Следы в океане

01 января 1988 года, 00:00

На фотографии слева — горит нефть, которая вылилась из разломившегося танкера. Справа — дымят трубы специального судна, собирающего нефтяную пленку. А в центре — одна из жертв загрязнения Мирового океана — умирающий пингвиненок, которому уже не суждено увидеть чистую воду.

На губчатом куске шлака сидят, прочно вцепившись в него, два сероватых существа, напоминающие стилизованные изображения факелов. Сходство усиливают известковые пластинки, похожие на язычки пламени. Это скальпеллюмы — разновидность усоногих рачков. Они попались в трал на глубине девятьсот метров, где им вроде бы делать нечего, поскольку дно сплошь выстлано мягкими илами.

Я сижу в пустой лаборатории и разглядываю это чудо природы. На илистых грунтах скальпеллюмы жить просто не могут. Их личинкам нужен твердый субстрат, к которому они могли бы прикрепиться. И здесь личинки таковой нашли — в виде вот этого куска шлака, во время оно выброшенного с какого-то судна. Почему во время оно? А вы найдите в наше время океанский пароход-угольщик! Суда ходят на соляре, в худшем случае — на мазуте. Пароходы вымерли, как динозавры. И памятью о них остался этот шлак, послуживший теперь субстратом для скальпеллюмов,— своеобразный символ вмешательства человека в жизнь океана. Символ всей совокупности тех явлений, которые называют словом «загрязнение». Не хочется повторять то, что уже написано по этому поводу — а написано много,— и я просто расскажу о некоторых собственных впечатлениях.

Что можно увидеть с борта судна? Нефтяная пленка на воде видна даже в центральных районах океана. Об этом хорошо написал Тур Хейердал... Много чего попадается в тралах или просто плавает в воде. Однажды, когда мы шли от Канарских островов в сторону Азоров, я за день наблюдений прикинул, что в среднем каждые 20 минут мы проходили мимо какого-то следа человеческой деятельности: то это были пластиковые бутылки, то просто обрывки пластика, картон, деревянные обломки и прочее, прочее... Легко посчитать — при нашей скорости в 12 узлов,— сколько рассеяно этого «добра» по поверхности океана.

На шельфе и материковом склоне Западной Африки креветочные поля усеяны пивными бутылками. Появилась даже примета: если днем в трал попадается пять-шесть бутылок, ночью можно надеяться на промысловые уловы креветок...

Тайна велосипеда

Однажды мы поймали в трал... велосипед. Практически целый и не очень заржавевший. Кто мог бросить его в открытое море — вдали от крупных портов? Я поудивлялся, поудивлялся, а потом как-то забыл о находке.

Разгадка пришла неожиданно и в совершенно другом месте. Мы работали в открытых частях Гвинейского залива, почти на экваторе. Ночью лежали в дрейфе, изучая всякую живность, подходившую на свет, а днем выполняли гидрологические работы.

В те годы Суэцкий канал был закрыт, и нефть из Персидского залива супертанкеры везли в обход Африки. Место наших работ находилось прямо на их трассе. Раз в день — как по расписанию — в пределах нашей видимости проходил нефтяной колосс: пустой — на юг, сидящий в воде почти до обреза бортов — на север.

В тот день мы выполняли глубоководную гидрологическую станцию. Я уже опустил серию батометров, выждал положенное время и бросил посыльный грузик. Он ударил по замыкателю поверхностного батометра, тот перевернулся и освободил следующий грузик, заскользивший вниз по тросу.

Как и положено, я стоял на банкетке, и, щурясь от солнечных бликов, разбрасываемых волнами, сжимал в руке трос — вроде щупал пульс: ждал, когда легким, чуть заметным рывком троса мне просигналит очередной грузик, стукая по замыкателю ниже расположенного батометра. Эти сигналы извещали, что в черноте глубин один за другим медленно переворачиваются батометры, захватывая для исследований пробы воды.

Неожиданно меня окликнул капитан:

— Николаич! Ты еще долго?

— А что?

— Да вон, смотри, какая бандура надвигается!

Я обернулся и увидел почти на горизонте уже привычный силуэт супертанкера.

— Да он же далеко! Успеет обойти: у нас ведь сигнал на мачте есть, что мы не можем управляться!

— Может, обойдет, а лучше убраться с его дороги!

— Ну хорошо! Выбираю. Вира!

Матрос повернул контроллер, трос дрогнул, первый батометр вынырнул из воды — и пошло. Жужжала лебедка, постукивал тросоукладчик, разгуливая по направляющим взад и вперед; повизгивал блок-счетчик, и стрелки на нем согласованно бежали по кругу; подрагивал трос, сбрасывая на мою голую, давно сожженную-пережженную спину прохладные капли воды.

Я смотрел в воду, ожидая очередной батометр. Как только он, сначала проступив смутным светлым пятном сквозь синеву, выныривал из воды, я взмахивал рукой. Лебедчик переключал скорость — батометр медленно подплывал к моим рукам. Еще на ходу я привычным движением снимал посыльный грузик, бросал в ящичек, левой рукой хватал тело батометра, прижимал его к себе, а правой откручивал фиксирующий барашек. Рывок, взмах, щелчок контроллера — и я уже иду ставить батометр на его место в стойке.

Каждый раз, возвращаясь на банкетку, я бросал взгляд на танкер. Казалось, он стоял на месте — его очертания не менялись, лишь раз от разу увеличивались. Он шел прямо на нас. Капитан все чаще выходил на крыло мостика и наконец обосновался на нем, поглядывая то на танкер, то на меня.

Потом капитан сорвался с места, и я услышал, как он кричит по-английски в трубку радиотелефона, перейдя на международный канал, специально предназначенный для переговоров между встречными судами:

— Танкер, идущий с юго-востока! Ответьте двенадцать пятьдесят седьмому!

Никакого ответа.

— Танкер, идущий с юго-востока, танкер, идущий с юго-востока! Измените курс, я веду работы, не в состоянии управляться!

Опять молчание.

А контуры танкера росли — стали различимы невооруженным глазом некоторые подробности его надстройки. Огромная, с семиэтажный дом, с двумя крыльями-галереями, выступающими по бокам мостика, она, казалось, уже нависала над нашим судном...

— Ну что там? Много еще у тебя? — не выдержав, надсадно крикнул мне капитан.

— Закончил! — крикнул я в ответ и оторвал от троса последний батометр.

Матрос дернул контроллер, над планширем показался раскачивающийся каплевидный груз, а капитан уже кричал вахтенному штурману:

— Давай полный!

Из трубы вырвался черный выхлоп, дизель негодующе взвыл, и наш СРТМ буквально прыгнул в сторону от надвигающейся громады.

Танкер прошел мимо, с громким шелестом рассекая воду и распространяя удушливый запах сырой нефти. В рубке, пронесшейся над нами, не видно было ни души. И никто не вышел на крыло мостика.

— Тоже мне, «Летучий голландец»!— зло сказал капитан, но голос его повеселел.— Обойдут, как же! Задавили бы, не моргнув! Шпарят на автопилоте.

В последний момент я успел заметить, что у дверей, ведущих на палубу, прислонен к переборке велосипед, и тут же вспомнил загадочную находку. Все ясно: попробуй обойди за вахту — да не один раз! — сотни метров палубы такого танкера с ее многочисленными трубопроводами и вентилями! Вот донкерман и приспособил велосипед. Наверное, с палубы подобного танкера и смыло тот, что подняли мы в открытом море...

А сам танкер представляется мне с тех пор эдаким рукотворным монстром, который со скоростью 15—20 узлов пересекает морские пространства, оставляя за собой нефтяную пленку и распространяя вокруг тяжелый запах сырой нефти.

«Вижу буй!»

Не помню уж, когда и где прочитал я, что в Тихом океане, в зоне конвергенции (так называется место, где встречаются два океанических течения) скапливается огромное количество всяких плавающих предметов. Особенно поразили мое воображение миллионы деревянных подметок от японских сандалий — гэта, сносимых течением в эти места.

А недавно мне и самому пришлось побывать в таком районе Атлантического океана. Мы работали на борту польского научно-исследовательского судна «Профессор Седлецкий». Состав экспедиции был интернациональным: вместе с хозяевами — поляками — там работали два специалиста из Советского Союза, а также ученые ГДР и Кубы.

Участок океана носит пышное наименование Северная субтропическая конвергенция и находится между Испанией и Азорскими островами. К юго-западу от него располагается так называемый Азорский максимум — зона повышенного атмосферного давления, источник хорошей погоды. По северной периферии участка прокатывались правые фланги циклонов, которые спешили своими привычными путями из Западной Атлантики на северо-восток и далее — в Европу.

Согласно программе мы сначала спускались вдоль меридиана на юг, до 37° северной широты, затем поворачивали на запад, шли до следующего меридиана, и снова поворачивали на север, до 46° северной широты. Потом опять на запад и на юг... И так день за днем.

Однажды я услышал громкие голоса, доносящиеся с крыла мостика: вахтенный штурман что-то возбужденно объяснял капитану, размахивая руками. Капитан старательно всматривался в бинокль. В быстрой польской речи среди отдельных знакомых слов все время мелькало слово «боя».

— Что случилось? — спросил я одного из своих польских коллег.

— Боя! — лишь повторил тот непонятное мне слово.

— Что? Что? — переспросил я. Он обернулся, увидел меня и смутился.

— Пшепрашам, Руди! Я не знаю, как это по-русски. Такое...— он показал руками в воздухе нечто непонятное.— Он плавает.

Меня осенило:

— Буй, что ли?

— Да, да! Боя, боя! — радостно воскликнул поляк и протянул руку, показывая, где искать этот буй.

Солнце, многократно отраженное гребнями волн, слепило. На глаза наворачивались слезы, и я ничего не разбирал, пока меня не повернули на требуемое число румбов.

Наконец и я увидел полосатый красно-белый бак с торчащими из него трубами. Судно не изменило курса, мы проводили глазами загадочный предмет и занялись своими делами.

Дня через два радисты получили так называемый «Навип» — навигационное предупреждение. Оказывается, штормом сорвало и унесло в море оборудование с какой-то буровой вышки. Об этом и предупреждались все суда. Информация о нашем наблюдении тоже ушла в эфир.

Это была первая встреча. А потом хоть раз в день мы обязательно встречали какой-нибудь буй. То это был самый непритязательный кусок пенопласта, завязанный в сетку, с притороченной к нему четырех-шестиметровой корявой жердью, то встречались фабричные буи с претензией на элегантность, снабженные отражателями электромагнитных волн.

Я так подробно описываю их потому, что теперь мы стали подворачивать к каждому бую, вылавливали их, и на спардеке постепенно скопилась целая коллекция морских скитальцев...

На борту «Профессора Седлецкого», кроме прекрасно оборудованных лабораторий, была и отличная аквариальная, которой заведовал гидрохимик Богуш Шпиганович. Он вообще был «фах-майстер» — мастер на все руки: постричь — к Богушу, починить, что-то смастерить — к нему же. Шпиганович мечтал наловить рыб для морского аквариума своего института. Но попадались только глубоководные рыбы, погибавшие при подъеме еще в трале. И вот когда решили поднять на борт первый буй, оказалось, что его сопровождает стайка рыб.

Богуш воодушевился. За борт спустили мальковый трал — мелкоячеистую сеть на металлической раме — и стали подводить ее под снующих рыбешек.

Я не ихтиолог, а «беспозвоночник», то есть специалист по беспозвоночным животным. Поэтому и ринулся не в аквариальную за остальными любопытствующими, а в лабораторию за пинцетом и банкой, потом — на верхнюю палубу, куда вытащили буй. У меня в тот момент был свой интерес: я хотел порыться в обрастании буя.

Обрастанием называется сообщество живых организмов, поселяющихся на камнях и скалах, на всяких плавающих в море предметах — от любой деревяшки до судового днища. В последнем случае это превращается в проблему, поскольку скорость судна падает очень сильно.

Основу обрастания составляют водоросли, зелеными косяками покрывающие днища судов, и усоногие раки: их называют морскими уточками. Странное название, не правда ли? А мне с детства запомнилась картинка, воспроизведенная из какой-то средневековой книги. На ней изображалось, как себе представляли в те времена появление водоплавающих птиц: на берегу стоит дерево с ветвями, усеянными странными белыми плодами. Из них торчат не то хохлы, не то пучки перьев. Часть плодов свалилась в воду, и из них постепенно, через ряд переходных стадий, образуются всякие утки-лебеди. Я вспомнил эту картинку, когда попал в тропики и впервые увидел морских уточек. Меня осенило: «плоды» — это изображение усоногих раков, морских уточек. Может быть, и название ведет свое происхождение оттуда?

Еще один компонент обрастания на буях — гидроидные полипы, колониальные морские родственники пресноводной гидры. Они образуют изящные кустики, деревца.

Но основной фон создают именно морские уточки. Сотни, тысячи усоногих раков всех размеров — от миниатюрных молодых раков до крупных, четырех-пяти сантиметровых особей — плотными рядами покрывают подводную поверхность буя.

На гидроидных полипах обнаруживаются какие-то червеобразные животные, которые при ближайшем рассмотрении оказываются рачками-бокоплавами из так называемых капреллид («капрелла» — по-латыни «козочка»).

В щелях между пенопластовыми блоками сидят толстые, жирные, словно набранные из колечек вороненой стали, кольчатые черви, кое-где попрятались маленькие прямоугольные крабики — планес. Это типичные обитатели всякого тропического и субтропического плавника.

Понятно, что привлекает рыб!

Разобравшись с обрастанием, я пошел в аквариальную. Там в огромном аквариуме, закрепленном на карданном подвесе, медленно кружили выловленные рыбы — коричнево-серые, с желтоватыми брюшками.

Наши ихтиологи быстро определили, что это полиприон американский, рыба из окунеобразных. И действительно: по виду — типичный каменный окунь, обитатель прибрежных вод, любитель скал, подводных гротов. И вот — целая стайка этих рыб паслась в тени буя над глубинами не менее 3000 метров, на расстоянии сотен миль от ближайших берегов! Что ни выловленный буй, то — полиприоны! Сколько же их в открытом океане? Значит, это не случайность!

Я решил поискать, что же пишут об этой рыбке специалисты... По совету своего немецкого коллеги из ГДР Ганса Дитера Баста, с которым мы работали на «Седлецком», я взял здоровенный английский справочник «Рыбы Британских островов и Северо-Западной Европы» и сразу нашел под латинским именем Polyprion americanus бытовое английское название: wreckfish. А с английского «wreck» — это слово имеет много значений — переводится и как «остов разбитого корабля». Следовательно, наш «окунь» — это рыба обломков кораблекрушения.

И действительно, дальше читаю: «Полиприон — рыба открытых морей, которая время от времени появляется в прибрежных водах. Его образ жизни тесно связан с плавающим лесом, обломками или водорослями...» Питаются полиприоны, конечно, морскими уточками. А на моих глазах, в аквариуме, один из полиприонов ловко ухватил крабика, который, на свою беду, решил выглянуть из щели.

Когда же возникла эта адаптация? Ведь издревле реки несли стволы упавших деревьев вниз по течению, в море. Там на них поселялись морские уточки, за ними устремлялись полиприоны.

Потом понесло море на своих волнах творения рук человеческих и частенько безо всякого благоговения разносило их вдребезги о скалы — на утеху всему честному сообществу обрастания и тем же самым полиприонам — спутникам обломков кораблекрушения.

Да, море использует все: и шлак из судовых топок, и обломки кораблей... Вроде бы парадокс: мы засоряем поверхность океана буями, бочками, а для морских уточек создаем субстрат для оседания, «средство транспорта», условие для поддержания высокой численности, для молодых полиприонов — дополнительный источник пищи. Словом, этой компании морских существ грех жаловаться на человечество. Но может ли сие обстоятельство послужить для нас оправданием?

«Сюрприз»

Описываемый здесь случай более уместно назвать курьезом, нежели сюрпризом.

...Мой коллега и давний друг, ведущий на нашем областном телевидении передачу «Природа и мы», однажды показал рострум рыбы-меча. Так называется вырост верхней челюсти, имеющий форму плоского обоюдоострого клинка. Именно из-за него рыба и получила свое имя.

Рыба-меч — одна из крупнейших скомброидных рыб и уступает в размерах лишь голубому марлину, описанному Эрнестом Хемингуэем в повести «Старик и море». Вес ее — до 500 килограммов и скорость — до 130 километров в час — говорят сами за себя! В отличие от других «носатиков» (так называют рыбаки всех рыб из подотряда мечерылых), у которых вырост верхней челюсти — «копье» — служит лишь для улучшения гидродинамических характеристик тела, у меч-рыбы он предназначен и для нападения. Известны случаи атаки этой рыбы на шлюпки, крупные суда, китов.

Что же курьезного в том мече, что был показан по телевидению?

На том мече была надета... пластиковая банка из-под моющего средства. Но мой коллега и друг тут был ни при чем. Пластиковый сосуд нацепила на нос сама рыба, и настолько давно, что вращавшаяся при ее движении банка протерла заметный желобок у основания меча.

По прихоти случая называлось это моющее средство... «Сюрприз»!

Не знаю, как это произошло. Возможно, рыба пала жертвой собственной привычки атаковать все, что попало... Возможно, это произошло случайно. Для меня это не имеет значения. До чего же мы довели океан своей, мягко говоря, неряшливостью, если королева открытого океана рыба-меч подверглась такому унижению — была обречена всю жизнь таскать на носу банку с издевательски звучащим в данном случае названием «Сюрприз»!

Можно бы продолжить список историй, но что нового они добавят? Можно рассказать, например, как на глубине более тысячи метров, на дне океанического рифта, из иллюминатора подводного аппарата ученые увидели... новехонькую консервную банку. Легко читалось не только название консервов, но и дата выпуска.

Банка была покрыта тонким слоем осадка. А у иллюминатора находился настоящий ученый. Он тут же измерил толщину осадка. Зная, за сколько лет накопился осадок на банке и какова его толща на дне океана в этом районе, ученый рассчитал возраст всей осадочной толщи. Данные очень точные и очень важные для понимания общих законов осадконакопления в океане.

Так и живем: одной рукой засоряем, а другой — делаем важные выводы из этого. А обитатели океана пытаются по-своему использовать «плоды» наших трудов.

Но насколько еще хватит их сил?!

Рудольф Буруковский, доктор биологических наук

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: ихтиология
Просмотров: 7612