Уходящие за горизонт

01 июля 1987 года, 00:00

Фото автора 

— И вас, значит, соймы наши заинтересовали! — воскликнул Николай Григорьевич Калачев, председатель колхоза в Устриках, когда я поведал ему о цели своего приезда.

— Раньше-то будто их и не замечали,— продолжал он доверительно,— а теперь соймы вроде достопримечательности какой стали. Не только наши туристы, иностранцы едут на них посмотреть. Не так давно был здесь профессор из ФРГ. А годом ранее,— вспоминал председатель,— трое американцев заявились, журналисты из какого-то географического журнала. Экспедиция у них была по тем местам, где пролегали древние торговые пути. Очень удивились, когда на Ильмене наших рыбаков повстречали на соймах. Уйму пленки извели, а когда прощались, сказали, что соймы — это чудо, это живые памятники.

— Да уж верно подметили,— кивнул я,— и специалисты уверяют,.что соймы построены по тем же «лекалам», по которым в этих местах еще в XII веке делали свои суда славяне. Восемь столетий с тех пор прошло, сколько всего на земле изменилось, а соймы бороздят воды Ильменя, работают, помогая людям.

— Я вот тут книжечку написал,— председатель неожиданно повернул разговор, как мне показалось, совсем на другое.— Товарищи из Лениздата обратились ко мне с просьбой рассказать о работе, о колхозе... Знаете, как она будет называться?..— Николай Григорьевич вприщур взглянул на меня и тихо произнес: — «Соймы уходят под радугу».

...О том, что на Ильмене все еще бегают старинные русские парусники, я узнал случайно. И поначалу, признаться, этому не поверил: помнилась заметка, вычитанная в солидном справочнике, где говорилось, что соймы сохранялись на наших северных реках лишь до начала XX века. Но пришедший в редакцию художник — а он был еще и яхтсменом — уверял, что на Ильмене видел соймы два-три года назад его товарищ Марк Баринов. И в доказательство показал его рисунки. На них изображалось в разных проекциях довольно вместительное деревянное судно — тринадцать метров длиной, три с половиной шириной, с выдвижным деревянным килем, двумя прямыми парусами, вынесенными вперед.

Неужели и в самом деле новгородская сойма?

О Марке Баринове я уже слышал: этот морской офицер в отставке помог сотрудникам Государственного музея-заповедника А. С. Пушкина в селе Михайловском, когда потребовалось водрузить колокола на старую отреставрированную церковь. Знал я и о том, что он в последние годы шефствовал над ребятами из клуба «Встреча с будущим». Баринов раздобыл морскую весельную шлюпку, которая и габаритами и весом соответствовала типу древнего судна, на котором ходили древние водоходы, и на ней вместе с ребятами не раз пытался отыскать волоки наших пращуров.

Во время одного из таких походов и повстречали они на Ильмене соймы. Два парусных судна медленно двигались им навстречу, и на палубах не было видно ни одного человека. Не удержались от удивления, закричали:

— «Летучий голландец»!

Тут рыбаки и вышли из кубриков.

Оказалось — отдыхали. Поставили рули на «автопилоты», придуманные в далекой древности, и соймы сами, как хорошо выдрессированные лошади, подстегиваемые лишь ветром, тащили за собой рыболовную сеть.

Загорелись тогда ребята мыслью именно на сойме одолеть весь путь по рекам и озерам, которым хаживали когда-то из Балтийского моря в Черное. Сразу стало ясно, что сойма пригодна для этого как нельзя лучше. У нее небольшая осадка, позволявшая подниматься к верховьям рек, а для плаваний по обширным акваториям под парусом имелся выдвижной киль. Идея понравилась и Баринову. Да не всегда задуманное сбывается: шефа морского клуба не стало...

Заинтересовавшись соймами, М. Баринов описал и зарисовал эти старинные лодки.Лишь по осени довелось мне приехать в Новгород. Уже ударили холода, стали морозными ночи — время вроде бы и не для посещений рыбацких деревень. Но... постоял у мощных стен Детинца, полюбовался куполами Софийского собора, поглядел на Волхов, на Юрьев монастырь — и не утерпел. Ильмень-то совсем рядом, а на юго-западном его берегу, неподалеку от Старой Руссы, и находилось село Устрики: порт приписки сойм. Думалось, если не увижу под парусами — наверняка не ходят они в эту пору на рыбалку,— то хоть полюбуюсь на них на берегу. Но оказалось, что стылая осенняя пора, когда гуляют над озером штормовые ветры, и есть самое наилучшее время для работы сойм...

— Потому и назвал я так свою книжку,— сокрушенно разводит руками председатель в ответ на мой недоуменный вопрос.— Что уходят наши соймы, уходят...

Николай Григорьевич родом из этих мест. Здесь, в Устриках, родился его отец, он сам, вырос его сын, появились внуки. Председательствует он уже более двадцати лет. Колхоз за эти годы расширился, окреп, стал миллионером. И названием своей книги, как вскоре выяснилось, автор, конечно же, хотел подчеркнуть и то, что старая трудная жизнь тоже уходит. Раньше, особенно в послевоенные годы, в колхозе не хватало машин, тракторов, а теперь современная техника пришла и на поля, на фермы. И рыбу нынче ловят больше неводами, которые таскают мощные озерные катера-буксиры. В последние годы приобретает популярность электролов: рыба сама сплывается к электрическому стержню, знай черпай сачком. Председателю, казалось бы, только радоваться таким переменам, но в его рассказе явно сквозили и грустные нотки.

Девяностопятилетний отец председателя, служивший солдатом в первую мировую, воевавший потом за революцию, сохранивший ясность ума и в столь почтенном возрасте, нет-нет да и вспомнит вдруг, что «раньше на Ильмене парусников было, как комаров в пасмурный день». Теперь же их совсем почти не осталось.

— И в годы моей юности,— припоминал председатель,— сойм оставалось не так уж мало. В четырех колхозах занимались добычей рыбы 132 парусника. Целый флот! Только в нашем хозяйстве, когда я начал председательствовать в пятьдесят девятом году, было их шестьдесят четыре. Работают соймы в паре, так, значит, тридцать две плавные двойки, как сказали бы рыбаки.

Теперь же в колхозе, рассказывал Николай Григорьевич, всего лишь восемь судов. Половина простаивает, на промысел выходят четыре. Две двойки! И прав дед, что на Ильмене совсем редким стал парус. Соймы уже нигде больше не строят, а если учесть, что срок их службы в среднем семь лет, то вскоре и эти, последние, будут списаны. Совсем не останется сойм на Ильмене. А следовательно, и закончится их век.

— Можно сказать, вам повезло,— усмехнулся председатель,— сделаете, увы, последний репортаж о работе сойм.

Повезло! От такого признания кошки заскребли на душе. Я должен был узнать, в чем лее причина такого отношения к парусникам. Но Николай Григорьевич торопился. В Заильменье началась уборка льна, и дел у него было невпроворот. По совету Калачева отправился на берег искать рыбозавод, куда в скором времени должны были подойти с промысла соймы.

Рыбозавод — оштукатуренное приземистое здание, напоминавшее сарай и продуктовый магазин одновременно,— я определил по груде ящиков, сваленных рядом. Из раскрытой двери исходил густой рыбий аромат. Среди женщин в фартуках сразу же разглядел мужчину в сапогах, синем ватнике и кепке. С Евгением Александровичем Новоселовым мне и советовал побеседовать председатель. Новоселов был его заместителем по рыбодобыче, он же и командовал соймами.

Поздоровались. И только тогда я обратил внимание на рыбу, что перекладывалась из ящиков на ленту транспортера. По стране я поездил немало, рыб видел всяких, но никогда и думать не мог, что в Ильмене водятся такие: щуки — не меньше метра, не уступали им в солидности и судаки. А лещи — с хорошую тарелку. Ни живца, ни плохонькой рыбешки. И когда я спросил, как же такую рыбу отлавливают, Новоселов не без гордости ответил:

— Плавными двойками.

— Соймами? — на всякий случай уточнил я.

— А без них такой рыбы не возьмешь...

Из дальнейшего разговора выяснилось, что соймы с экологической точки зрения самые удобные для работы на озере суда. Используя силу ветра, они не загрязняют ни акватории, ни воздуха газом и отработанными маслами, как, скажем, дизельные буксиры. Но главное преимущество их в том, что сети, которые они таскают за собой, рассчитаны на рыбу в основном крупных размеров. В них молодь не попадает. А неводами, электроловом улавливается вместе с крупной рыбой много молодняка. Его, правда, выпускают обратно, да не вся молодь после этого выживает. Конечно, уловы «плавных двоек» по объему годовой добычи уступают неводникам, зато по качеству их добыча куда ценнее.

— Почему же тогда соймы уходят? — задал я Новоселову мучивший меня вопрос.

— Кадры! В этом все дело,— тряхнул головой рыбак.

Я не понял, и он это увидел. Махнул рукой, и мы вышли на берег.

Неподалеку сидели нахохлившиеся чайки. Ветер разгулялся, гоня на отмель пенные волны. С невысокого обрыва, как с капитанского мостика, открывался вид на неспокойный Ильмень. Вдали я разглядел четыре парусника.

— Соймы подходят,— пояснил Новоселов.— Вчера вечером вышли, ночью-то сподручней работать. Ветер сильнее, да и рыба лучше ловится. Улов взяли — прямо к заводу подойдут, встанут у косы. А если рыбки маловато — двинутся в устье речки на стоянку. Там их причал. Могут оказаться и без рыбы — ночью-то, кажется, не было ветра, только под утро задуло. Тогда развернутся — и в обратный путь! Иногда по трое суток домой не возвращаются.

Фото автораВода в озере казалась черной, под стать ей были и паруса сойм. Привыкнув видеть всегда паруса светлыми, я поинтересовался, отчего так.

— Из-за непогоды серые они,— усмехнулся Евгений Александрович,— есть и синие. Обыкновенный брезент. Какой дают, такой ставим,— он ненадолго замолчал, присматривая за соймами.— Жизнь суровая у рыбаков, не каждому по плечу. Есть у них там каютка, печурка для обогрева... Да не в том дело! Сойма — не автомобиль, в школе вождению не научат. Да и нет таких школ. Чтобы настоящим кормчим стать, надо плавать. Поначалу подручным, затем кормщиком — и так, почитай, всю жизнь. Тут не только требуется овладеть искусством паруса ставить да сойму по ветру водить. Ильмень — водоем серьезный. С характером! Когда взыграет, то шторм на море по сравнению с ним — ничто. Был раз случай. Рыбачили люди, потом в кубрик спустились, почивать собрались, а тут ветер и налетел. Такой ударил шквал, что опрокинуло сойму. Двое успели в дверцу вынырнуть, а третий, что с ними был, ученик, остался. Сойма плавает, а он в ледяной воде под ней. Воздух в кубрике остался, дышать можно, а поднырнуть, выплыть,— уже ни смелости нет, ни сил. Двое-то, что выплыли, на днище сидят, ему постукивают, голосом успокаивают, держись, мол, друг. А сколько держаться? Октябрь месяц, вода-то не мед. Хорошо, на их счастье, промерное судно поблизости оказалось. Прорубили днище и вытащили парня совсем окоченевшего. Потом дыру досками забили, сойму перевернули, на киль поставили, воду откачали. Уже своим ходом к берегу пошли... А рассказываю я это к тому, что стать настоящим кормчим непросто, надо очень хорошую школу пройти.

— Обычно командовать плавной двойкой, успешно лов вести,— продолжал Новоселов,— начинают лет в сорок-пятьдесят. Так всегда было. А сколько в таком возрасте проработать сможешь? Ведь все на холоде, вода рядом. Годков пяток — да и приходится капитанам подаваться поближе к печке. Все хвори обычно к этому возрасту объявляются. Раньше, когда, кроме парусников, других средств добычи не знали, не было и проблемы с кадрами. С детства смену растили, с собой молодых в плаванье брали, в деле всю технологию лова постигали, чутье на перемену ветра, изменение течений вырабатывали. Знали, куда, в какое время и какая рыба пойдет, а когда самим надо спасаться. Сейчас же кто из молодых захочет на паруснике ломаться? К технике, машинам тянет. Оно и понятно. Вот и приходится с соймами расставаться. Тут уж, как говорится, ничего не попишешь...

Холод заставил нас отправиться греться в каптерку. А соймы, разойдясь парами друг от друга на добрый километр, будто и не торопились подходить к берегу. И узнать, как обстоят там дела, не было возможности.

— Без рации ходят,— сердито буркнул Новоселов,— как в двенадцатом веке.

Минут через сорок он взял бинокль и опять вышел на улицу.

Однако вскоре вернулся и оживленно проговорил:

— Геннадий Иванович Рукомойников на моторке взялся к соймам сходить. Хотите с ним? Не побоитесь? Да он воробей стреляный, однажды тонул, во второй раз не потонет... Может случиться, что соймы и не подойдут к берегу...

Вскоре мы с Рукомойниковым сидели в просторном рыбацком дощанике. Моторка, возносясь и падая на волне, выбиралась на озерный простор, держа курс на мелькавшие средь волн паруса ближайшей двойки.

Фото автора

Действительно, Ильмень — что море. Подальше от берега волна разошлась. Бросало так, что временами просто дух захватывало. Оставив на мгновенье руль, Рукомойников подбросил мне резиновую робу с капюшоном, чтобы не промок да не замерз окончательно на пронизывающем ветру. Он, кажется, разгулялся еще сильнее. Но тут неожиданно облачность разодралась, засинело небо и ударило яркое солнце. Все вокруг в тот же миг преобразилось: зазеленела мутноватая вода, заискрились брызги и на фоне белых косм облаков, протянувшихся по небу, засияли и соймы. Они уже были близко, и теперь отчетливо стало видно, что прямые паруса их были сшиты из грубого брезента — выцветшего, с заплатками. Однако эти парусники-труженики показались мне во сто крат красивее белоснежных яхт с надраенными бляшками и никелированными ободами иллюминаторов.

Пока мы шли, соймы начали расходиться. На палубе одного из парусников показался человек в резиновом комбинезоне и меховой шапке. Он подправил парус и исчез в кубрике, а судно пронеслось, с шипением рассекая волны, вблизи нас.

Длиннотелая, с выпуклыми парусами на мачтах, вынесенных далеко вперед, с низкой крышей кубрика, развалистыми у середины бортами — сойма показалась мне и впрямь приплывшей из дали веков. Из того времени, когда шумели на площадях города Новгорода толпы гостей-купцов, звонили весело колокола, а стен»! кремля и не подозревали, что будут охраняться людьми, как дорогие памятники.

Словно для того, чтобы развеять наваждение, из-за борта соймы выглянул мужичок, приподнял за хвост зубастую игуку и помахал ею над головой. Стало ясно, что рыбаки выбрали сети, прибираются и вскоре пойдут к берегу. Развернул лодку и мой кормчий.

Потом мы стояли на галечниковом берегу в устье речки и наблюдали, как одна за другой, сняв паруса, соймы входят в родимую гавань с поднятыми килями, и из-за этого несколько непривычные взору. Пожилые кормщики баграми отталкивались от берега, освобождая проход, пока все четыре соймы не встали в один плотный ряд, тесно прижавшись друг к другу бортами.

— А мне ведь так и не довелось походить в роли кормчего,— вздохнул Рукомойников.— А все из-за того случая, когда мне пришлось в октябре ледяную купель принять.— Он вытянул сведенные в суставах кисти.— Руки-то, вишь, как скрючило. Сорок минут просидел в воде под соймой. Вот и пришлось менять профессию. Лодочных дел мастером стал. Все лодки, что здесь стоят, я делал! И соймы тоже. А теперь заказов нет.— Рукомойников глухо закашлялся.— Кончается наше дело...

В тот момент я пожалел, что не имею никакого отношения к морю, совсем не морской человек. А то заказал бы этому мастеру сойму. Пусть не для рыбной ловли, не для серьезных дел, а чтобы в хорошую погоду ходили на ней по озеру Ильмень ребята из того же клуба «Встреча с будущим». Любовались восходами и закатами, восхищались мастерством предков наших. В Новгороде, побывав в музее деревянного зодчества, я узнал, что одну из сойм решено поставить здесь на постамент. Как памятник. Но теперь, когда я видел сойму, мчащуюся под парусами по водной глади, я понял, что только озеро Ильмень должно стать для нее истинным постаментом. Но для этого надо сохранить ее здесь...

Устрика — Москва

В. Орлов, наш собств. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6949