Степень риска

01 марта 1987 года, 00:00

Фото автора

Гарун Тазиев родился в 1914 году в Варшаве. Его отец, врач русской армии, погиб в первую мировую войну. После войны мать с сыном переехали в Бельгию, где Тазиев получил образование в Льежском университете. Во время второй мировой войны воевал в составе бельгийской армии и участвовал в Сопротивлении.

В 1946 году, отправившись в Африку, Гарун Тазиев увлекся вулканологией и с тех пор занимается этой наукой. С 1952 года он живет во Франции, является профессором Центра научных исследований, до недавнего времени занимал пост государственного секретаря по вопросам природных катастроф. Автор большого числа научных работ и монографий. Его научно-популярные книги изданы во многих странах, в том числе в СССР («Встречи с дьяволом», «Запах серы», «Когда Земля дрожит» и другие).

На сорок лет занятии вулканологией мне довелось побывать во множестве кратеров, наблюдать несчетное число взрывов и лавовых потоков, смотреть, как из ревущих жерл вырываются фонтаны магмы и струи раскаленных газов. И чем больше я наблюдал, тем больше убеждался в своенравности вулканов.

Практика научила меня трезво взвешивать степень риска, на который можно идти ради добычи научных данных. Тем не менее события подчас принимали оборот, который не предусмотрит никакой опыт. Лишь случай помог мне четыре-пять раз выйти живым из-под огненного шквала. Так было на краю кратера Китуро в 1948 году, у западного колодца Стромболи в 1960 году, возле центрального жерла Этны в 1964 году и снова на Этне годом позже. Но самое страшное испытание я пережил утром 30 августа 1976 года на вершине вулкана Суфриер на острове Гваделупа.

В тот день мы провели более тридцати минут под самой яростной бомбардировкой из всех, что выпали на мою долю.

Рухнув плашмя в жидкую грязь, толстым слоем покрывавшую склон,— она-то и не позволила нам убежать от начавшегося извержения,— я сказал себе, действительно отчетливо произнес вслух: «На сей раз это конец!» Спасительный выход нельзя было найти даже при самом богатом воображении. На пятачок площадью в два десятка квадратных метров, где мы находились, обрушилась лавина скальных обломков, самый настоящий огненный дождь. Два камня стукнули по шлему. Затем буквально в нескольких сантиметрах от моих поджатых ног плюхнулась глыба не менее полутонны весом... Стало ясно, что вдавливаться в глину бессмысленно: укрыться от падающих камней негде.

Страха не было, потому что я с первой же секунды решил не поддаваться панике. И для этого воспользовался старым надежным трюком, который стихийно открыл еще в 1940 году, во время первого налета немецких «юнкерсов»: надо чем-то занять мозг. Например, расчетами... Тогда я высчитывал, под каким углом от «юнкерса» летит сброшенная бомба. Происходившее на Суфриере выглядело куда более интересно: подобное явление я впервые лицезрел в столь непосредственной близи. Надо было засечь время. А для этого следовало обтереть циферблат часов от налипшей глины. Вот так. Теперь можно переходить к полевым наблюдениям.

Повернув голову, я взглянул на кратер. Две минуты назад наша группа в семь человек мирно шествовала к нему. Вдруг я заметил, как, прорезая лениво стелющиеся над кратером белые облака пара, в небо со страшной силой ударила тонкая прозрачная струя. На высоте она разошлась вширь и стала наливаться трагической чернотой. То были мириады кусков породы, вырванные потоком пара на огромной глубине из стен питающего жерла. Взлетев на сотни метров у нас над головой, они щедро посыпались вниз.

По всей вероятности, я первым из вулканологов стал свидетелем начала и развития извержения подобного типа, называемого на ученом языке фреатическим. Можно было горевать и радоваться одновременно! Человеку, занимающемуся наукой, наибольшее удовольствие приносит открытие, а тут мне воочию открылась одна из форм вулканической деятельности. Жаль только, нельзя будет поделиться с коллегами этой новой информацией...

Между тем секунды текли, слагаясь в минуты, а я все еще был жив. Конечно, опасность не миновала — вокруг то и дело рушились многосоткилограммовые глыбы; одного такого «кусочка» вполне хватило бы для меня или одного из спутников, укрывшихся за иллюзорным выступом.

За камнем скрючились четверо: Франсуа Легерн, Марсель Боф, Джон Томблин и профессор Аллегр. Я не был виноват в случившемся, но мне полагалось нести всю меру ответственности, если кто-либо из моих коллег погибнет. Подъем к кратеру входил в круг наших профессиональных обязанностей: необходимо было посмотреть, что происходит на Суфриере, и дать заключение, насколько велик риск пароксизма и выброса палящей тучи, кошмарные воспоминания о которой витают с 1902 года над Антильскими островами. Летом 1976 года почти все, кроме меня, опасались повторения подобного извержения на Гваделупе.

Мнения разошлись. Я утверждал, что опасности нет, в то время как профессора Брусе и Аллегр уверяли, будто катастрофа неминуема! Оба эксперта две недели назад порекомендовали местной администрации эвакуировать из этой части острова все население — семьдесят пять тысяч человек.

Фото автора

Ознакомившись с результатами наблюдений коллег, выслушав разноречивые мнения о характере вулканической деятельности и убедившись, что за последние шесть недель ничего существенного не произошло, я заключил, что эвакуация была бы неоправданной. Для верности я решил проверить свой вывод на месте и предложил подняться на следующее утро к кратеру, дабы посмотреть, не появились ли какие-либо новые признаки, ускользнувшие от бдительного внимания моих товарищей. Так мы оказались на вершине Суфриера.

Когда рано утром мы вышли из вулканической обсерватории, располагающейся на берегу моря в каземате форта Сен-Шарль, нас было девять человек. Сейчас, уткнувшись в глину, лежало пятеро. Двое наших химиков откололись от группы час назад, значит, не хватало еще двоих. Они исчезли сразу после начала извержения, когда я крикнул: «Бежим!» Где они сейчас? Живы или погребены под одной из глыб?

Перед глазами отчетливо возникли лица пропавших. Усилием воли взяв себя в руки, я стал рассуждать логически. Если они погибли раньше нас, их тела должны были находиться в поле зрения. Если же их нет, значит, людям удалось спастись. Но как узнать?

Между тем вулканическая бомбардировка продолжалась. Похоже, затишья не предвиделось. Извержение как бы достигло «крейсерской скорости», и этот ритм не оставлял никакой надежды.

Мозг продолжал дисциплинированно фиксировать цифры. Когда мне удалось стереть с циферблата глину, часы показывали 10.35. Каждую минуту в поле зрения падали один-два громадных обломка и тридцать-сорок кусков, которые я квалифицировал как крупные (дождь мелких осколков не в счет). Из кратера на высоту двадцать—двадцать пять метров с ревом вырвалась колонна пара диаметром десять-пятнадцать метров, начиненная камнями. Ежеминутно меня ударяли пять-шесть камешков...

Потом я задал себе вопрос: а почему, собственно, ты лежишь спиной к кратеру, хотя именно там происходит самое интересное? Самоанализ в подобных обстоятельствах может показаться странным, почти смешным... Пришлось признаться, что вид четырех товарищей, сбившихся в кучу в двадцати метрах по соседству, действовал ободряюще, подтверждая справедливость истины о том, что на миру и смерть красна. Зрелище буйства природы всегда подавляет своей мощью, на фоне разгула стихий наше существование обретает истинный масштаб, становится до крайности хрупким.

Камень стукнул меня в колено, и я дернулся от боли... Как ни странно, это был первый ощутимый удар за четыре минуты. Все предыдущие оказались не сильнее тех, что я научился «ловить», занимаясь в юности боксом. Я согнул и разогнул ногу. Действует. Пощупал колено сквозь корку грязи, облепившей комбинезон: больно, но перелома, похоже, нет.

Фото автора

Но откуда взялась такая безучастность? Прежде я не замечал ее за собой. Мне доводилось бывать на волосок от гибели — в горах, на фронте, в подполье, во время подводных погружений, при исследовании пещер, на вулканах — короче, чаще, чем выпадает среднестатистическому человеку, и никогда в минуты опасности я не испытывал паники. До или после — бывало, но в решительный момент — никогда. Почти всегда, правда, события разворачивались быстро, и я мог в той или иной степени контролировать положение. Здесь же, на Суфриере, я оказался обреченным на полную пассивность, нескончаемое ожидание развязки...

Взглянул на часы: 10.43. Камнепад продолжается уже более восьми минут.

Извержение между тем было преинтереснейшее! Обидно, что не придется поведать об увиденном коллегам, особенно моим друзьям — итальянцам Джордже Маринелли и Франко Бербери. Они по достоинству оценили бы рассказ. Взрыв — явление, при котором интенсивность процесса достигает пика за доли секунды. Здесь же все протекало иначе: на протяжении двух минут мощность нарастала и, достигнув максимума, не падала до нуля, как после взрыва, а держалась на предельном уровне... целую вечность!

Спохватившись, я сообразил, что, пока занимался анализом, ничего ужасного не случилось. Я по-прежнему лежал в нелепой позе, но живой! Четверо спутников тоже подавали недвусмысленные признаки жизни. Каким-то чудом никто не был ранен...

Почти тут же увесистый камень стукнул меня в правый бок. Удар получился сильный, сильнее прежних, но, как и раньше, особой боли я не ощутил. Достаточно было камню оказаться на десяток килограммов тяжелее — и все, точка. Перед взором опять возникли лица близких. Как все-таки омерзительно служить живой мишенью...

10.45. Десять минут истекли с того момента, как я взглянул на часы, одиннадцать-двенадцать с начала извержения. Сколько еще продлится этот безжалостный обстрел? Неведомо. Пока все пятеро, насколько я мог судить, целы.

В правом боку, куда пришелся последний удар, стало тепло... А, черт, кровь! Сколько раз приходилось читать: «Кровь вытекала теплой струйкой...» Я явственно представил, как густая красная жидкость пропитывает белье, затем комбинезон. Рана, очевидно, была глубокой, потому что тепло расползалось все шире. «Если так будет продолжаться, ты истечешь кровью!»

Звонкий щелчок по шлему оторвал меня от похоронных мыслей. Ничего, обошлось. Я проорал что-то остальным, сейчас уже не помню что, какой-то вопрос Легерну... Переговариваться было очень тяжело, голоса тонули в вулканической «симфонии» — густом реве пара, вырывавшегося из жерла, вое летящих глыб, свисте более мелких снарядов, издававших шлепки при падении в грязь и шрапнельный треск при попадании на камни.

Кровь, должно быть, продолжала сочиться, потому что теперь стало жечь в бедре. Однако сознание оставалось ясным, в голове не мутилось. Обидно все же для вулканолога, побывавшего в стольких передрягах, гибнуть под вулканической бомбардировкой. Особенно обидно после того, как он заявил, что Суфриер никому не угрожает! Конечно, последнее утверждение относилось к местным жителям, а не к тем, кто безрассудно надумает отправиться к самому жерлу...

Подняться к кратеру, как я уже говорил, было необходимо, чтобы уяснить себе ход развития нынешней фазы, а главное, убедиться, правда ли, как утверждали профессора Брусе и Аллегр, что среди извергнутых продуктов есть свежая магма. Это означало бы, что магматический расплав поднялся совсем близко к поверхности и, следовательно, угроза вылета палящей тучи становилась реальной.

На вершине я не заметил особых перемен по сравнению с картиной, запомнившейся по предыдущим визитам к кратеру. Разве что прибавилось вулканической пыли на низких кустарниках с широкими толстыми листьями. Осмотр крупных глыб и мелкой россыпи не оставил ни малейших сомнений: все без исключения камни представляли собой древнюю породу! Ни одного, буквально ни единого кусочка свежезастывшей лавы. Быстро осмотрев сотню образцов, я не заметил в них ни малейших следов «свежего вулканического стекла», об изобилии которого сообщали профессора (заключение основывалось на лабораторных анализах проб вулканического пепла). Увиденное еще более укрепило меня в первоначальном убеждении: вблизи от поверхности нет свежей магмы, а значит, нет и риска вылета палящей тучи.

Итак, жителям острова опасность не угрожала. Между тем обстановка на вершине вулкане оставалась неясной, происходившего в кратере мы не могли видеть, поэтому самым разумным было бы немедленно уйти. Но, видя, как устал профессор Аллегр, я не мог отдать такое распоряжение — оно походило бы на мелкую месть. Поэтому я проявил слабость, дав ему посидеть и прийти в себя...

...Истекли уже одиннадцать минут с тех пор, как я взглянул на часы. Каждая тянулась нескончаемо долго. Объективно говоря, шансов на спасение не прибавилось, но неизбывная человеческая надежда, в которой и проявляется воля к жизни, вновь зашевелилась где-то в глубине сознания. Иначе вряд ли я сказал бы себе с невесть откуда взявшимся облегчением: «Половина миновала!» То не была попытка отвести рок. Просто я полагал, что нынешнее извержение должно быть аналогично двум предыдущим, июльским, а они продолжались по двадцать минут каждое.

Наблюдая за ходом процесса, я уже не сомневался, что это фреатическое извержение. Оно возникает вследствии избыточного давления, порожденного нагревом грунтовых вод. Пар накапливается, затем взламывает «крышку» и вырывается под огромным давлением в атмосферу.

Суфриер, как и большинство вулканов, образующих островные дуги — Малые Антильские острова, Курилы, Филиппины, Индонезию, всех не перечесть,— питают главным образом вязкие андезитовые магмы. Они способны иногда порождать палящие тучи — адскую смесь из раскаленных газов и мельчайших частиц огненной лавы, образующихся в результате взрыва газов. Можно понять страх, охватывающий жителей Антильских островов при одной мысли, что может повториться катастрофа, постигшая в 1902 году город Сен-Пьер на Мартинике, когда за несколько минут погибло 28 тысяч человек. По моим оценкам, жителям Гваделупы ничего не угрожало еще много лет.

Не увидел я и близких признаков вулканического катаклизма другого типа. Всем взрывам обязательно предшествует более или менее долгий период умеренной деятельности. Так, на Мартинике первый небольшой взрыв произошел в феврале 1902 года, а гибельная палящая туча вылетела 8 мая. Взрыв Кракатау, унесший 26 августа 1883 года 36 тысяч жизней, стал кульминацией извержения, начавшегося тремя месяцами раньше. Самый колоссальный вулканический взрыв нынешнего века случился 30 марта 1956 года на Камчатке, когда взлетел на воздух вулкан Безымянный... после четырех месяцев активности. Замечу попутно, что, если бы катаклизм подобной мощи произошел не в безлюдном районе, а где-нибудь в Японии, Калифорнии, Индонезии или Средиземноморье, количество жертв исчислялось бы сотнями тысяч, а то и миллионами.

Грохот оборвался столь же внезапно, как и начался. Какое-то атавистическое чувство не позволяло принять тишину за чистую монету, заставляя считать ее очередной уловкой коварного вулкана, паузой перед следующим приступом. Хотя мне бы полагалось знать характер фреатических извержений: они прекращаются, когда давление пара опускается ниже определенного «порога». Но поди догадайся, что происходит в чреве вулкана! Механизм извержений выглядит просто лишь на бумаге. В любой миг могло произойти что-нибудь неожиданное — процесс мог захватить, например, новый водяной «карман». Быстрей отсюда!

Легко сказать... Глинистая жижа не самый удобный тракт. С трудом поднявшись, я побрел к четырем спутникам. Вид у них был не самый презентабельный: все вымазаны с ног до головы, лица вытянутые. Наш гость — профессор Аллегр вскочил первым и ринулся вниз, бросив на месте свой приметный ярко-желтый плащ. Мы тоже попытались бежать, но ушибы и ранения давали себя знать.

Итак, свершилось чудо — нам всем полагалось лежать мертвыми, а вместо этого мы вышли из передряги даже без серьезных увечий. Раненых было четверо: Джон, Франсуа, Марсель и я. Вертолет доставил нас в больницу. Меня и Джона выпустили через несколько часов. Как оказалось, «кровоточащая рана» была плодом воображения. Камень, стукнув меня в бок, завалился за спину, а я налег на него всем телом. Поскольку камень был горячий, он причинил мне, несмотря на одежду, ожог второй степени.

К радости от того, что нам довелось пережить без потерь столь потрясающее приключение (пропавшие двое оказались невредимы), добавлялось чисто профессиональное удовлетворение от сознания, что мы впервые наблюдали вблизи малоизученное фреатическое явление. Я получил зримое подтверждение того, что в применении к этому типу извержений нельзя говорить о взрыве, поскольку процесс длился свыше тринадцати минут...

Местное начальство решило оставить без внимания успокоительные выводы, к которым пришли я и мои товарищи. Префект нанес нам в больницу визит и с порога заявил (почти торжествуя), что мой оптимизм едва не привел к трагедии, поскольку, как я сам признал, лишь счастливая случайность позволила нам унести ноги с Суфриера. Я ответил, что каменный град накрыл площадь радиусом в четыреста шагов, не больше, а ближайшее селение находится в четырех километрах от кратера, так что мои прогнозы ничуть не пошатнулись от выпавших на нашу долю треволнений. Префект заметил, что принятые им решения основываются на выводах, сделанных профессором Аллегром, директором парижского Института физики Земли. Я попытался объяснить, что занимаемый пост еще не гарантирует компетентности суждений и что консультацию следует получать у специалистов.

Тщетно. Чрезвычайное положение на Гваделупе не отменили. Для меня оставалось загадкой, почему администрация вопреки очевидным фактам упорно продолжала проводить мероприятия, грозившие острову экономической катастрофой. Я пытался разрешить ее в последующие недели, но все в этой истории выглядело совершенно иррационально. Невольно напрашивались параллели с аферой, связанной с земельными участками, которую мы, сами того не ведая, разоблачили лет за шесть до этого в Италии.

Тогда местные власти курортного городка Поццуоли под Неаполем объявили, что жителям грозит извержение Везувия. Такое заявление сделал маститый профессор, пользовавшийся солидной научной репутацией. Незамедлительно была проведена эвакуация людей, перепуганных сенсационными сообщениями прессы и телевидения. Впоследствии оказалось, что вся история объяснялась сговором высокопоставленных чиновников с дельцами, вознамерившимися по дешевке скупить участки на берегу Неаполитанского залива. Для этого им требовалось объявить данный район «опасной зоной» — а что может быть страшней Везувия?! Нам удалось провалить затею.

На Гваделупе по внешним признакам не было ничего похожего. Но спустя полгода после бурных событий посвященные люди рассказали мне следующее. Несколько лет назад власти изъявили желание перенести административный центр из Бас-Тера, лежащего у подножия Суфриера, в Пуэнт-а-Питр. Последний давно уже стал экономической столицей острова, там построен международный аэропорт, на берегу оборудованы дивные песчаные пляжи, вдоль которых выросли новые роскошные отели и жилые дома. Короче, переезд весьма скрасил бы жизнь чиновникам и их семьям.

Однако проект натолкнулся на решительное сопротивление бастерцев; богатые и бедные, приверженцы правящей партии и оппозиции — все как один, позабыв распри, дружно восстали против переезда, обрекавшего их город на окончательное увядание, а многих жителей на разорение.

Но вот природа, словно по заказу, преподнесла им нечаянный подарок в виде извержения. Перед лицом грозящей опасности эвакуируют население и — конечно же! — административные службы. Пока их временно размещают в Пуэнт-а-Питре. Если катаклизм произойдет, власти удостоятся похвалы за расторопность и префектура навечно осядет в «безопасном месте». Если не случится ничего серьезного, что же, всегда можно сказать: «Профилактика лучше лечения». Жителям по прошествии нескольких недель разрешат вернуться, ну, а префектура останется в Пуэнт-а-Питре: ведь на ее перемещение уже ушло столько денег, что глупо вновь тратить уйму времени, энергии и средств на возвращение в Бас-Тер...

Фото автора

Такими предположениями поделились со мной многие бастерцы, добавив при этом: «Вы спутали карты префектуры, заявив во всеуслышание, что никакая опасность не грозила и, следовательно, эвакуация была напрасной». Не стану судить, обоснована или нет выдвинутая в разговорах со мной гипотеза. Готов согласиться, что в отличие от прогнозов по поводу извержения она не до конца подтверждена фактами...

Продолжение этой истории можно считать вполне логичным: правота не доводит до добра. В моем случае санкции последовали незамедлительно — приказом директора я был отстранен от руководства отделом вулканологии в Институте физики Земли.

Единственный полезный урок, который следует извлечь из этого дела, заключается в том, что, когда наука вплотную соприкасается с социальными проблемами и особенно когда речь идет о жизни людей или благополучии населения, нельзя полагаться лишь на титулы и звания, а следует учесть объективные данные, собранные компетентными специалистами.

Хочу отметить такой нюанс. Некоторые вулканологи поначалу настороженно встретили мои категорические выводы. По их мнению, следовало дождаться окончания извержения, провести все лабораторные анализы и лишь затем делать заключения. Тот факт, что я побывал на вулкане и видел все в непосредственной близи — ближе, чем мне хотелось бы! — представлялся им скорее минусом, чем плюсом. Вообще в их глазах я придал вулканологии слишком «спортивный» характер. Полагаю уместным внести в это ясность.

Совершенно верно: я не скрываю, что намеренно связал исследовательскую деятельность, по своей природе строгую и малопоэтичную, с так называемыми тривиальными радостями, которые приносят физическое усилие, товарищество и пережитый риск. Таково уж свойство моей натуры. Однако дело не в этом. Наш подход к вулканологии покоится на постулате, что наиболее полные наблюдения и самые точные измерения следует производить в тот момент и в том месте, где происходит извержение. А это место редко бывает легкодоступным (если вообще доступным), так что надо заранее быть готовым к предстоящим трудностям.

Как соразмерить степень риска? Готового ответа тут быть не может. Однако примечательно, что, дав примерно двадцать пять официальных консультаций по просьбе правительств или местных властей, я лишь дважды пришел к заключению о неминуемой опасности для населения со стороны извергающегося вулкана. Во всех остальных случаях страхи не соответствовали реальной угрозе.

Окончание следует

Перевел с французского Ю. Мельник

Гарун Тазиев

Ключевые слова: вулканы
Просмотров: 4575