Взгляд на Пловдив с трех холмов

01 сентября 1987 года, 00:00

Античный театр после реставрации.

Из окна гостиницы «Тримонциум» я каждое утро вижу массивный куб недавно возведенной почты. Перед ним уютная площадь. Лишь один угол ее не покрыт тяжелыми плитами: там чернеет зев древнего города с обломанными зубами мраморных колонн.

В вечерних сумерках или в дымке начинающегося дня сиреневые тени колеблются меж этих остатков былого, и кажется, центральная площадь оживает. Но какому городу принадлежит она?

Фракийцы обнесли город, возникший на месте древнего поселения, крепостной стеной и нарекли его Пулпудеву, а славяне называли его Плендив.

 

Когда в 342 году до нашей эры Филипп II Македонский основал здесь город, то имя ему дали — Филиппополь. Не раз предавали его огню и мечу кельты. В I веке нашей эры римляне превратили город в центр Фракийской провинции. Он назывался Юлия, Ульпия, Флавия Тримонциум — в зависимости от того, какая из римских императорских династий находилась у власти. В 251 году город осадили готские племена и, несмотря на отчаянное сопротивление населения, ворвавшись внутрь, сожгли его дотла. Такой переменчивой, трагической была судьба «величайшего и красивейшего из всех городов», как называл его древнегреческий писатель Лукиан.

Конечно, посетителю Пловдива обязательно покажут южные ворота Филиппополя — Хисар Капию или останки стен акрополя на Небет-Тепе.

На скальной горе Небет-Тепе — одной из вершин Трихолмия (так переводится слово Тримонциум) — зародилось в древности поселение, которое, разрастаясь, спускалось вниз по склонам холмов. Так возникли город и площадь в его центре. Когда при строительстве новой почты вскрыли эту площадь, то жители специально поднимались на Тримонциум, чтобы собственными глазами посмотреть на Древность — обломки мраморных капителей, поверженные стволы колонн... В их воображении возникал шумный разноязыкий античный город.

Комната для приема гостей на втором этаже дома купца Хиндлияна.На востоке теснились инсула — многоэтажные жилые дома. Вокруг площади возвышались внушительные общественные здания из обожженного кирпича, облицованные мраморными плитами. Площадь украшали портики и аркады, за которыми теснились небольшие лавочки, торговые ряды. Прежде всего это был рынок, а затем уже — центр общественной жизни. В древнем Пловдиве заседало общее фракийское собрание — Койнон тракон. Площадь превращалась в форум, где в тени статуй и храмов народ решал свою судьбу... Теперь большую часть площади закрывают узорчатые плиты, покоящиеся на бетонном основании. Но воображение упорно рисует в центре Пловдива античный форум во всем мраморном великолепии. Его просто не хватает нынешнему городу...

— ...Как вам понравилась центральная площадь?

Склонившись над планом, секретарь Пловдивского горкома БКП Андрей Френгов указывает карандашом точку в центре:

— Да, многое она видела.

Площадь слышала поступь воинов Юстиниана, превратившего Пловдив в византийскую твердыню. Однако крепость не устояла против натиска болгар, и город вошел в состав Первого болгарского царства. Затем в течение столетий город был то болгарским, то греческим, пока его не захватили и не разрушили турки-османы. Но, несмотря на многовековое турецкое владычество, на скальных вершинах Тримонциума — Джамбаз-Тепе, Таксим-Тепе и Небет-Тепе — зарождалась новая жизнь, город возникал из пепла пожарищ. Возрождаются ремесла, торговля, и в XIX веке богатые пловдивские купцы открывают свои конторы в Стамбуле, Вене, Манчестере. Гнев народа против чужеземных угнетателей прорвался в Апрельском восстании 1876 года, когда взметнулись болгарские красно-зеленые знамена с изображением льва и словами «Свобода или смерть!». Но старая пловдивская площадь услышала вскоре стук топоров: строили виселицы для расправы над восставшими. А через два года по центральной площади победно процокала казачья сотня есаула Бураго... Болгария вновь обрела национальную свободу.

Карандаш Френгова взметнулся от площади вверх:

— Всем нравится пловдивская главная торговая улица, носящая имя известного партийного и государственного деятеля Басила Коларова, одного из руководителей Сентябрьского антифашистского восстания 1923 года. Он был учеником Димитра Благоева, который также долгое время жил и работал в нашем городе. Обо всем этом вам расскажут в Музее революционного движения. Подниматься туда надо по улице Васила Коларова от нашей площади 9-го Сентября. Она получила свое нынешнее название в честь народного восстания 1944 года, положившего начало социалистической революции. Той осенью на площади была сооружена арка для торжественной встречи советских солдат. Слева, на холме Освободителей, установлен в их честь памятник, названный болгарами «Алеша».

Потолок в «Доме Балабанова».А почему — знаете? Когда войска маршала Толбухина — есть улица и его имени — вошли в город, один наш парень встретился и подружился с тремя молодыми русскими солдатами. Особенно полюбил он Алешу — крепкого добродушного сибиряка. Началось строительство монумента на холме, и пловдивские жители ходили смотреть, как росла с каждым днем гранитная фигура солдата в плащ-палатке. Он все больше и больше напоминал молодому пловдивцу его друга из Сибири. Тогда молодой болгарин взял и написал на граните «Алеша». Имя осталось...

А от площади 9-го Сентября лучами отходят улицы с именами молодых борцов-антифашистов Лиляны Димитровой и Александра Димитрова...

Карандаш Френгова очертил широкий круг, охвативший старый Пловдив. На плане здесь была проведена граница, рядом шла надпись «охранная зона».

— Давайте-ка поднимемся на верхний этаж — оттуда город как на ладони,— секретарь горкома встал.

На двенадцатом этаже Андрей Френгов распахнул широкое окно, и вместе с ветром в зал ворвались звуки города.

Секретарь горкома говорил о том, что жителей в новом Пловдиве стало почти в четыре раза больше, чем до революции, что раньше в городе были табачные да небольшие пищевые фабрики, а ныне Пловдив — один из центров болгарской электроники, электротехники и машиностроения. И развитие современного промышленного города надо сочетать с чистотой воздуха и воды, с сохранением старины. Трудно? Очень.

Чтобы сберечь старый Пловдив, промышленные предприятия выносят «в чисто поле». Там же возводится и жилой массив «Фракия» на 80 тысяч жителей — половина его уже заселена. Обязательное условие для новых заводов — производство должно быть экологически чистым. Вот, например, «Изот» — большое предприятие, где тысячи человек изготовляют электронные приборы, причем почти вся продукция идет в Советский Союз. Гигантский завод отделяет от жилого квартала всего лишь улица. Значит, проблема разрешима?

Да. Хотя и не для всех городов Болгарии. К счастью для Пловдива, сохранились дома Тримонциума. Не стали тут спрямлять, расширять, взрывать и возводить бетонные высотные проспекты...

Френгов настойчиво повторял, как важна преемственность в развитии самого города, важна людская память о прошлом. Он рассказал о мемориальной доске в районе «Христо Ботев» — где выбиты фамилии партизан из Пловдива. Есть там и фамилия Крыстевой. Мраморная доска установлена на доме, в котором сейчас живет ее брат...

О трагической судьбе отряда имени Антона Иванова — как раз в нем сражалась Крыстева — поведал мне директор Музея революционного движения Иван Терзийский, знавший лично многих партизан.

Улочка древнего Пловдива.Монолог Ивана Терзийского

— Как странно складывается жизнь: сейчас я живу на улице имени Димитра Стоянова Петрова. А в прежние годы мы с ребятами гурьбой ходили за Димитром. Какой он был одаренный! Успевал выполнять все поручения партии. Выступал всегда горячо — красноречивый был оратор и обаятельный. Очень хорошо читал стихи, сам писал немного, революционные. В 1940 году был гидом в советском павильоне на Пловдивской ярмарке. Его племянник, пловдивский поэт Васил Урумов, написал о Димитре Петрове книгу — конечно, уже после войны.

Из таких вот ребят состоял партизанский отряд, названный именем крупного деятеля БКП Антона Иванова. Созданный еще в 1941 году, отряд пополнялся пловдивскими рабочими и действовал южнее Пловдива, в Родопах. Жизнь в горах зависела от пополнения запасов медикаментов, провианта. И однажды в 1944 году группу, отправлявшуюся за продуктами в городок Батак, враги выследили. Следы на свежевыпавшем снегу привели карателей в базовый лагерь «Тегеран» (в честь Тегеранской конференции). Фашисты блокировали весь район. Прорвались лишь единицы, почти все партизаны погибли в бою. Раненая Крыстева попала в плен.

Спускаюсь по улочкам на площадь Джумаята. Останавливаюсь у античного стадиона, где восстановлены часть амфитеатра и арены. Сейчас там кафе, тихо и уютно, а когда-то стадион сотрясал рев толпы. Я видел найденные неподалеку древние монеты с изображениями сцен борьбы, атлетов, увенчанных лавровыми венками. Здесь устанавливались стелы с именами победителей состязаний, на которые собирались самые быстрые, ловкие, мужественные юноши из всех римских провинций.

Сейчас видна лишь малая часть стадиона. Раскопки обнаружили помещения, где содержались дикие звери — сохранились даже их кости. Остался ход, через который львы выбегали на большую арену. А с другой стороны на арену выталкивали рабов и пленников. Публика замирала в ожидании кровавого зрелища...

Спустя века на этом месте разыгрались трагические события во время тысячного митинга рабочих, поднявших голос против безработицы и голода, против политики буржуазного правительства. Во время его разгона было много жертв. Случилось это 19 ноября 1919 года. В истории это событие осталось как «кровавый митинг». Среди погибших были рабочие и с табачной фабрики...

...Я иду по улице Ивана Вазова, сладкий запах табака плывет в воздухе. Улица старая, и некоторые корпуса табачной фабрики тоже старые, но внутри — новейшее оборудование, автоматические линии. У входа нас встречает секретарь комитета Димитровского комсомола комбината «Родопи» Росица Тачева. Она ведет какими-то улочками и переходами между корпусами, со всеми встречными здоровается, всем успевает отвечать — с кем-то шутит, кому-то выговаривает. Мне на память приходят слова французского поэта-романтика Альфонса Ламартина, посетившего когда-то Пловдив (тут есть даже «дом Ламартина»): болгарки «красивы, энергичны, грациозны».

В доме Аргира Коюмджиоглу (1847) ныне располагается этнографический музей.Монолог Росицы Тачевой

— Вот вы нашли нас по запаху табака. Старые рабочие говорят, что и в начале века табачный аромат плыл от фабрики по всему городу. Табачников узнавали по запаху и на демонстрациях, где их всегда было много. После «кровавого митинга» на площади Джумаята место расстрелянных коммунистов заняли новые борцы.

Мы многое знаем о погибшей Крыстевой. Она родилась в бедной семье работницы с нашей фабрики, устроилась на табачные склады совсем девчонкой. В Рабочий молодежный союз вступила в шестнадцать лет, укрывала у себя первого секретаря РМС Иорданку Николову. Боролась с фашистами, находясь в подполье, а в 1943 году после провалов организаций РМС отважная девушка тайно ушла из Пловдива в партизанский отряд.

Мы часто встречаемся с бывшими партизанами. После их рассказов у нас так и стоит перед глазами картина мученической смерти Крыстевой. Враги публично пытали ее: ослепили, резали грудь и убитую оставили на площади — вроде как в назидание...

Мы часто выезжаем на табачные плантации. Нет, без принуждения — лучшие едут. До рассвета выходим, каждый ломает листья в свой чувал — кто больше. С удовольствием работаем на «комсомольской территории» в подсобном хозяйстве, там и огород, и фруктовые сады. Отдыхать, конечно, тоже любим. К 8 Марта открыли молодежный клуб — строители сдали его досрочно.

Очень любим наш город. Считаем, что мы одно целое со старым Пловдивом. Знаете, с Холма молодежи исчезло редкое растение, совсем пропало. Так его отыскали в другом месте, привезли сюда и высадили на южном склоне холма. Наши зеленые патрули заботятся о деревьях, чистят парки от сучьев. Осенью собираем каштаны, разные плоды, лекарственные растения и обязательно высаживаем саженцы.

У молодых много любимых мест на Тримонциуме, но последнее время мы ходим в восстановленный античный театр.

Вот наступает неделя Пловдива, приезжают гости, смотрим национальные танцы, рученицу да хоро, постановку Пловдивского драматического театра. Показывали «Антигону», а я почему-то опять вспомнила, как стоически переносила пытки наша Крыстева...

Перебирая в памяти фамилии старожилов, которые могли бы «изнутри» показать старый Пловдив, секретарь горкома партии первым назвал Атанаса Крыстева.

— Бывший мэр старого города, живая история,— добавил Френгов серьезно и уважительно.

Бывшего мэра найти, понятно, труднее, чем действующего, и для начала я принялся разыскивать на крутых, узких улочках Тримонциума «Фракию» — филиал Национального института памятников культуры.

На очередном подъеме я остановился и вдохнул полной грудью прохладный воздух — резкий в своей свежести, терпко-горьковатый от дыма. У калиток лежали мешки с углем. По весеннему времени пловдивские хозяйки протапливали печки.

И тут, подняв глаза, я увидел на стене двухэтажного дома густого черного цвета вполне прозаическую доску с названием института. Внутри здания на одной из дверей висела табличка: «Проектная мастерская». Хозяйка мастерской Румяна Пройкова, видя, как я оглядываю деревянную отделку большой комнаты с резным потолком, поясняет: жилой дом купца Драгана Калоферца середины XIX века. На столах громоздятся рулоны — планы городских районов, чертежи построек, наметки реставрации, реконструкции старого города.

В центре стола — макет охраняемой зоны Пловдива. Притягивает взгляд светлое пятно античного форума рядом с массивным зданием почты.

— Вечная проблема,— вздыхает Румяна Пройкова,— симбиоз старого и нового города. Как найти равновесие между законсервированными или реставрируемыми древними объектами и бурно развивающимся современным городом? Попробуйте сохранить античные колонны и аркады под неумолимым натиском гигантских магистралей и коммуникаций, взламывающих все на своем пути. А так хочется — и это надо,— чтобы город воспринимался как единое целое. Чтобы каждый мог взойти на Тримонциум и увидеть в центре античный форум, гармонически связанный и со стадионом, и с базиликой, и с античным театром...

К античному театру мы отправились с архитектором Верой Коларовой. Зная о моем желании встретиться с Атанасом Крыстевым, она пообещала: «Обязательно встретим. Он целыми днями бегает по старому городу, все воюет»...

Снова крохотные улочки, на которых дома — как маленькие крепости: стоят за решетками оград, за дубовыми воротами, а кровли чуть не касаются краями. Узорчатые расписные фасады с балкончиками и карнизами, подпираемыми консолями. Многогранные прозрачные эркеры, иногда на всю высоту дома. Остроконечные крыши, увенчанные шпилями с жестяными флажками. Заманчиво было проникнуть за какую-нибудь ограду, увитую зеленью и цветами, и осмотреть такой домик вблизи.

— Вполне осуществимое желание,— улыбается Вера Коларова.— Тем более что владельцы этих домов — состоятельные купцы Георгиади, Коюмджиоглу, Недкович, торговавшие по всему свету,— хотели показать не только свое богатство, но и вкус. С начала XIX века болгарские зодчие — талантливые архитекторы, опытные каменщики, одаренные живописцы, искусные резчики по дереву — приступили к строительству домов в стиле барокко. Этот период получил название эпохи болгарского Возрождения...

Заходим в «Дом Балабанова» — его восстанавливал известный архитектор, защитник старого города Христо Пеев. Это пловдивский дом «симметрического типа» — их потом стали строить по всей Болгарии: по бокам большого зала симметрично располагаются четыре комнаты.

На втором этаже салон, именуемый «хайет», служил для приема гостей: их слух услаждал оркестр, размещавшийся за деревянными перильцами. Теперь там стоит концертный рояль: в доме даются концерты, проходят выставки художников.

От боковых комнат салон отделяют деревянные колонны, подпирающие решетчатый потолок. Обычно потолки все резные, часто в центре изображается солнце с расходящимися в стороны лучами.

Мебель, привезенная из европейских стран, отражала вкусы хозяев: тяжелые буфеты с кручеными колоннами, напольные часы, зеркала с купидонами, диваны с зеркальными спинками. Барокко, рококо, ампир...

Обогревались комнаты печками и жаровнями с раскаленным углем, не дававшим дыма.

В соседнем доме купца Степана Хиндлияна меня поразило, что коридор из жилых помещений вел прямо в баню. В одной части бани парились, в другой — мылись. Скрытые в стенах отопительные трубы — гипокауст — шли из соседней комнаты: там размещалась прачечная с большим очагом. После бани гости переходили к фонтану с розовой душистой водой, или в комнату-фонарь с расписными стенами и потолком, или же в другую с разрисованными нишами — алафрангами. Такими комнатами с нишами гордился каждый болгарский дом. Хозяин, побывав в дальних странах, стремился запечатлеть полюбившиеся места и призывал художника. В доме Хиндлияна пейзажи писали братья Мока и Маврудий. Эти художники-самоучки старательно выписывали виды приморских городов, отдаленно напоминавшие Италию или Францию.

Иногда, расчувствовавшись, хозяин вел дорогого гостя в подвальные помещения. Открывал тяжелый замок и показывал небольшую комнатку для хранения сокровищ — максент. Там можно было любоваться и книгами в кожаных переплетах, и фарфором, и драгоценностями...

Из купеческого дома выходим на склон, откуда видны все вершины Пловдива. О них есть легенда, которую мне рассказала археолог Бистра Колева.

...На берегах реки Марицы жила девушка Родопа. Больше всего она любила гулять по цветущим лужайкам и зеленым берегам Марицы. Родопе нравилось плескаться в водах реки. Благодаря волшебным свойствам Марицы, девушка становилась все прекраснее и прекраснее. Однажды у реки ее увидел бог Посейдон и влюбился в девушку. Родопа стала его женой и родила сына Эвмолпа. А потом Посейдону надоела земная жена, он решил уйти. Сильно разгневался на это старший брат Родопы гордый Хемус (так фракийцы называли Балканские горы) и стал бросать вслед Посейдону гигантские камни. Семь из них упали на землю. Шло время, камни заросли травой и превратились в зеленые холмы. А сын Родопы стал фракийским царем и в память о своей матери основал на семи красивых холмах город, дав ему свое имя «Эвмолпия». Ныне это Пловдив. Хорошо думать о давних временах на склонах Тримонциума, когда перед тобой разворачивается панорама «величайшего и красивейшего» города, а внизу раскинулся амфитеатр возродившегося из небытия античного театра.

Таким открывается современному взгляду античный стадион.Монолог Веры Коларовой

— Случай играет в археологии особую роль. Вроде бы долго вели раскопки, обнаружили римский акведук и резервуар для запасов воды, а рядом был целый театр, его-то и пропустили. Сейчас время для археологов сложное: строительство часто губит следы истории, но одновременно помогает их обнаружить, вскрывает пласты старой культуры. Прокладывая тоннель для проспекта, рабочие обнаружили у южного выхода кирпичный свод на горном склоне. Началась расчистка, появились первые скамьи. Театр, открытый театр...

У нас в городе была дискуссия: нужна ли реставрация в таком масштабе? Зачем, для кого?

Раскопки продолжались медленно, но неуклонно стала проступать вся чаша амфитеатра. Каждый день приходили смотреть на него жители. Амфитеатр уже был виден снизу, с бульвара Георгия Димитрова. Нас поддерживали городские власти...

Затем наткнулись на какую-то стенку, принялись разбирать, не осознав, что это просцениум. Когда поняли — вернули на старое место каждый камень. Стали откапывать части колонн, статуи, нашли много интересных надписей. В одной из них — на портике — упоминался император Траян со всеми титулами. Значит, театр строился во II веке нашей эры.

По надписям на постаментах определили, что здесь стояли статуи видных римлян. На беду, они были из бронзы: постаменты остались, а статуи похитили. Люди сами уничтожают память о прошлом.

В античном театре давались не только представления — горожане собирались здесь, чтобы решать важные вопросы. На скамьях амфитеатра высечены названия городских районов, жители которых имели в театре постоянные места: «Асклепиада», «Эвмолпиада»... Помните легенду об основании города Эвмолпом? Все подтверждается.

Ныне в античном театре уже даются представления. Пловдив — побратим Ленинграда, и на этой сцене выступал ваш удивительный балет.

В античном театре играют трагедии Эсхила, Эврипида, комедии Аристофана. Разве это не нужно молодым и всем горожанам? Старый город должен гармонично сливаться с нынешним и включаться в современную жизнь...

Беломраморная чаша амфитеатра залита росным солнечным светом. Колоннада, портики, просцениум кажутся искусными декорациями, в которых разворачивается действие какого-то спектакля. Скамьи усеяны цветными пятнами — это студенты готовятся к весенним экзаменам. Сидят парочки — среди них, может быть, и Росица Тачева, комсомольский секретарь фабрики «Родопи». Степенно прогуливаются пожилые пловдивцы.

Молча поднимаемся с Верой Коларовой по каменной мостовой Тримонциума к институту «Фракия». Внезапно над головой с треском раскрывается окно и кто-то нетерпеливо кричит:

— Вера! Ты куда? С кем? Меня ищут? Бегу...

— Я же говорила, что мы встретим Крыстева. Вот он собственной персоной — бывший мэр старого Пловдива, Атанас, Начо, или, как зовут его у нас, «Начо-культура»,— мягко улыбается Вера.

Конец фразы слышит Атанас Крыстев, скатившись по крутой лестнице вместе с неразлучным, как я уже знал, другом — рыжей собакой Полькой.

Хлопнув меня приятельски по руке, он с ходу начинает рассказывать. И речь его так же быстра, как и походка, и все его движения.

— После армии приехал в Пловдив. Даже стыдно вспомнить: ничего не знал, а сразу же — работать в горсовет, заниматься старым городом. У нас хоть и не Габрово, но пловдивцы тоже остры на язык, прозвище дают метко. Так и пошло — «Начо-культура» да «Начо-культура». Про фамилию будто забыли... Заскочим домой на минутку.

Крыстев достает из кармана видавшей виды куртки связку ключей и самым большим открывает калитку. В его апартаментах холодно, бродит голодная киса, которой он наливает молоко в блюдце. Старинная прочная мебель, стены увешаны картинами болгарских художников, есть и интересные портреты самого Крыстева.

— Это все друзья писали. Один я тут... В мэрии иной раз кофе себе сварю. Посмотрите книгу...

На темном длинном столе лежит солидный том — «Пловдивский дом» архитектора Христо Пеева.

— Книга вышла после его смерти. Большой души и большого ума человек. Учился в Петербурге, участвовал в рабочем движении, был сослан в Сибирь. Вернулся в Болгарию и по собственному почину делал зарисовки, чертежи домов болгарского Возрождения. Подвижник. Без него мы не смогли бы восстановить множество домов. Эта книга — мой учебник, всегда на рабочем столе. Я счастлив, что был знаком с Христо Пеевым, мы часто встречались в последние годы его жизни...

По дороге в мэрию Крыстев, отчаянно жестикулируя, в лицах рассказал целую эпопею — историю создания «Аптеки Гиппократа».

Хотелось сделать аптеку, достойную Тримонциума и действительно похожую на прежние, старинные. Уже отреставрировали подходящий дом; где только могли доставали старую мебель, банки и склянки, бюсты великих медиков и даже кассу прошлого века.

В разгар подготовки к аптечному новоселью Крыстев получил приказ о том, что здание займет какая-то «канцелярия», как называет Атанас всякие непонятные ему учреждения. «Не бывать тому!» — воскликнул с жаром «Начо-культура». Ключ от аптечных дверей он опустил в карман и позвонил директору аптекоуправления: «Объект готов, можно въезжать». Объект, то бишь аптека, была взята без боя в течение 24 часов. Прибывшие с опозданием столы «канцелярии» отбыли восвояси. Как позже выяснилось, «Аптека Гиппократа» разместилась в доме, где жил врач и действительно в далеком прошлом существовала аптека.

Зайдя сюда, я как на редчайшие экспонаты смотрел на бюсты Эскулапа и Гиппократа, на скульптуры у аптечной стойки и банки с латинскими надписями. А от кассы «Националь» — со звонком! — просто не хотелось отходить.

В книге отзывов, лежащей открыто, есть восхищенные записи певца Николая Гяурова, поэта Павла Матева, художника Бориса Димовского и... той женщины, которая подписывала приказ о въезде «канцелярии».

Житие Атанаса Крыстева богато подобными происшествиями. Он убежденно непримирим к казенщине и твердо верит в заповедь своего наставника архитектора Пеева: «Сохранять старый город, как живой действующий механизм». В восстановленных зданиях Атанасу Крыстеву вместе с общественностью удалось создать Дома творчества писателей, художников, ученых, архитекторов.

В крошечной кофейне «мэрии» старого города Крыстев варит крепчайший кофе, а я рассматриваю на стенах рисунки — автографы известных художников. Есть среди них и шарж на «Начо-культуру». Атанас Крыстев влюблен в художников, очень дружил со Златю Бояджиевым. В числе его заслуг — коллекция выдающихся болгарских художников в «Доме Балабанова».

Подвижничество завещано ему Пеевым. И хочется повторить слова Валентина Распутина, произнесенные на болгарской земле: самое сильное впечатление у писателя осталось от старого Пловдива и встречи в нем с Атанасом Крыстевым...

Из кафе мы поднимаемся в управление «Старинный Пловдив», где нас ждет его начальник инженер Радко Стефанов Петков. Беседуем о новых территориях и памятниках культуры, включаемых в охранную зону. Только в районе Тримонциума резерв старого города — 350 домов, из них свыше 200 — ценные памятники. Есть надежда — и хорошо бы она сбылась,— что в «резерват» войдет античный форум, который органично примыкает к заповеднику старого Пловдива. Заповедник станет «живым организмом»: будет расширен жилой фонд, помещения в старых постройках станут комфортабельными — тогда придут молодые семьи; наладится комплексное обслуживание горожан и туристов — откроются кафе, магазинчики. В лавках-мастерских «Товарищества народных ремесленников» будут рождаться керамика, рисунки по фарфору, станут трудиться медники, резчики по дереву, ткачи и кондитеры. В дни праздников на улицах, во дворах старого Пловдива зазвучат музыка и песни.

...Сумерки тихо вплывают в улочки Тримонциума, резко звучат шаги по каменной мостовой. Вера и Атанас шутливо спорят, в какое время года лучше всего Пловдив. Осенью город тихий, нежный и золотистый. Зимой — как снежная сказка. Летом — жаркий и радостный. Весной он выбрасывает ростки зелени и весь в ожидании будущего...

Пловдив — София — Москва

В. Лебедев, наш спец. корр. Фото Веры Коларовой

Просмотров: 7217