Стеклянная тундра

01 марта 1987 года, 00:00

 

Куропатки начали зиму сытно и весело. Они кочевали в ближней округе по берегам замороженных озер, легко доставая из-под тонкого слоя снега хрусткую янтарную морошку, клевали синий жемчуг голубики, по берегам реки Паляваам и ее притокам теребили кончики ивняковых и ольховых ветвей.

Ветер перетирал торчавшие в снежных полях колосья, гнал по чистой тундре бурыми змейками семена, набивая ими тихие закутки под кустами и пригоршнями ссыпая под гребни застругов, словно создавал кладовки для полевок и леммингов.

Утро шестнадцатого ноября выдалось светлым, морозным — минус тридцать три. Но именно с него и начались всякие неожиданности. Сначала мы заметили, как почему-то перестали топиться все три печи нашего большого дома. Уголь лишь тлел да чадил жирным черным дымом. Затем ощутили, что вода в умывальнике стала скользкой, словно кто-то нарочно сыпанул туда стирального порошка. Да еще эта невесть откуда взявшаяся тишина. Она наползла, придушила звуки сырым мохнатым комом, взамен расплескав вокруг незримые, но довольно ощутимые волны тревоги.

И вот днем, когда потекли через иззубренную цепочку дальних гор лучи солнца, в воздухе раздалось шипение, замельтешили белые крылья, черные веера хвостов, пахнуло в лицо теплым птичьим духом. Куропатки! Огромная стая, не меньше тысячи птиц. Они расселись на доме и вокруг, погалдели, попрыгали и умолкли.

— Крок! — наконец решительно сказал петух, сидевший на коньке крыши, пригнулся, затем свечкой взмыл в небо. Взрослые птицы веером рассыпались над молодняком, подняли его и устремились следом за вожаком. Через минуту белое облачко растаяло на юго-востоке, в той стороне, где горели под косыми лучами склоны горы Карпунг. А вслед улетевшим птицам смотрели с десяток куропаток, которые почему-то не послушались вожака и остались на месте.

Но зачем птицы собирались в огромную стаю? Что решали на странном «вече»? Куда улетели?

Солнце зашло, и белый свет стал медленно расслаиваться на цвета спектра. Тяжелые фиолетово-красные тона проявлялись по всему небосводу и текли к южному горизонту.

К вечеру улетели совы. Одна из них в последнее время поселилась на трубе-отдушине склада и получила кличку Истукан. И вот в белых сумерках, подсиненных тенями со звездного неба, сова беззвучно, распластанно скользнула вниз, планирующим полетом облетела дом, ломаным зигзагом метнулась над головами, покашляла скрипучим голосом и растворилась вдали. Все это было довольно странно, мы ничего не могли понять.

Недалеко от дома вилось узорной нитью русло ручья Ольхового. Каждый ручей тундры — средоточие жизни. Сюда плывет из крупных рек рыба, чтобы подкормиться личинками комаров, здесь она и икру мечет.

На береговом бугре, под самой пышной в округе ольхой — Царь-кустом,— обиталище зайца, прозванного нами Черные Уши.

Ночью выпавший снег выбелил всю округу. И утром снежное пушистое покрывало тундры оставалось чистым — почти ни одного следа. Лишь кое-где пропахали узкие траншейки мыши, отпечатал заново свою старую тропу заяц, да вот песцовый след, а за ним горностая. Они петляют по руслу, потом выходят на тундру и тянутся в сторону Паляваама. В том же направлении пролегли растрепанный, торопливый след росомахи и аккуратная лисья цепочка. Все они ведут туда, на юго-восток, где таинственно и загадочно синеют отроги горы Карпунг. Что за великое переселение?

К вечеру, в день исхода зверей, красный столбик в градуснике пополз вверх, а с неба опустилась серая тяжелая мгла. Исчезли тени. На густо-розовом небе появились светящиеся серебристые облака — предвестники шторма. А над верхушкой горы Карпунг повисла зализанная и многослойная, похожая на стопку тарелок, туча. От нее во все стороны исходили красные, напитанные серебром лучи.

Температура за сутки поднялась до минус одного градуса. Ночью выпал сырой снег, а с карниза крыши застучали капли.

Утром пошел самый настоящий дождь — северный, тягучий и тихий. Теперь слышался только шелест дождя и шипение глотающего его снега. На озерных льдах проступили голубые лужи.

К вечеру все заполонил красный свет, непонятно откуда сочившийся, воздух пронизало багровое сияние, и отсветы его ложились на сопку и тундру.

— Совсем мокрый снег идет,— тревожно сказали из второй бригады на вечернем сеансе связи.

— А у нас дождик! — удивленно и весело сообщила какая-то девушка-геолог.— Всю партию залило. Чудо северной зимы! Перед палаткой лужа, на озере волны. Еще денек, и можно в лодочке поплавать...

— Умерь восторги,— посоветовал ей хриплый мужской голос.— Беда идет...

Унылое, однотонное шуршание временами стихает, и тогда над обтаявшими каменистыми участками от травы и кустов встает красный пар. В его колышущейся кисее словно снимаются с места и плывут сопки, долины, увалы. Будто все разом пришло в движение, потекло за горизонт, в небо, в мерцающие красные просторы...

Дождь льет уже целую неделю.

С низкого перевала начинает тянуть ветер. Воздух шуршит: холодные струи выстуживают влагу, жмутся к земле, осаждаются на лед, кусты и травы мохнатым инеем, сырым и тяжелым...

Снова оживает надтреснутым тревожным голосом рация.

— У нас ветер с севера, никакой видимости. Сейчас минус три, а завтра обещают двадцать, потом пургу: метеоцентр, прислал штормовое предупреждение.— Голос радистки обрывается. Ненадолго зависает тяжелое молчание, и вот под эфирный треск и разряды, как под тревожную дробь ярара — древнего бубна Оравэтлят, Настоящих Людей,— тревожно звучит в эфире лишь одно грозное слово — гололед!

— Что творится, что творится!..— в ужасе причитает жена.

Мы идем с ней по вновь замерзшему руслу ручья, и его берега лучатся стеклянной коркой, из которой торчит крыло куропатки. Чуть дальше — лапка другой. Я распарываю пешней ледяной панцирь, ворошу сыпучий снег под ним. В одном месте снежный пласт чуть вздрагивает, на свет освобожденно выбрасывается крыло и конвульсивно бьется, разбрызгивая льдистую крупу. Потом, обессилев, замирает.

— Живая, живая! — кричит жена и, скинув рукавицы, пальцами разгребает снег. Через минуту мокрая и очумевшая от ледового плена птица в ее руках. Она даже не делает попыток вырваться, только дышит, широко раскрыв клюв. Кое-как отряхнув снег, жена сует птицу под ватник.

— Давай ее в рюкзак,— предлагаю я.

Чуть дальше по руслу находим еще двух живых куропаток. Тоже в рюкзак. Пока копаемся, наша собака делает стойку у соседнего куста, подпрыгивает и с размаху стучит в лед передними лапами. И когда только успела освоить этот лисий и песцовый прием охоты на лемминга, притаившегося под настом!

— Давай глянем, что там нашел Пуфик.

Лед вокруг собаки чист и прозрачен, а под ним, как под стеклом, распластанные тела птиц...

А вот и Царь-куст. Горит, мерцает в ледяном панцире. Я шагаю к нему ближе, вглядываюсь и замечаю обледенелый бугорок под ветвями, а в нем две живые кричащие бисерины глаз. Да это же заяц Черные Уши! Примерз к насту, дождик полил, мороз заковал пушистую шубку. И уши подо льдом прижаты к шее.

— Бедный, бедный Черноушик, потерпи,— приговаривает жена, пока я ножом обрезаю по кругу плотную хрусткую корку.— А как его нести?

— Тоже в рюкзаке. Сейчас не до удобств. Мы запихиваем зайца к куропаткам.

— Господи, прямо Ноев рюкзак,— качает головой жена.— Терпите, милые, до дома — худшее позади... Заяц сильнее куропаток, а тоже примерз.

— Ты вспомни, как у нас однажды собаки примерзли. А тогда дождя не было, только мокрый снег... Ну что, домой? Потом еще придем. Дотемна успеем.

Мы поднимаемся из русла ручья в тундру. Каменистые участки, покрытые пятнами ягеля, берега озер, поросшие злаками и осокой, обдуло перед дождем, и лед затянул их прямо от грунта, не оставив снежной подкладки.

Я наклоняюсь к бурому заледенелому комочку. Мыши-полевки. Что заставило их покинуть норки? Ведь кладовые наверняка полны: лето было щедрым. Скорее всего дождь на бесснежных участках начал заливать жилье, выгнал зверушек наверх, тут они окончательно промокли и сбились в комок, пытаясь согреться. Я строю такое объяснение на ходу. А может, есть и другая причина?..

В день, когда ушли звери, полевки побежали из ближайшей тундры к нашему дому. Обширные сени перевалбазы служили продовольственным складом, и несколько десятков мышей расположились под полками. Следом пришел горностай, но полевок не тронул. Он свил гнездо на верхней полке, надрав ваты из старого вездеходовского капота, где и получал от нас «паек» — кусочки мяса. Но ел вяло, больше лежал, свернувшись клубком, и совершенно не походил на белую молнию тундры — ловкого, стремительного и неутомимого хищника.

Мышки тоже вели себя на удивление скромно и тихо, по полкам не лазили. Мы насыпали им в уголке комбикорма, и они посвечивали оттуда малиновыми искорками глаз, словно сразу поняв, что этот угол и еда отведены именно им. Нас они совсем не боялись. Видимо, верили, что и на людей распространяются статьи Великого Закона Бедствия, который начисто исключает из сознания зверей охотничий инстинкт и всех наделяет равными шансами в борьбе за жизнь...

Баня на нашей перевалбазе топится круглые сутки. Вездеходы и тракторы со специалистами и пастухами появляются обычно к ночи. Баня, ужин, связь с центральной усадьбой, почта, прием рекомендаций комиссии по борьбе с гололедом, обмен мнениями, выработка планов на ближайшие дни, короткий отдых — и снова в бригады...

Сегодня приехал директор совхоза А. А. Гладков вместе с главным зоотехником В. И. Татаренко. Занесли в комнату рюкзак и вывалили на пол подмороженную сову. Чуть придя в себя, птица повертела головой, растопырила крылья и поволоклась в темный угол. На полу звякнули ледышки.

—... Боронование по ледяной корке мы пробовали, хороший способ.— Распарившись после бани, Виктор Иванович с наслаждением прихлебывает чай.— Только не пойдет он сейчас на наших пастбищах: снега мало. Зубья борон дерут грунт, нарушают структуру пастбища. И получается, что единственный путь спасти оленей — искать районы, где не было дождя. Две бригады уже вывели стада, две на маршрутах. Утром должны выйти тракторы с комбикормом: горняки дали две машины с санями. Подкормят молодняк, и стада можно гнать на новые пастбища, недалеко нашли хорошие участки, до весны животные перебьются. А что будем делать с пятой бригадой?

Пятая далеко, за двести с лишним километров от центральной усадьбы. Она по редким пастбищным пятнам, не пораженным дождями, сейчас уходит к бухте Нольде, где есть места с хорошим кормом. Но путь далек.

— Боюсь, не осилят олени такую дорогу,— качает головой зоотехник.— Делать выбраковку? А как? Опять потеря времени.

— Прямо на маршруте,— решает Гладков.— И пошлем туда Бочарова, как только наладит подкормку в своей бригаде. Пусть поможет Мишину. А вездеходчиком — Павлюкова: опытнее на Чукотке нет.

— Согласен,— кивает Татаренко.— Отдыхать будем?

— Часа три надо,— говорит Гладков.— До утренней связи ждать нельзя, к девяти надо быть в горно-обогатительном комбинате: поторопить тракторы...

В шесть утра руководители совхоза уезжают, оставив задание на утренний сеанс радиосвязи: поправки к маршрутам для двух бригад, ведущих стада на новые пастбища; телеграмму главному ветврачу совхоза А. П. Бочарову; заявку первой бригады на продукты; телеграмму в отдел по контролю за средой с просьбой обследовать с воздуха один из перспективных районов...

— А к нам росомаха прибежала! — весело сообщила девушка-геолог.— Залезла под балок и ледышки обгрызает со шкуры. Красивая какая!

— На лодке-то катаешься? — спросил хриплый мужской голос.

— Ой, какое тут катание,— слышится печальный вздох.— Зверушек вот собираем да оттаиваем...

— А из росомахи шапка-а-а — цены нет,— сказал мужской бас.

— Ты кто? — спросила девушка.

— А зачем тебе? — насмешливо интересуется бас.

— Людям сказать, чтоб стереглись. Чего молчишь? Все равно найду.

— Пятки насквозь протопчешь.

— Ну не я, так другие. Да сам вылезешь, как сейчас, не стерпишь: дурость и зло деятельны...

Закончив передавать срочные радиограммы, я выключаю связь и снимаю наушники. И тут же слышу певучий веселый голос жены из соседней комнаты.

— Ой-ей! Что творится, что творится!

Иду туда. Большая комната — наша гостиная. Куропатки со стола — места прогулок и кормежки,— треща крыльями и квохча, взлетают на верхнюю книжную полку. Там рассаживаются рядком и, свесив головы, наблюдают за нами. В воздухе плавает пух, запах как в деревенском курятнике. Пол, конечно, застелен полиэтиленом, книги убраны в спальню.

Внизу, под полками, почуяв запах еды, заяц Черные Уши бодро выстукивает лапой приветствие. За его спиной жмется к стенке молоденькая зайчиха Розовые Глазки. Она тут второй день. Вчера рано утром вдруг затарахтели под окнами моторы «Буранов». Я распахнул дверь и в синих сумерках увидел три темные фигуры. В доме при свете керосиновой лампы узнаю трех застарелых браконьеров. Все знают, что ребята эти безжалостно пиратствуют в тундре, а доказать никто не может. «Отгулы у нас,— сказал один,— собрались отдохнуть у лунки. Да какой тут отдых...» Он махнул рукой и открыл принесенный с собой ящик. Там сидели обледеневшие куропатки и зайчиха. Зайчиха, сразу задергав носом, поставила передние лапки на край ящика.

— Ой, какие розовые глазки! — Жена поманила ее:— Иди-ка сюда.

Зайчиха осторожно понюхала ладонь и стукнула об нее лапкой.

— Ишь ты! — изумился браконьер и повертел раскрытой пятерней у виска.— А ведь шурупит...

Все трое долго и задумчиво рассматривали население гостиной, качали головами. Казалось, и у них тоже что-то «зашурупило»...

А сейчас из-под письменного стола вспыхивают желто-красными елочными лампочками глаза песца Рекокальгына. Его принесли пастухи, гнавшие стадо на пастбище, найденное агрометеорологами и проверенное директором совхоза и главным зоотехником. Оно лежит в отрогах горы Карпунг. С узкой площадки раскладной лестницы недвижно смотрит сова. В противоположном углу, за кирпичной печью, мерцают спичечные искорки мышиных глаз: самые смелые освоились, нашли где-то щель, пробрались в дом и облюбовали теплое местечко.

Вот удивительно: собрались охотники и дичь, а никто никого не обижает.

Жена вдруг спохватывается:

— Ну-ка, дети природы, быстро кушать!

Куры, зайцы и мыши получают запаренный комбикорм, а песец и сова — по кусочку мяса. Рекокальгын обнюхивает еду, слизывает потекшие слюни и косо смотрит на нас. Пока осторожничает. Уйдем из комнаты — съест. Сова тоже ждет, а чтобы мясо «не убежало», цепко накладывает на него когтистую лапу...

Гололед, даже такой небывалый, не в состоянии поразить сплошь всю территорию, особенно горную: в каждой долине свой микроклимат. Есть и такие, где царят нисходящие потоки воздуха, которые не позволяют тучам надолго зависать здесь и спасают местность от лишней влаги. В сырой мути дождливых дней над такими долинами часто светят голубые небесные отдушины...

Пока мы собирали чай, один из пастухов занес с улицы завязанную в рукавах и по подолу ситцевую камлейку, с хрустким стуком опустил ее на пол. Там оказался свернутый в кольцо песец.

— Рекокальгын,— сказал пастух.— Еще чуть-чуть — совсем подохнет.— И он колупнул лед, прилипший к меху зверька.

Я положил песца в угол, под стол, и к концу чаепития он зашевелился, начал обгрызать подтаявшие ледышки. Ожил, но из-под стола ни шагу. Только через два дня освоился, сам вытолкнул отпавший кончик собственного хвоста. Ничего, при таком бедствии потеря мизерная!

Поев и выпив два чайника чая, пастухи собрались идти дальше. Я вышел проводить их, заодно взглянуть и на стадо.

Домашний чукотский олень — зверь полудикий. Пастухов признает, а постороннего человека не подпустит. Сейчас я забрался в самую гущу стада, но животные не шарахаются, как бывало, а уныло стоят, опустив рогатые головы. У некоторых на ногах кровь — пытались пробить лед, добраться до корма. Бока запали, шерсть местами сбита в култуки — признак недоедания. Те, что ближе, тянут морды, нюхают, фыркают. Они тоже ищут помощи у человека.

В ночь на двадцать восьмое ноября в стены дома застучал ветер. А к утру засвистел, завыл каким-то диковинным голосом. Исчезли в нем привычные шипящие звуки: снега-то нет, а от пляски по скользким льдам только свист получается.

Мы ходили по тундре, прихватив пешню. Лед везде толстый, от одного до трех сантиметров. Там, где лежали наметы, под ним образовалась плотная снежная корка до двадцати сантиметров, ниже — мелкими кристалликами сыпучий снег. На обдутых местах лед от самого грунта.

Разогнав лилово-красные тучи, ветер к середине дня притих. Вышла полная луна. После недавнего затмения мы увидели ее впервые. Она была удивительно чиста и висела над самым горизонтом.

— Примите штормовое предупреждение,— передала радистка центральной усадьбы.— Ветер северный, десять-пятнадцать метров в секунду, порывы до двадцати пяти, температура минус 18—22 градуса...

Уголь в печах перестал тлеть, пламя сразу поднялось и взревело, над трубами заметался белыми хлопьями дым.

— Пурга идет,— подытожили мы наши домашние приметы.

К вечеру ветер затрепыхался вновь, зарыскал по тундровым закоулкам и потихоньку закрутил слабые вихри поземки. А к ночи нагнал холод — минус двадцать. Прояснилось и выплыло из кисейных туманов обычное зимнее небо: синее с чернью и бисером звезд. А на северной его стороне, как всегда к морозам, повисла светло-зеленая мерцающая дуга.

Мы выпускаем пассажиров нашего ковчега. Навстречу серым морозным клубам, ползущим в распахнутую дверь, первым осторожно выходит Рекокальгын. Задрав нос, водит его кругами, ловит с порога запахи живого мира. Затем делает прыжок на улицу, пробует вскачь бежать к кустам, но тут же шлепается и долго скользит, беспомощно растопырив лапы. Полежав, он осторожно поджимает лапы и только тогда встает. Оглянувшись на нас, Рекокальгын медленно уходит в хрусткие заледенелые кусты.

Заяц Черные Уши, дергая носиком, робко перепрыгивает порог и мягко шлепает к бугру Евражкин Дом. С него можно оглядеться. Рядом, боясь остаться одна, поскакивает обретенная в беде подружка Розовые Глазки. На крыше Евражкиного Дома они останавливаются и смотрят вокруг. Все голо и неестественно блестит, а под лапами нет привычной упругой опоры — снега. Земля залита жидким стеклом, какой можно встретить только на зимних реках. От него травоядные всегда стараются быть подальше, и уж ни в коем случае нельзя выбегать на эти скользкие полосы. Особенно когда тебя преследует Ины — полярный волк. А тут все кругом как замерзшая река. Что делать?

Заяц Черные Уши поворачивается и смотрит на Дом. Если его позвать, наверное, вернется?

— Идите, не бойтесь! — машет жена.

Куропатки выходят тоже робко, вытянув шеи. Спархивают от крыльца и планируют своим неподражаемым куриным полетом в ближайшие заросли ольховника. Там, потрепыхавшись и приведя в порядок оперение, пробуют что-то клевать, дергают ветви — да пока все покрыто льдом...

Но вскоре ветер начинает дуть ровно, постепенно набирая силу. В северо-западной стороне неба виснут штормовые блины туч — отсюда ветер всегда приносит летом дождь, зимой жесткий снег, который сейчас как раз и нужен. Он обточит лед на кустарниках, освободит кору и почки, наждаком пройдется по ледяным коркам, заляжет новыми теплыми сугробами.

А ветер уже вздымает первые снежные вихри, закручивает высокими спиралями их дымные верхушки и гонит по ледяным равнинам.

— Слышишь? — говорит жена.— Какой-то звон. Мелоди-и-ичный...

— Это ветер обивает лед с кустарника. Сейчас он главный спаситель...

Чаунский район, Магаданская область

Николай Балаев

Рубрика: Наш север
Просмотров: 4693