считали, что человека создал некий творец, которого переводившая мне Нина Андреевна назвала просто «иконой». Эта «икона», или христианский бог, видимо, создала людей вечными. Но нашлась сила, лишившая человека такой завидной доли. Этой силой оказалась гагара, которая, кстати говоря, во многих локальных группах эвенков считалась творцом Земли. Из рассказа Дарьи Федоровны можно было понять, что свою недобрую роль гагара исполнила, написав клювом на песке заклинание. За это «икона» растоптала злой птице ноги (они у гагары перепончатые) и наплевала на нее, отчего та покрылась пестрыми пятнами.

Важным героем эвенкийской мифологии был и ворон (оли). Раньше думали, что ворон знает, родится мальчик или девочка. Рождению мальчика он радуется. А радуется потому, что из мальчика вырастет охотник. Ведь когда охотник идет в тайгу, голодный ворон летит следом, ждет, когда человек убьет зверя и ему, ворону, будет пожива. Перед рождением девочки он оставляет у стойбища лоскутки. Ворона нельзя убивать — грех.

Кукушку (кукты) тоже нельзя стрелять, иначе случится несчастье. Если кукушка часто и подолгу кукует, то будет хорошая погода, добычливый сезон, а если редко, то неудачливый. Если кукушка летает над чумами и выплевывает что-то красное или розовое (на листьях обычно видно), то эвенки знают — будет добыча, мясо будет. Когда она выплевывает, то сбивается с ровного кукования, в ее крике проскакивают другие звуки. Кажется, будто она чем-то подавилась. По этим крикам, как и по пятнам, узнают, много ли будет ягоды.

Потом мы поговорили с Дарьей Федоровной! о родильном, свадебном и погребальном обрядах, о тех хитростях, которыми раньше пытались спасти жизнь новорожденных. Те, у кого часто умирали ребятишки, желая обмануть злых духов, давали родившимся не человеческие, а собачьи имена. Это должно было сбить с толку недобрую силу. Подобное прозвище — Касикачан (щенок) — до сих пор носит один эвенк.

Все, что удалось записать в тот раз и позднее, интересно дополнило уже имевшиеся факты об особенностях культуры так называемых илимпийских эвенков, живущих в основном к северу от Нижней Тунгуски.

Вообще эвенки — один из небольших, но широко распространившихся народов Сибири. По последней переписи населения, их в нашей стране около 30 тысяч. Кроме того, более 10 тысяч эвенков проживает в северо-восточных районах Китая.

Сравнительно небольшие эвенкийские группы можно встретить на огромных пространствах Сибири — от среднего течения Оби на западе до Охотского побережья на востоке, от низовьев Енисея и Лены на севере до левобережья Амура на юге. Их исконным занятием была охота на оленя, лося и пушного зверя. Благодаря верховому оленю они могли кочевать на большие расстояния. И вся их культура и быт приспособлены именно к кочевой жизни.

Вечером, вскоре после приезда «огородников», все мужчины собрались у костра. Солнце уже низко висело над невысокими хребтами. На прозрачном золотисто-розовом небосклоне ясно рисовалась небольшая вершина.

— Как она называется? — спросил я.

— Янкан,— ответил Саша,— по-русски значит «Одинокая».

— А речка,— показал я на долину,— это ведь Чина? Так нам летчики говорили.

— Да, на картах это Правая Чина, а мы ее называем Болокиткан — Осенние стоянки.

Когда на следующее утро мы завтракали в чуме Дарьи Федоровны, я попытался выяснить у Ивана Михайловича и его жены кое-что о местном эвенкийском календаре.

Новый год эвенки начинали с весны (У некоторых эвенков, в частности живущих в Верхнем Приамурье, началом года считалось первое кукование кукушки.). В их традиционном календаре, как я понял, не четыре привычных для нас времени года, а почти в два раза больше. Они выделяются по состоянию природы и видам хозяйственной деятельности.

Весна у эвенков разделяется на три отрезка. Нылкини — ранняя весна, время начала отела оленей. Нэвкини — весна воды, таяния снегов, звона ручьев, появления больших дымящихся на солнце проталин; на севере Эвенкии нэвкини приходится на май. Нэнэни — время первой травы, появления листьев, прилета птиц; оно начинается в конце мая и продолжается в июне.

Дюгани — лето, приходится на июль — август. Это время комара и мошки, особенно злого гнуса, губительного для человека и оленя.

Болони — осень, сентябрь и примерно половина октября. Возвращаются на юг перелетные птицы, опадает листва, осыпаются иглы на лиственницах, идет гон оленей.

Хагалани — предзимье, переход к зиме. Начинается обычно в середине октября и тянется до конца ноября.

Тугэни — зима. Самое длинное время года — с конца ноября до апреля. Олень копытит (Олень копытит — то есть добывает ягель из-под снега и льда.).

В тот день с утра мужчины опять уехали к изгороди. Я тоже хотел поехать с ними, но учак, сразу просевший подо мной, прошел метров триста и начал задыхаться.

— Нет, Сергей Сергеевич, вам верблюд нужен, а не олень,— засмеялся Саша.— Оставайтесь дома.

Делать нечего, я устроился в чуме у Оли и смотрел, как она шила унты для племянника, хотела успеть к поджидаемому всеми вертолету.

— Это хорошо, что ты стариков расспрашиваешь да записываешь,— сказала она,— а то они помрут и не от кого будет узнать, как раньше жили, мы уже мало чего знаем.

— Я думаю, и вы тоже кое-что можете рассказать.

— Только про нашу жизнь и знаем, со стариками-то мы мало жили — с пятого класса в Туре, в интернате, потом дальше уехали учиться. А теперь вот школьники из интерната приезжают, так иные и с бабушками не могут объясниться — старухи по-русски почти не понимают, а те по-эвенкийски еле говорят. Старухи, конечно, обижаются.

— А может быть, дома поживут и эвенкийский вспомнят.

— Может быть. Я и то раньше больше по-русски говорила, а сейчас что-то по-эвенкийски стала. В тайге наш язык нужнее, здесь многое не сообразишь, как по-русски и назвать. У нас в Эконде, да и в Чиринде, большинство эвенков на родном языке говорят, а вот на Тунгуске, как мы замечаем, теперь все больше на русский переходят.

В тот же день я записал с Олиных слов кое-что об эвенкийской пище, приготовляемой в основном из лося или оленя, и не только из их мяса, но и из крови, желудка, кишок.

Так шел у нас день за днем, Сергей закончил вид стойбища, написал портрет Ивана Михайловича, а потом пейзаж с лабазом — мы набрели на него, гуляя по краю тайги за речкой. Рисовал он кое-что и по моей просьбе — в основном предметы быта эвенков. Я по-прежнему занимался этнографией. А когда, через несколько дней, неподалеку от стойбища, стали чинить изгородь, взялся помочь «огородникам».

Все вроде бы просто — присматриваешь, поближе к испорченному участку изгороди, лиственницу толщиной с руку, три-четыре удара топором по стволу — и дерево начинает клониться. Придерживая ствол руками, подставляешь под него плечо, уравновешиваешь ношу и тащишь к месту сгнившего или сбитого оленями прясла.

И все же, когда начался, а вскоре и не на шутку разошелся дождь и мы вернулись в стойбище, я про себя обрадовался — стихия пожалела меня, дала передохнуть.

Словом, все шло своим чередом, но всех беспокоило, что в назначенный день вертолет не прилетел. Во время очередной радиосвязи Оля спросила про вертолет. Ей ответили не совсем внятно — мол, как загрузят, так и прилетит. Потом несколько дней не могли выйти на связь — появились первые еще бледные сполохи северного сияния, затем прошла гроза, и слабенькая радиостанция не смогла пробить встревоженную атмосферу. Наконец связь опять появилась. Тура сказала, что вертолет не может лететь, потому что нет бригадира,— с каким-то приятелем он уехал на лодке и до сих пор не вернулся.

— Ну, загулял наш отец,— невесело смеялась потом Ольга.— Все деньги промотает, вертолет прилетит, не на что будет и продукты купить.

Была и еще причина для беспокойства. Уже на третий день после нашего прилета к дымокурам и стоявшим рядом колодам с солью пришло не более двух десятков оленей. Мужчины были заняты изгородью, и искать остальных оленей поехали школьники во главе со старшим Костей. В первый день ребятам повезло — километрах в десяти от стойбища они нашли голов пятьдесят и подогнали их поближе. Но последующие дни были неудачными. Видимо, олени ушли далеко.

Однажды после полудня я решил дойти до невысокой плоской вершины, видневшейся неподалеку, километрах в трех от стойбища, чуть в стороне от долины. Долго продирался сквозь густой ерник, перескакивал в каменном развале с одного покрытого мхом валуна на другой (а где-то под ними тихо бормотал невидимый ручеек), перебирался через поваленные лиственницы, лез по черным каменистым осыпям наверх.

Над вершиной ровным тугим потоком тянул южный ветер. Горизонт раздвинулся, открылись соседние, желто-бурые по низу долины с голубыми ниточками речушек, поблескивавшими под солнцем. Пологие увалы волна за волной уходили к далекому горизонту. Их первые близкие валы были еще зелеными с желтоватой пеной редких березок, а следующие чем дальше, тем больше наливались недосягаемой синевой.

Вдруг в безжизненной до этого долине Чины стало заметно какое-то движение. Я вгляделся — да ведь это наши разведчики! Они тоже увидели меня, замахали руками и свернули в мою сторону. Внизу, у начала каменистой осыпи, слезли с оленей и повели их в поводу.

— Не нашли олешек? — спросил я, когда трое ребят взобрались наконец наверх.

— Нет,— сокрушенно ответил Костя.

— А где были?

Он показал на две боковые речушки.

Ребята немного постояли со мной и стали спускаться, чтобы продолжить поиски. Я пошел в другую сторону в надежде — а вдруг мне встретятся олени?

К стойбищу возвращался уже на закате. Оленей, конечно, не нашел. На обратном пути у меня вдруг возникло сомнение — а правильно ли я иду? Местность при вечернем освещении показалась незнакомой, и хоть ошибиться и попасть в другую долину, по здравому рассуждению, было нельзя, тревога не проходила — уж очень долго, казалось мне, иду я вдоль речки, а чумов все нет. А все здешние долины похожи на первый взгляд как близнецы. Вот тут-то я с уважением подумал об уникальных способностях эвенков, выработанных кочевой жизнью. Они отлично ориентируются в любом, даже незнакомом месте; отправляясь в далекое кочевье, рассчитывают лишь на свою охотничью и рыбацкую удачу и берут с собой минимум запасов. Все это до недавнего времени, до широкого распространения на Севере авиации, особенно вертолетов, делало их незаменимыми проводниками в геологических экспедициях...

Наконец возник знакомый силуэт «чертовой метлы» — лиственницы, стоявшей на вершине. Эту «метлу» я приметил несколько дней назад и знал, что от меченой лиственницы до стойбища метров триста.

Вскоре увидел дымок, поднимающийся в светлое небо, услышал смех ребят, игравших в жмурки...

Ночью я долго лежал, поглядывая сквозь дыру в полотнище палатки на звездное небо. Слышно, как о чем-то переговариваются в своем чуме Иван Михайлович с Дарьей Федоровной.

Наконец все заснули. Спят дети в чумах, спят кукши на ветках и серые куропатки у речки, бродят олени, шуршат мыши, пылают звезды, и пылит в темном небе Млечный Путь...

Вертолет прилетел к концу второй недели. Володя, видимо желая скрыть смущение, тотчас принялся вытаскивать мешки, ящики, тюки с одеждой, отдавал команды оленеводам.

Через полчаса вертолет был готов в обратный путь. Первыми полезли в него школьники — конец каникулам. Пора прощаться и нам.

— Приезжайте еще,— сказала Оля.— А ты, Сергей Иннокентьевич,— обернулась она к художнику,— близко живешь, бери свой ящик и давай к нам на переучет или весной на отел.

Минутами позже вертолет оторвался от земли и на мгновение завис невысоко над долиной. Вся бригада стояла внизу.

Как же все-таки их мало!

Иванушка что-то кричал, подняв руки и подпрыгивая на месте. Махали вслед нам Ольга и Володя...

Река Чина, Эвенкийский автономный округ

Сергей Савоскул, кандидат исторических наук

Просмотров: 6466