Степень риска

01 апреля 1987 года, 00:00

Фото автора

Окончание. Начало см. в № 3.

В детстве я мечтал стать полярником и с жадностью накидывался на каждую книгу об Арктике и Антарктике. Одной из первых были записки Джеймса Росса о плавании в южные широты на судне «Эребус» в 1841 году — плавании, во время которого участники экспедиции видели извергавшийся среди льдов вулкан. Моряки назвали его Эребусом — в честь своего парусника. Полярника из меня не получилось, но профессия, которой я стал в конце концов заниматься, доставляла мне не меньше радостей, чем сулило воображение.

Я успел забыть о корабле «Эребус» моего детства, как вдруг в одной научной статье натолкнулся на упоминание о вулкане Эребус. Там говорилось, что его магма состоит из уникальных материалов — кенитов, тех же, из которых сложена гора Кения, только в расплавленном состоянии. Эребус, единственный на Земле действующий вулкан, питаемый подобной магмой, являл собой геологическую причуду, и Антарктида вновь привлекла мое внимание. Пусть время Великих географических открытий миновало — что с того? Ледяной континент оставался широким полем для научных исследований и во второй половине нашего века.

Меня всегда увлекала экспедиционная работа, в которой добывание крупиц нового сопряжено с испытанием в экстремальных условиях физической стойкости человека, его выдержки и воли. Употребляя вошедшее в моду слово «экспедиция», я не имею в виду псевдонаучные путешествия, получившие сейчас такое распространение благодаря развитию современных средств транспорта и стремлению людей оказаться подальше от городского шума, вырваться из плена бытовых удобств.

Моя идея свидетельствовала об изрядной доле наивности. Вулканолог в Антарктиде?! С равным успехом можно было хлопотать о полете на Луну.

Тем не менее в 1959 году промелькнул лучик надежды. Меня пригласили посетить только что построенную геотермальную электростанцию в Новой Зеландии, и один из вечеров я провел в доме покорителя Эвереста Эдмонда Хиллари, который за год до нашей встречи пересек Антарктиду на собачьих упряжках. Разговор зашел об Эребусе, и мы без ложной скромности сошлись на том, что если кто и может осуществить в связке первый спуск в кратер легендарного вулкана, так это двое людей, сидящих сейчас у уютно потрескивающего камина. «Решено!» — воскликнули мы и решили тут же взяться за дело. Но затем бесчисленные препятствия, неизбежно возникающие при попытке снарядить любую экспедицию, скучные мелочи — получение разрешений, выбивание кредитов, неотложные обязательства, не говоря уже о расстоянии в 20 тысяч километров, отделяющем Окленд от Парижа, а также моем возрасте, с каждым годом напоминающем, что намеченное предприятие рискует превратиться в авантюру,— все это постепенно погасило пыл. И я похоронил проект, как уже случалось не раз.

Прошло пятнадцать лет (мне исполнилось пятьдесят восемь), но, к счастью, сердце работало как у тридцатилетнего, как вдруг я получил письмо с ошеломляющим предложением: молодой новозеландский геолог Фил Кайл, побывавший на Эребусе, где со спутниками пытался спуститься в кратер, приглашал меня на следующий год возглавить новую попытку!

На мысе Ройдс греет солнце. Я стою на базальтовом поле. Темное пятно, зажатое между спускающимися с Эребуса ледниками и ровным припаем, выглядит какой-то нелепицей среди сверкающей безбрежной белизны. Впрочем, сам факт, что я оказался в Антарктиде, с трудом укладывается в сознании.

Я не любитель паломничеств к «святым местам». Прошлое для меня служит лишь отправной точкой для броска в будущее. За долгие годы я ни разу не отправился куда-то лишь потому, что там жил великий человек или произошло достославное событие. Если мне случалось попасть в Арль, то не затем, чтобы благоговейно постоять у дома, где писал Ван Гог. Хотя для меня Ван Гог...

Не могу понять, что нашло на меня на сей раз,— захотелось непременно побывать на мысе Эванс, откуда вышел к Южному полюсу Скотт, и на мысе Ройдс, где сохранился базовый лагерь Шеклтона. Я привез с собой книгу Эрнеста Шеклтона «В сердце Антарктики», чтобы перечитать еще раз, как проходило первое восхождение на Эребус в марте 1908 года, как выглядел тогда кратер и что в нем увидели члены экспедиции. Сдержанность повествования, характерная для подлинных исследователей, не мешала понять, каких трудов стоило им это предприятие.

И вот передо мной хижина Шеклтона. Я намеренно остался в одиночестве — мои спутники отправились на мыс Крозир смотреть императорских пингвинов, единственных обитателей этих негостеприимных берегов. Жилище осталось точно таким, каким было шестьдесят пять лет назад. Снаружи хижина обложена как бы второй «стенкой» из ящиков с консервами, изготовленными в 1907 году. Мясо, бобы, варенье, фрукты в сиропе...

Хижина Роберта Скотта, построенная три года спустя на мысе Эванс, в восьми милях к югу, сохранилась в естественном полярном «леднике» столь же хорошо.

Отсюда, из этих двух хижин, выступили — из одной в 1908-м, а из другой в 1911 году — две экспедиции. На долю всех без исключения участников выпали тяжелые испытания. Походы экспедиции Шеклтона завершились благополучно, и уже одно это свидетельствует о замечательных качествах руководителя, сумевшего сберечь своих спутников. Скотт и его спутники Уилсон, Боуэрс, Отс и Эванс не вернулись на базу...

Мы вышли из лагеря, поставленного новозеландцами на широкой террасе у подножия вершинного конуса Эребуса. Хотя склон был не слишком крут, я тут же ощутил, что на этой широте высота три тысячи восемьсот метров переносится с трудом.

Первая вылазка продлилась всего несколько часов, возможно, поэтому я был избавлен от неприятных симптомов, так что мой восторг — иным словом нельзя передать мои чувства — не был омрачен ничем.

Нам предстоял первый спуск в антарктический кратер! Счастье от сознания свалившейся на меня удачи рвалось наружу.

К сожалению, в тот день кратер был полон дыма, так что оставался виден лишь верхний край стенки из скальной породы и льда, круто обрывавшейся вниз, в бездну, откуда поднимались сероватые клубы — мрачные вестники грозных процессов, происходивших в земной глуби. В этом месте край был узкий и заточен почти как острие топора; с внешней стороны склон уходил под углом тридцать пять градусов. Мы двинулись в обход кратера на восток, где ранее Фил наблюдал интенсивную эруптивную деятельность.

В следующий раз меня на Эребус должен был поднять вертолет. В ожидании вылета я провел неделю на новозеландской антарктической станции Скотт. Сюрпризам Антарктиды не было конца. Оказалось, что полярным летом не хочется спать — не из-за солнца, поскольку можно плотно закрыть ставни домика, нет, просто высокоширотным летом человек испытывает необыкновенный прилив сил. Такое впечатление, будто организм людей, даже не собирающихся зимовать за Полярным кругом, предчувствует, что после нескольких недель полного дня неизбежно последует такая же полная, но очень долгая ночь.

Описание антарктической ночи, которое мне вспомнилось после визита к кратеру Эребуса,— еще одна литературная реминисценция. Я имею в виду рассказ о походе, совершенном в июне—июле 1911 года (то есть в разгар зимы в Южном полушарии) тремя участниками экспедиции капитана Скотта. Доктору Уилсону в то время было тридцать девять лет, морскому офицеру Боуэрсу двадцать восемь, а биологу Черри-Гаррарду двадцать четыре.

Они отправились на мыс Крозир к колонии императорских пингвинов. Уилсон надеялся извлечь из зародышей этих птиц эмбрионы перьев: его интересовала история эволюции. А поскольку императорские пингвины откладывают яйца в разгар зимы, ничего не оставалось, как покинуть «комфортабельную» хижину на мысе Эванс и идти на другой берег острова Росса — сто десять километров туда и столько же обратно. Маршрут занял тридцать четыре дня.

Книгу Черри-Гаррарда «Самый жуткий поход» я прочитал в возрасте двадцати лет и на всю жизнь сохранил леденящее душу ощущение. Как ни парадоксально, после нее я еще сильнее прикипел сердцем к Антарктиде и не раз в мыслях повторял маршрут отважной тройки. По сравнению с пережитым этими людьми нынешние «рискованные предприятия» выглядят прозаически. Перечитывая рассказ о тридцати четырех адских сутках, как-то даже неловко вспоминать о нескольких наших легких обморожениях, о снежных бурях, которые мы пережидали в отличных палатках, лежа в спальных мешках рядом с запасами пищи. Вот впечатления Черри-Гаррарда:

«Ужас девятнадцати дней, которые потребовались нам, чтобы добраться от мыса Эванс до мыса Крозир, может понять лишь тот, кто пройдет этот путь сам, но лишь безумец возьмется повторить подобную авантюру. Лично я достиг такой точки страдания, что перестал бояться смерти, ибо она могла принести лишь облегчение. Те, кто говорит о героизме людей, идущих на смерть, не ведают, о чем толкуют, поскольку умереть очень легко: доза морфия, приветливая трещина во льду и умиротворяющий сон. Куда тяжелее продолжать начатое...

Виной всему темнота. Думаю, что температуры минус 50—60°С не столь страшны днем, когда видишь, куда идешь или куда ставишь ногу и где находятся постромки саней, примус, котелок; когда различаешь собственные следы на снегу, а значит, можешь отыскать место, где оставлен избыток поклажи, когда можешь взглянуть на компас, не истратив пятидесяти спичек; когда не требуется пяти минут на то, чтобы завязать полог палатки, и пяти часов, чтобы поутру собраться в дорогу.

Однажды утром — столь же беспросветным, как и предшествовавшая ему ночь,— я вылез из палатки, задрал голову, чтобы взглянуть на небо,— и больше уже не смог опустить ее, потому что за доли секунды вся одежда накрепко застыла!.. Так, с задранной кверху головой, мне и пришлось тянуть нарты четыре часа кряду. С тех пор мы старались успеть принять «рабочее» положение для тяги прежде, чем платье превратится в броню.

Весь день 29 июня температура держалась —46°С, легкий ветер время от времени обжигал лицо и руки...

Следующей ночью температура была под нартами —54°, а над ними —60°С».

Первые дни были лишь прелюдией к пятинедельному испытанию, ожидавшему этих людей. Им надо было тянуть двое нарт с поклажей, весившей в общей сложности триста пятьдесят килограммов, по снегу, смерзшемуся настолько, что полозья отказывались скользить. Первые двое суток дневные этапы были по пятнадцать километров, затем они сократились до пяти, потом до трех, и наконец путешественники стали проходить по два километра в день — больше не удавалось.

Фото автораНа девятнадцатые сутки они разбили базовый лагерь недалеко от цели — на мысе Крозир. До колонии императорских пингвинов, находившейся в трех километрах, эти отважные люди шли еще пять дней. Как они не погибли, преодолевая в ночи ледяные склоны, предательские трещины, торосы? Как они не погибли на обратном пути к базовому лагерю с драгоценными трофеями в руках — пятью яйцами, из которых два разбились при падении,— когда вдруг задула кошмарная пурга? Говоря «кошмарная», я нисколько не преувеличиваю: ветер достиг 12 баллов по шкале Бофорта, то есть максимума, и дул, не стихая, двое с половиной суток. Палатку сорвало, и они лежали под защитой — если можно так выразиться — ледовой стенки, сооруженной собственными руками. И они выжили!

Да, они вышли живыми из этого «самого жуткого похода». Но полтора года спустя двое участников — Билл Уилсон и Барди Боуэрс — погибнут, возвращаясь со Скоттом с полюса. Они умрут от голода, изнеможения и стужи, лежа в палатке всего в семнадцати километрах от промежуточного склада, где их ждала тонна провизии. И именно Черри-Гаррард восемь месяцев спустя, 12 ноября 1912 года, обнаружит с двумя спутниками эту палатку и в ней тела товарищей.

По странному свойству человеческой памяти неудачи и трагедии отпечатываются в ней сильнее, чем триумфы. А среди побед гораздо больше запоминаются те, что были связаны с тяготами и страданиями, нежели иные, доставшиеся легко,— пусть даже легкость была весьма относительной. Трагический исход и беспримерное мужество Скотта и его спутников обессмертили его неудачу, в то время как победитель гонки к Южному полюсу Руаль Амундсен не то чтобы обойден вниманием, но известен сегодняшней публике несравненно меньше, а имена его товарищей просто забыты. Точно так же удачный поход Дейвида, Муосона и Маккея к магнитному полюсу упоминается куда реже, чем неудачная попытка Шеклтона пересечь Антарктический континент.

Такая реакция, видимо, объясняется тем, что трудности придают приключению драматизм, а трагедии производят на публику куда более сильное впечатление, чем «просто» успехи. В какой-то степени легкость победного рейда Амундсена разочаровала публику, зато трагическая развязка экспедиции Скотта всколыхнула страсти. Все это представляется мне величайшей несправедливостью. Ведь кажущаяся (для несведущих) легкость экспедиции Амундсена объясняется исключительным мастерством полярного исследователя, его опытом, виртуозным владением техникой и умением принимать единственно верные решения. А гибель экспедиции Скотта многие относят на счет неумения руководителя оценить степень риска.

Можно вспомнить об обвинениях в «нерешительности» (читай — в трусости), которым подвергся норвежец Борхгревинк, в 1898—1900 годах руководивший первыми зимовками на континенте. Они прошли в очень тяжелых условиях. Летом Борхгревинк с двумя спутниками совершил поход по шельфовому леднику Росса, дойдя до 78°50' южной широты, самой южной точки, достигнутой к тому времени. По возвращении в Англию (экспедиция, которой руководил энергичный норвежец, была британской) Борхгревинк был жестоко раскритикован президентом Королевского географического общества за то, что повернул назад, а не двинулся дальше к югу. При этом не учитывалось, что кто-то из них, а то и все трое, могли не вернуться из похода.

Фото автораС аналогичной реакцией, которую можно охарактеризовать как пренебрежительное равнодушие, столкнулся и Черри-Гаррард, доставивший в Лондонский музей естественной истории яйца императорских пингвинов.

«Являюсь,— пишет он,— к старшему смотрителю священных яиц. Представляюсь: «Черри-Гаррард, единственный оставшийся в живых охотник за яйцами императорских пингвинов». Не стану приводить протокольную запись нашей беседы, передам лишь ее дух. Старший смотритель: «Кто вы такой? Что вам угодно? Здесь не яичный склад. Вы мешаете работать. Мне что, вызвать полицию? Если вам нужны крокодильи яйца, обратитесь к мистеру Брауну». Нахожу мистера Брауна, который ведет меня в кабинет Главного хранителя.

Представляюсь с приличествующей скромностью, говорю, что хочу передать музею пингвиньи яйца. Главный хранитель берет яйца и, не удостоив меня ни единым словом благодарности, поворачивается и заводит о них разговор с Важной персоной. Я жду. Кровь у меня начинает закипать. Разговор продолжается, как мне кажется, до бесконечности. Внезапно Главный хранитель замечает мое присутствие, и оное вызывает у него явное раздражение. Главный хранитель: «Вы можете идти». Герой-путешественник: «Соблаговолите выдать расписку». При этом выражение его лица не оставляет сомнений, что в действительности он жаждет не расписки, а убийства,— это, видимо, доходит до будущей жертвы, ибо Путешественнику весьма скоро вручают бумагу. Он оставляет музей с сознанием, что вел себя как джентльмен, однако это служит слабым утешением, и до вечера Путешественник рисует в воображении урок вежливости, который ему хотелось бы преподать Главному хранителю посредством удара сапога».

От подобного эпилога не застраховано ни одно предприятие, итоги которого затем оценивают распорядители кредитов. Глядя из уютного кабинета, они могут счесть, что «результаты не оправдали надежд», что исполнителям не хватило настойчивости, смелости, умения и тому подобное. В кратере Эребуса перед нами возникла дилемма: спускаться в колодец, на дне которого ворочалось озеро расплавленной лавы, или нет? Опыт работы возле лавового озера у меня был; несколько раз мы проводили исследования в чреве Ньира-Гонго в Заире и Эрта-Але в Эфиопии. Соблазн сравнить результаты прошлых изысканий с данными, почерпнутыми в Антарктиде, был огромен. Но на Эребусе со мной находились еще не обстрелянные вулканическими бомбами новозеландцы...

Фото автораС одной стороны, мысль уехать несолоно хлебавши с вулкана своей мечты, когда имелся шанс добыть вожделенные пробы, была невыносима. Следовало ясно сказать себе, что другой возможности у меня не будет. С другой стороны, мог ли я ставить коллег в опасное положение ради интереса, пусть и очень большого, который представляют эруптивные газы?

Перипетии одиссеи Шеклтона не выходили у меня из головы долгие часы, когда я шагал вдоль кромки кратера, глядя то на колодец, то на безбрежные просторы материка, скованного льдом. О человеке, которому удалось избежать коварных ловушек, часто говорят: «Ему повезло». Так говорили и о Шеклтоне. Действительно, без того, что называют «везением», «удачей», лучше не выбирать себе профессию полярного путешественника. Однако, когда человек на протяжении многих лет совершает подвиги на грани невозможного, когда он возвращается из жесточайших испытаний живым, не потеряв ни единого спутника, это значит, что, помимо прочих качеств, он обладает способностью принимать, подчас в считанные секунды, единственно правильное решение.

Искусство принятия решений с поразительной наглядностью можно проследить на примере одиссеи экипажа «Эндьюранса» под командованием Шеклтона, длившейся шестнадцать месяцев. Ему надо было решать, что делать, когда судно попало во льды; решать, что делать, когда несколько месяцев спустя давление льдов стало реально угрожать корпусу; решать, когда и как покинуть корабль; решать, когда и как грузиться в спасательные шлюпки и куда направляться; решать, каким образом подобраться к пустынному островку Элефанту, до которого они доплыли не по случайности или чудом, но благодаря знаниям, воле, выдержке, физической силе и опыту капитана; решать, где и как устроиться на обледенелом куске скалы; решать, куда отправиться за помощью,— а затем пересечь в шестиметровой шлюпке семьсот шестьдесят миль по бушующему океану под дикими ветрами...

Опыт подсказал Шеклтону, что плыть следует не к Фолклендским островам и не к Огненной Земле, до которых было четыреста миль, а к Южной Георгии, хотя этот остров отстоял почти в два раза дальше. Любой (или почти любой) моряк двинулся бы к ближайшей обитаемой земле — и наверняка погиб бы, потому что ветры не позволили бы ему дойти. Только человек, знавший полярные моря, как Шеклтон, мог совершить такой на первый взгляд дикий выбор. То же относится и к выбору места подхода к Южной Георгии, а затем способу спасения оставленных товарищей.

Подход при сильном ветре к этому скалистому острову — вещь нешуточная. Немало моряков погибло у берегов Южной Георгии. Шеклтон и его спутники сошли на берег целые и невредимые. Несколько дней они восстанавливали силы. Затем Шеклтон с двумя товарищами за тридцать шесть часов без альпинистского снаряжения пересекли ледники и горный хребет высотой около трех тысяч метров. Девять человек из десяти попытались бы обогнуть остров по морю. Но профессиональный моряк Шеклтон знал, что попытка эта почти наверняка закончится гибелью. Он предпочел альпинизм и через сутки с половиной пришел в Грютвикен, крохотный норвежский порт на восточном берегу, где жили китобои.

Фото автораЯ вспоминал о своих прославленных предшественниках, думая о дилемме, поставленной передо мной Эребусом. Конечно, я не собирался идти на риск только ради того, чтобы потом не быть подвергнутым критике со стороны высоких инстанций — прежде всего потому, что не считал их компетентными. Но решение о спуске в колодец следовало принять в течение двух-трех дней, дольше задерживаться в кратере было бессмысленно.

Наблюдатели насчитали около шестидесяти взрывов за двадцать семь дней. Таким образом, в среднем приходилось по два взрыва на сутки. Но это в среднем. На самом деле жерло молчало иногда целыми сутками, а однажды — тридцать шесть часов. С другой стороны, случалось, Фил фиксировал по два, а то и по три взрыва в час. Таким образом, задача сводилась к тому, чтобы, уловив затишье, успеть спуститься к лавовому озеру, взять пробы, произвести замеры и подняться на днище кратера.

Нам показалось, что в ритме взрывов прослеживается закономерность — они чаще громыхали вечером и ночью. Затем в течение утренних часов воцарялась тишина. Я решил, что если в ближайшие два дня картина не изменится, на третьи сутки проведем спуск...

Мы ждали в полной готовности. Открывшаяся картина была поистине грандиозной. Внизу, на дне колодца, всполохами розовело озеро расплава, впереди поднимался конус соседней горы, с которой сползали языки ледников, искрившиеся под полуночным солнцем.

Около четырех часов утра послышался довольно сильный взрыв. До нас долетели клочья лавы. Ну все, теперь, если до следующего взрыва пройдет хотя бы четыре часа, мы спускаемся в жерло!

В течение следующих пятидесяти минут раздались два взрыва. Эребус как был, так и остался непредсказуемым. Я отказался от попытки спуска. Предстояло возвращаться домой — за тысячи километров от цели, лежавшей всего в ста двадцати метрах от нас,— рукой подать.

Гарун Тазиев

Перевел с французского Ю. Мельник

Просмотров: 4220