Птицы летят над клухором

01 декабря 1987 года, 00:00

Птицы летят над клухором

Оглушительный удар грома разбудил Поливанова. Он торопливо расстегнул спальный мешок, зажег фонарь. Земляной пол просторной геологической палатки заливало водой.

Беспокойно поднял голову лаборант Сергей Крохалев, присвистнул: — Скоро поплывем! Владимир Михайлович откинул полог, выглянул наружу. Здесь, на высоте, возле самого неба, молнии, казалось, били в упор, рваными сполохами высвечивая палатку, каменистые осыпи и седло Клухорского перевала. На рассвете, когда гроза последний раз метнула огненный пучок в темную дыру Клухорского озера и ушла за перевал, Поливанов с лаборантом выбрали место посуше и поставили вторую, маленькую палатку. Она была с брезентовым полом, и ее не так заливало.

Сюда, к Клухорскому перевалу, орнитологи поднялись, чтобы наблюдать перелет птиц через Кавказский хребет. Раньше считалось, что птицы, добравшись до предгорий, направляются в обход хребта. Но многие факты говорили о другом. И Поливанов задался целью выяснить, какие птицы, почему и как одолевают стену Главного Кавказского хребта в пределах Тебердинского заповедника, где он работал.

В середине августа вездеход довез орнитологов до Северного приюта. Оттуда они весь день поднимали снаряжение на высоту почти трех тысяч метров, к выбранной площадке. Здесь исследователям предстояло провести не одну, не две ночевки — полтора месяца!

Владимир Михайлович Поливанов. Много дней прожил орнитолог в палатке на высоте около трех тысяч метров, наблюдая за перелетом птиц через Клухорский перевал.Костра не разведешь — вокруг только альпийские луга и камни, а выше — поля вечных снегов. Приспособили туристский примус «Шмель». Но и на нем готовить оказалось непросто: высота. Не дожидаясь ста градусов, вода в котелке вспучивалась ленивыми пузырями, и брошенная в нее картошка медленно ворочала кремовыми боками, дозревая в течение трех часов. Позже Поливанов приспособил для нехитрой полевой стряпни скороварку. С ней дело пошло веселее.

Наблюдения начали 18 августа. Поначалу птицы летели редко. Это были, видимо, разведчики. Но в начале сентября почувствовалось приближение циклона, и встревоженные птицы с гомоном двинулись на юг. Пять мощных пролетных волн прокатились над Клухором, собрав в своих стаях около пятидесяти видов птичьего рода-племени.

Первая волна — пятого сентября.

...Поливанов проснулся в половине второго, ощутив какое-то внутреннее беспокойство. Он прислушался и понял: в ночи раздавались птичьи голоса. Владимир Михайлович выбрался из палатки. Над горами висели низкие облака. В редкие разрывы пробивался лунный свет, и тогда в небесной промоине, как в колодце, смутно проступал вверху еще один облачный свод. Вот по этому-то коридору, меж двух облачных полей, и шел ночной пролет.

Поливанов снова прислушался. Где-то высоко над головой раздалось резкое, отрывистое: «Кранк! Кранк!» И тут же вдогон за ним полилось заунывное и протяжное: «Дьюи! Дьюи!» Это летели малые выпи и кулики-кроншнепы, взмахами крыльев колебля лунный свет. За наблюдениями Поливанов не заметил, как наступил рассвет. Сначала зарозовела вершина Хакеля, потом дымно и косо повисли над ущельем солнечные столбы, медленно сползая по склонам в долину.

Теперь густо шла птичья мелочь: горные коньки, рогатые жаворонки, чеканы, каменки. Особенна много было скалистых овсянок. Они летели молча, маленькими — до двадцати штук — стайками, часто присаживаясь на скалы, как бы постепенно подбираясь к седловине хребта. Одна стая следовала за другой, образуя сплошной поток, двигающийся к перевалу. Около восьми утра появились золотистые щурки, далеко разнося свое малиновое звонкое «Щур! Щур!».

Они летели, видимо, из ущелья Гоначхир на сравнительно небольшой— до ста метров — высоте. Приближаясь к перевалу, щурки начинали кружиться, поднимаясь по широкой дуге и словно ввинчиваясь в дымную синеву неба. Набрав высоту, они уходили через Клухорский перевал или близкие к нему участки.

Другие стаи тех же щурок набирали высоту раньше и, поднявшись над смотровой площадкой орнитологов на 300—400 метров, с ходу, не задерживаясь, улетали за хребет. И наконец уже днем появились осоеды — довольно крупные пернатые хищники. Молча покружившись над Главным хребтом и набрав высоту, они пошли через вершину Хакель высотой 3500 метров.

День за днем дневник наблюдений Владимира Михайловича пополнялся новыми фактами. Он отметил такую закономерность: если на равнине птицы обычно летят и в непогоду, то здесь часть оседает на скалах ниже перевала, другая возвращается в предгорья. Пролет через перевал начинается с утра, когда птицы ночуют у хребта, а если стаи появляются у перевала часов в 11 —12, значит, опускались на ночь в долину.

Случалось и так: над Клухором солнце, а пролета нет. Должно быть, где-то далеко впереди затаилась вызревшая над морем гроза и мудрый инстинкт велит птицам: «Пережди!»

Но бывало и наоборот: непогода только разворачивает свой дождевой или снежный фронт, еще только собирает силы, а пролетные стаи торопливо текут через перевал, спеша уйти от догоняющих облаков. Многое в поведении птиц зависит и от ветра: горы дробят его на воздушные потоки, и стаи не всегда могут заранее учесть их направление и силу.

Как-то в один из дней Поливанов наблюдал за пролетом ласточек. Погода стояла ветреная, и птицы летели под защитой хребта, прижимаясь к скалам. Но едва ласточки поднялись над хребтом, выходя к перевалу, как мощный встречный поток остановил их. Птицы будто уперлись в невидимую стену. Несколько раз они разворачивались, отходили вниз, а потом, словно набрав разбег, снова штурмовали перевал. Так и не осилив ветра, ласточки ушли назад, в предгорья.

В ненастье птицы если и летят через хребет, то только в самой низкой точке, по коридору перевала. Зато в ясные дни, когда от горных склонов восходят мощные воздушные потоки, птицы легко идут над вершинами. Так, без всяких помех, шутя, прошли над Хакелем золотистые щурки и осоеды.

Несколько лет назад Поливанов видел, как канюки перелетели через Домбай-Ульген — «Убитый зубр», самую высокую вершину Тебердинского заповедника (4047 м). Сравнивая данные наблюдений за несколько лет, Владимир Михайлович заметил, что в случае какой-то чрезвычайной ситуации летят через горы даже и те виды птиц, которые обычно обходят их стороной. Так в 1980 году через Клухор вдруг полетели... кряквы! И не какая-нибудь заблудившаяся стая, а двенадцать-пятнадцать тысяч особей! Утки всегда облетали Кавказский хребет, идя вдоль изобильного кормом Каспия. Но в том году осень была теплая, затяжная, а потом стремительно похолодало, и они двинулись через перевал.

А в 1982 году район Домбайской поляны вдруг оглушили скворцы, никогда тут не бывавшие. Они держались с неделю, а затем тоже ушли через Клухор, хотя скворец — птица лугов, и горы для него, как и для крякв, трудное и непривычное препятствие.

Восемнадцатого сентября птицы летели торопливо и густо. Поливанов не раз озабоченно посматривал на небо — не испортилась бы погода.

Он не ошибся: на следующий день выпал первый в этом году снег. Уже вечером, сидя в палатке, Владимир Михайлович вдруг услышал где-то далеко внизу глухой крик филина. Он отложил дневник наблюдений. Этот знакомый крик вернул его в 1971 год, когда он вместе с лаборантом Юрием Шибневым впервые в Союзе нашел гнездовье рыбного филина. Было это в Приморье.

Тогда Поливанов и Шибнев шли на длинной нанайской лодке вверх по реке Бикин. Хоть и не на шестах шли, а на моторе, но двигались не быстро: то порог ловил на каменный клык, то невнятный птичий крик, донесшийся из неокрепшего весеннего леса, поворачивал на себя остроносую лодку. Уже после обеда встретили у отмели двух охотников-удэгейцев, чинивших лодочный мотор. Разговорились.

— Моя сверху по речке ехал, «шубу» слыхал,— сказал один из охотников.

Орнитологи переглянулись. Неужели это рыбный филин, ночной демон долинных лесов и рек?

А охотник сломил прутик, царапнул песок.

— Тут Бикин, тут основная русла... Там сосна... От нее влево десять раз ходи.. Там моя слыхал...

Распутывая бесконечный узел плесов и заводей, лодка орнитологов пробивалась все выше по течению. А по берегам стоял глухой, нетронутый лес. И вдруг, пересилив стук мотора и шорох набегающей на берег волны, донеслось:

— Фуу-буу! Фуу-буу!

Поливанов торопливо выключил мотор. Лодку, как оглушенную рыбину, медленно понесло по таежной протоке. Могучие кедры на крутобережье подпирали пылающие вечерние небеса, кутались в первые туманные перевязи черемухи, темнели листвой огромные ильмы и тополя. И снова пронесся над лесом властный крик птицы...

Владимир Михайлович круто вывернул руль и бросил лодку к берегу. Орнитологи двинулись в глубь леса.

Рыбный филин. Тростниковая сутора. Снимки этих редких птиц сделаны Юрием Шибневым в Приморье, на озере Ханка, и во время плавания с В. Поливановым по реке Бикин.

Сверху опять грянуло уханье, прокатилось эхо. Шибнев осмотрелся и на высоком ильме увидел двух филинов. Один, раздув белое пятно на горле и приподняв крылья, кричал и, возбуждаясь, когтил лапами обломанную ветку. Едва смолкал один, начинал другой. Желто светились их круглые глаза.

На земле, под ильмом, лежали перья. Похоже, что где-то тут справили птицы свое гнездо и, быть может, сидит уже в нем птенец, жадно разевая голодный рот. Но в этом надо было убедиться.

Поливанов и Шибнев заночевали на берегу возле лодки, а утром, продравшись сквозь ивняк и ольховник, вышли на вчерашнее место.

Недалеко от ильма, на котором вчера сидели филины, стоял огромный дуплистый тополь с обломанной вершиной. Видимо, там и было их гнездо. Но, взглянув на мощный, башенной толщины, ствол, орнитологи поняли, что одним охватом рук тополь не возьмешь. Шибнев принес из лодки рюкзак с железными скобами и полез наверх, вколачивая молотком ступени. Но метрах в двадцати скобы начали вываливаться, выворачивая сухую белесую дресву.

Тогда выбрали высокий ясень, что стоял неподалеку. Сбили из ольховых жердей двадцатиметровую лестницу. Закрепив ее, нарастили еще метра на четыре и подняли к вершине фоторужье со вспышкой, маскировочную палатку и жерди для помоста. Через два дня палатка уже стояла на помосте.

Жилую палатку поставили метрах в тридцати от ясеня и разложили возле нее осторожный костерок. Начинив котелок нехитрым полевым припасом: тушенкой и крупой, нарезав хлеб и заварив чай, сели ждать сумерек. Уже густо наплывали комариные звоны, когда Владимир Михайлович перевернул свою кружку. Пора.

Похлопав проверяюще себя по карманам и глубже натянув кепку, Поливанов пошел к ясеню.

Мерно покачивалось, как бы бесконечно падало и все не могло упасть дерево, рождая томительное ощущение болтанки. Растекались по ночной земле шорохи: то ли куница-харза гнала низом белку, то ли вышел на охоту за сонными рябчиками колонок. Иногда долетал высокий крик уссурийской совки, потом, пониже, иглоногой совы или длиннохвостой неясыти.

Поначалу Поливанов чутко слушал тишину, но под мерное раскачивание помоста неудержимо наплывала, наваливалась опасная дрема. Так и недолго упасть. Борясь со сном, он взглянул на часы: было около полуночи. И в эту минуту темный силуэт птицы скользнул на фоне деревьев. Мелькнули в двух метрах от помоста огромные распахнутые крылья, спина, и в ту же секунду в ответ на короткий удар лап о сук у дупла раздался глухой писк.

Птицы летят над клухоромС застучавшим сердцем Владимир Михайлович нажал на спуск фоторужья. В половине третьего филин прилетел опять, и цепкий глаз фоторужья запечатлел его сидящим на суку у дупла с вяло повисшим в клюве ленком.

Через неделю Поливанов и Шибнев сняли с помоста палатку.

Потом на это место приехала с Шибневым жена Поливанова, Надежда Никитична, тоже орнитолог. Наблюдали, как охотится за рыбой филин на ночной реке: заходит прямо в мелкую протоку и зорко всматривается в струящуюся воду. Едва мелькнет, сдвинется сонная рыба, как тут же настигнет ее когтистая лапа...

Так были добыты ценные сведения о жизни редкой птицы — рыбного филина. Но главное событие, сразу же вынесшее фамилию Поливановых на страницы солидных международных сборников по орнитологии, случилось позднее, на озере Ханка.

Владимир Михайлович медленно кружил по пробитым в тростниках протокам, наблюдая за перелетными птицами. Их было много, и Поливанов то и дело останавливал юркую дюралевую казанку.

Вот пролетели мухоловки, вот завис над сухими метелками сорокопут. И вдруг, не закончив очередной записи в дневнике, Поливанов боковым зрением схватил неровный, ныряющий полет стайки незнакомых птиц. Было в них что-то необычное, а что именно, он еще и сам не знал.

Торопливо вытащив лодку на сплавины сухого тростника, он осторожно двинулся в сторону улетевших птиц. Прошагав с полсотни метров, увидел на прогалине около двадцати птиц. Грудь и подкрылья каждой отдавали горячей рыжиной. А над живым быстрым глазом шла широкая темная «бровь». Дергая длинным, раздвоенным на конце хвостом, то одна, то другая птица с мелодичной долгой трелькой «тррь-тррь-тррь» зависала невысоко над бурыми метелками тростника и тут же опять ныряла в заросли, кроша там стебли мощным клювом.

Короткие слабые крылья, подумалось Поливанову, навряд ли смогли бы унести этих птиц с их плотным туловищем и тяжелым клювом за тысячу верст... Значит, не случайные, не залетные гости они тут, а скорее вывелись и выросли на этой частой озерной волне.

Но чтобы разгадать, что за птичье племя кочевало по безбрежному разливу тростников, надо было добыть хоть одну из птиц. Ни ружья, ни фотоаппарата у Владимира Михайловича не было, и он, выдернув из нагрудного кармана блокнот и карандаш, начал лихорадочно зарисовывать незнакомцев. Несколько лет этот, к тому же не очень удачный набросок был его единственным аргументом, и специалисты, недоверчиво разглядывая рисунок, не принимали всерьез сообщение Поливанова.

Но вот на озеро приехала на весь сезон Надежда Никитична с лаборантами — Юрием Шибневым и Юрием Глущенко. Они добыли пять экземпляров неизвестных птиц. Во Владивостоке их осмотрели, измерили, потом долго листали авторитетный том «Птицы Китая». Поливановы переполошили всех орнитологов, сообщив, что обнаружены толстоклювые суторы, которых многие ученые считали навсегда исчезнувшими или доживающими свой недолгий птичий век в дельте Янцзы.

Так был открыт в нашей стране новый подвид тростникового ополовника, или тростниковой суторы, живущей почти за две тысячи километров от своих собратьев.

26 сентября через Клухор хлынула последняя, пятая волна пролета...

Ночами схватывали землю и затаившуюся в расщелинах жухлую траву резкие заморозки, одевая палатки седой изморозью, и вершины с каждым днем все больше белели. А 29 сентября на перевал обрушилась метель. Снег шел всю ночь и весь следующий день. Владимир Михайлович и Сергей отсиживались в маленькой палатке. Сквозь болоньевую ткань скупо сочился дневной свет. Они читали, пополняли записи. Впрочем, через каждые пятнадцать минут им приходилось откладывать работу и выходить наружу — стряхивать тяжелые пласты снега с полотнищ палатки. Устав от беспрерывного хождения, на следующий день они поставили маленькую палатку в большую. Стало темнее, зато теплее: снаружи в подмогу метели старался семиградусный мороз.

Снегопад стих на рассвете первого октября, завалив тропы и расщелины полуметровыми сугробами.

— Надо уходить,— сказал Поливанов.

Когда часа через три добрались до Северного приюта, над перевалом снова бушевала метель...

Полевая работа закончилась. Теперь предстояло обработать и осмыслить дневниковые записи, чтобы и в дальних годах не смолкал над Клухором пролетный гомон птичьих стай.

Тебердинский заповедник

А. Суханов

Просмотров: 5269