Атлас Чарской долины

01 января 1987 года, 00:00

Фото А. Лехмуса

Хлопнула дверца, мотор взревел, машина поползла дальше вверх, а я остался на узком карнизе дороги.

Подо мной медленно плыли облака, заполняя все пространство ущелья, как в половодье вода заполняет русло. Напротив вздымались склоны горы, по ним ползли струи тумана, обволакивая редкие лиственницы и каменные гряды.

Ущелье, над которым я стоял, выходило в горный коридор, тоже затопленный облаками до самого горизонта — до Чарской долины. Там, на дне Чарской долины, под мелким сеющим дождиком мокли сейчас бревенчатые стены и заборы райцентра Чара, а в десятке километров от него отливали стальным блеском рельсы БАМа. Но представить это было трудно: необозримая панорама горных вершин склоняла к мысли, что здесь свои масштабы, которые, казалось, никак не соотносятся с масштабами человеческой деятельности. И ощущение это смешивалось с чувством отдаленности и бесконечности.

...Несколько дней назад в поезде, тащившемся малой скоростью по бамовской одноколейке к станции Кунерма, мой сосед по купе, строивший эту дорогу, кивнул на окно: «Смотри, какое село!» Действительно, для глаза, уже привыкшего к новеньким бамовским поселкам, зрелище кряжистых изб, вытянувшихся вдоль реки, было непривычным.

— Это ведь чуть ли не единственное обжитое место, которое мы здесь встретили,— вспоминал попутчик.— Наше появление для жителей деревни было, наверно, как землетрясение. Представляешь, деды вот с такими бородами, как пацаны, по полдня выстаивали — смотрели, как работают наши машины. Спросишь, ну как, отцы, рады небось? А они: чему радоваться, рыбу нам распугаете, зверье разгоните. А жили-то как — не поверишь! Раз в год добиралась до них по реке баржа с товарами и продуктами. И все. В соседние поселки путь только по зимнику. Ни электричества, а тем более телевизоров — ничего этого не знали. Как в прошлом веке жили, честное слово!

Глядя, как вольно, свободно разбросаны по лугу избы, из каких темных могучих бревен сложены их стены, легко было представить вековую тишину над этим селом...

Но от того места до Чарской долины я добирался еще трое суток, от поселка к поселку — на вахтовках по притрассовым дорогам, на местных рабочих поездах и попутных тепловозах, а последние триста километров — на дрезине. Нитка БАМа, пробитая через горы, туманные ущелья и стремительные реки, через угрюмую красоту осенней лиственничной тайги, уводила все дальше и дальше — в заповедные просторы Сибири. И отсюда, с гор Кодарского хребта, даже то старинное село казалось уже очагом цивилизации. Здесь, в одном из самых глухих углов северного Забайкалья, только имена рек, гор и распадков говорили о том, что когда-то все же бывали в этих местах люди. Ведь дал же кто-то эти названия — Чара, Кодар, Удокан, Апсат, Наминга, Быйыки... А на многих названиях лежал явный отпечаток сегодняшнего дня, сегодняшней ситуации. Вот, скажем, ручей Угольный, текущий по дну этого ущелья. Горы, окружающие меня, стоят на угле, и это лишь недавно установили геологи. А по ту сторону Чарской долины высятся горы медные — крупнейшее в мире Удоканское месторождение меди.

Когда в 1949 году геолог Елизавета Бурова открыла здесь медь, а последующая разведка показала масштабы залежей, это стало событием главным образом для геологов. Но не для экономистов-практиков — слишком уж далеко находился тогда Удокан, не подступиться. По сути, второе открытие и удоканской меди, и кодарских углей, и множества других разведанных ранее месторождений в окрестностях Чарской долины началось со строительством БАМа. От общих прогнозов геологи перешли к детальному исследованию, готовя месторождения к близкому теперь освоению.

...Дорога все еще шла вверх, огибая гору. За очередным поворотом я услышал отдаленный стук бурового станка. Он усиливался с каждым моим шагом. Догадываюсь, это приступили к работе мои знакомые — попутчики по машине: бурильщик Петр Давыдов и его помощник Андрей Бобровский.

Фото А. Лехмуса

На буровой меня поразила... электроплита «Лысьва». Точно такая стоит в моей квартире. Но на этом сходство с привычным городским жильем, пожалуй, кончалось. Брусчатые стены вагончика, укрывающего станок и бурильщиков от мороза и непогоды, инструмент, развешанный на стенах, кожухи механизмов, коробка с сахаром на самодельном столике — все исходило мелкой дрожью от работающего станка. Давыдов стоял у станка, не отрывая глаз от круглой шкалы со стрелкой, Андрей же неторопливо возился в углу возле «Лысьвы», обкладывая сползающий от вибрации чайник тяжелыми гаечными ключами.

Чаепитие — обязательный ритуал всех кратких передышек на буровой. В сущности, бурильщики все время находятся на скважине, спускаясь с горы во временный поселок геологов лишь на ночевку.

— У нас вахтовый метод,— объясняет Андрей, расставляя кружки,— неделю работаем на буровой, неделю — дома, в Чаре.

Мы рассаживаемся вокруг шаткого столика, но мысли моих собеседников уже заняты начавшейся работой, и потому ответы их отрывисты, немногословны. «Мы оба местные,— говорит Давыдов,— в этих краях выросли, здесь и работаем... На буровых вообще-то недавно — четыре года после курсов бурильщиков. У меня это шестая скважина...»

Андрей и Петр еще молоды, но в экспедиции у них репутация опытных и надежных работников. И, несомненно, заслуженная, в чем я убедился, наблюдая за их работой. Вот начинается подъем свечей. Петр стоит у рычагов станка, Андрей — у скважины, из которой ползет снаряд. Они работают молча, почти не глядя друг на друга; инструменты мелькают в руках у Андрея, как в руках жонглера,— ни одного лишнего движения, ни одной заминки, и при этом в их позах, в выражении лиц нет и намека на торопливость, напряженность. Привычная, повседневная для обоих работа.

Последние метры снаряда ползут вверх, Петр отворачивает коронку, и из снаряда выскальзывают куски породы цилиндрической формы. Их обмывают водой и укладывают в плоские ящики. Это керны — образцы породы для анализа. Уже добыт керн с глубины более ста метров — значит, на сто метров просматривается срез горы, ее анатомия, так сказать.

Давыдов берет в руки обломок одного из кернов, в отличие от прочих он черного цвета.

— Это что, уголь? — спрашивает Андрей.

Петр ковырнул камень ногтем, провел им по руке: «Мажется»,— и пошел к схеме. Длинная, похожая на свиток схема скважины висела на стене. Угольные пласты были обозначены в диапазоне от 320 до 570 метров.

— Откуда здесь может быть уголь? — вскидывается Андрей.— Рано...

— Разлом. Все может быть.

Я стоял в стороне и наблюдал, как Андрей вертит керн в руках, а Давыдов сосредоточенно рассматривает схему. Почти неправдоподобная будничность картины: стоит вполне обычная, судя по вмятинам на железе и измочаленному брусу вагончика, видавшая виды буровая, и два парня деловито возятся у станка, а происходит все это на полуторакилометровой высоте, в почти недоступных горах Кодара. По ущелью примерно на уровне буровой по-прежнему ползли облака, и пейзажу этому больше бы, наверно, подошли две одинокие фигуры в штормовках, с рюкзаками, с геологическими молотками в руках. Но геология — это не всегда то, что рисует воображение: костры, палатки, вьючные лошади, сплав по бурным рекам. Вот Андрей и Петр целыми днями топчутся на крохотном пятачке буровой, не отрывая глаз от вращающегося снаряда, а рук — от рычагов станка. Геология — это еще и повседневная производственная жизнь. Нужно строить поселки, ставить буровые, налаживать связь, снабжение. Нужно было строить вот эту дорогу, по которой я уходил от буровой...

Туман таял на глазах. Глянуло солнце, и лучи его окончательно просушили воздух. Ущелье внизу и окрестные горы вспыхнули, засветились ярчайшими красками — от черных и фиолетовых теней в каменных провалах до золотистого сияния осенних лиственниц. Вершины гор, светившиеся снежными гранями, струя водопада с полукружьем радуги в водяной пыли заставляли вспомнить Кавказ. Но достаточно было взглянуть чуть ниже, чтобы перед глазами предстала тундра — бледно-зеленый ковер ягельника и мхов, покрытый темными пятнами кедрового стланика, а еще ниже — лиственничное редколесье. На дне ущелья, где шумит в камнях ручей, можно различить густые кроны рябин, березок, осин. И ни ветерка, ни малейшего дуновения воздуха, ни звука. Только стук бурового станка. Я оглянулся перед очередным поворотом, и теперь, когда взгляду открылась почти вся гора над буровой и ущелье над ней, вышка показалась мне неожиданно маленькой...

Все то, что окружает меня сейчас, и есть «промышленная зона БАМа». Вот эти горы, хранящие уголь. И другие горы, на которых мне еще предстоит побывать, сложенные из медной руды. И еще целая россыпь месторождений. Как правило, графические изображения их на картах ясны и отчетливы; здесь же, в горах, глаз путается в нагромождении каменных глыб, каньонов, лесов, распадков, и не так просто привязать к ним увиденные на схеме квадратики и кружочки месторождений.

Каменистая дорога идет под уклон, петляет по склону. Еще один поворот — и на огромной плоской стене вижу черный, как будто обугленный, ствол дерева, выступающий из камня. Толстая ветвь отходит от ствола. Она тоже каменная. Фактура дерева сохранилась полностью. А вся стена вокруг заполнена отпечатками травинок, стеблей, веточек. Я трогаю каменную пластинку, на которой отчетливый рисунок мелких листьев; пластинка легко отслаивается, и под ней оказывается другая, уже с новым рисунком. Передо мной — огромный каменный атлас древней растительности земли; сотни фотографий, сделанных природой с экспозицией в миллионы лет. А неподалеку другое удивительное зрелище: абсолютно черный, отливающий глянцевитым блеском склон — выход многометрового угольного пласта.

Почему-то именно горный пейзаж заставляет вспомнить, что и земля имеет свою биографию, свое детство, отрочество, юность; у нее, как у дерева, свои годовые кольца. Только в отличие от древесных на каждое такое кольцо природа тратила тысячи, а то и миллионы лет. Миллионы лет упорной незаметной работы. И вот результат: девять мощных пластов угля, содержащих около двух с половиной миллиардов тонн. Апсатское угольное месторождение. Миллионы лет — срок несопоставимый с тем, за который люди намерены преобразить эти места...

Фото А. Лехмуса

Солнце снова оказалось перед моими глазами, лиственницы впереди на просвет горят, как свечки, донесся снизу ровный шум воды, и на какое-то время мысли об индустриальном будущем этого ущелья показались мне надуманными, неуместными, а природа здесь — на редкость безмятежной и умиротворенной. Но вдруг к шуму воды добавился невнятный говор. Дорога вывела меня на небольшую площадку, заваленную отрезками металлических штанг, досками, брусом. На ящиках у обочины перекуривали монтажники. На площадке начинался монтаж новой буровой. Для меня освободили место, пододвинули чайник, банку сгущенки. Ощущение безлюдья и полного покоя, испытанного несколько минут назад, исчезло. Я молча прихлебывал крепко заваренный чай, не задавая никаких вопросов, и незаметно прерванный моим появлением разговор возобновился. Разговор сугубо деловой: как лучше и проще поднять вон ту штангу и что надо захватить завтра из поселка, чтобы не мучиться со сборкой вон того узла...

А пройдя еще километра два, уже на самом дне ущелья, я увидел, как на разрытом склоне несколько человек долбили ломами землю. Взлетала ледяная крошка из-под острия ломов и сыпалась на раскисшую землю, из которой люди с трудом выдирали свои сапоги. Это были взрывники. Расчищается место для закладки штольни.

В продолбленные лунки взрывники сыплют взрывчатку — гранулит, утапливают в ней красные патроны — боевики, соединенные детонирующим шнуром, и, оставив одного человека, уводят меня подальше. Через несколько минут раздается предупредительный выстрел, слышатся торопливые шаги взрывника. Потом тишина — и короткий резкий удар. Гром прокатывается по ущелью. Зашуршали в листьях, застучали о землю падающие камни. Бригада выходит из укрытий. Ложбина у дороги увеличилась и как будто подмерзла — грязи нет, поблескивает обнажившийся лед. Взрывники снова берутся за ломы и лопаты, а я спускаюсь дальше.

Пока нетронутая природа начинается всего в полуметре от меня, за обочиной дороги. Узкая ее лента — единственная территория, отошедшая в полное владение человека.

На первый взгляд дорога эта, брошенная для текущих производственных нужд, временная. Вид ее, особенно на горных участках, способен озадачить новичка. Когда сегодняшним утром, нагруженные оборудованием для буровой, мы тащились на машине вверх по горе, я повторял про себя наставление, полученное в поселке: «Главное — не пытайтесь выпрыгнуть на ходу. Прыгать некуда. С одной стороны — пропасть, с другой — каменная стена. Помните, это только с непривычки жутко смотреть. На самом деле дороги наши вполне надежны, а шофера — люди опытные. Положитесь на них». Но я все же не выдержал и спросил у шофера:

— Дима, у вас тут никогда не бывает аварий?

— Да нет,— мотнул головой Дима, но тут же радостно закричал: — Да как же не было?! Было! Как раз вон на том повороте машина сползла за обочину. Вон там, впереди.

Я взглянул на неумолимо надвигающийся поворот и, честное слово, лучше б не смотрел: дорога, как мне показалось, вставала в этом месте на дыбы и исчезала за поворотом; на узкую колею напирала стена из грубо вырубленного взрывами камня, а с другой стороны — пустота, слабо разреженная верхушками лиственниц. Я спросил, с трудом разлепив губы:

— И что, жертв не было?

— Да нет, что ты, откуда? Сползли, и все.

Внизу дорога порой прерывалась — машины сползали в ручей, переваливаясь с камня на камень, проползали по воде десятки метров до места, где дорога возобновлялась, и выруливали на сушу. Короче, дорога эта, казалось бы, во всех отношениях временная. И все же, пусть не идет она в сравнение с автомобильными трассами, Байкало-Амурскую магистраль тянули сюда как раз для того, чтобы соединить ее вот с такими дорогами.

Так, вспоминая утреннюю поездку, и шел я по распадку, пока не долетел до меня шум дизель-электростанции. Значит, поселок уже близко.

...Разбросанный на трех террасках, зависших на каменистом обрыве над горной речкой Быйыки, или, как называют ее в поселке, Буйков, поселок апсатской геологической партии был на удивление компактен. В нем было все. Контора, мастерские, гараж, жилые домики и общежитие, столовая, клуб, магазин, детсад. Все это было расположено вокруг центральной улицы и надежно обеспечивало нормальный быт полутора сотням жителей Апсата. И строился поселок не на скорую руку, достаточно взглянуть на капитальное здание дизель-электростанции. «Работает у нас в основном молодежь,— рассказывал мне главный инженер партии Спиридонов, знакомя с поселком.— Средний возраст не превышает двадцати пяти лет. Есть и комсомольско-молодежная бригада». Да и сам Алексей Александрович, уже успевший и отучиться, и поработать здесь, в Забайкалье, а потом еще и в Монголии, молод, ему около тридцати.

Работы на Апсате только разворачиваются, пока идет разведка восточного фланга месторождения. И партия располагается здесь по-хозяйски основательно, с прицелом на будущее. Стучат с утра до вечера топоры на высоком срубе возле конторы — студенты читинского стройотряда подводят под крышу спортзал. А на третий день моей жизни в поселке было торжественное событие: открытие бани.

В новенькой, остро пахнущей свежеоструганным деревом парной ухали мужики, с остервенением хлестали друг друга вениками, а снизу с ужасом и восхищением наблюдали за этим действом мальчишки. А потом, распаренные, ублаготворенные, все сидели в предбаннике; дверь была раскрыта настежь, и в ее проеме, как в раме, красовался вид на горы, ущелье, озвученный снизу рокотом Буйков...

И снова дорога. Теперь в поселок Наминга, где геологи уже сворачивали свою работу. Разведка месторождения меди в этом месте Удоканских гор заканчивалась. «Работы здесь ведутся с пятидесятых годов,— посвящал меня по пути в штольню главный инженер Удоканской экспедиции Владимир Михайлович Осипов.— Начали осваивать этот район задолго до бамовцев. Потом велась разведка в шестидесятые годы. Нынешняя же партия десантировалась сюда зимой 1975/76 года».

Наминга вытянулась тремя десятками бревенчатых и щитовых домов в узкой ложбине между горами. Ощущение замкнутого пространства вызывали и низкие тучи, как бы насаженные на вершины. Склоны гор голые, покрыты каменистыми осыпями. Серый и малахитово-зеленый мох покрывает каменные валуны. Пейзаж суровый.

Высоко на склоне горы — терраска, заставленная несколькими строениями, это и есть хозяйство штольни. Узкие рельсы выбегают из черной дыры в горе.

— Вы под землю идете впервые? — спрашивает Осипов после того, как я получил ватник, каску и фонарь. И, услышав «да», останавливает меня и тут же во дворе кратко, но энергично проводит инструктаж по технике безопасности. На несколько минут я становлюсь как бы подчиненным Осипова и уже на себе чувствую жесткость и властность интонаций, появляющихся у главного инженера всякий раз, когда речь заходит о деле.

И вот над нашими головами — электрические лампочки, но свет их не рассеивает, а скорее подчеркивает черноту коридора. Поблескивают рельсы. Воздух холодный, жесткий, стены искрятся изморозью. Гора дышит стылым камнем, вечной мерзлотой. Луч моего фонаря скользит по стене, разлинованной зелеными разводами.

— Медь?

— Да. Это окисленные породы.

— Значит, вот эта бурая порода пустая?

— Нет-нет. Она тоже содержит медь. Причем содержание довольно богатое. Здесь почти все — медь.

Впереди возникает шум, нарастает, и Осипов прижимается к стене. То же делаю и я. Из-за поворота, блеснув двумя горящими глазами, выкатывает состав небольших вагонеток, груженных породой.

— А что вы делаете с этой рудой?

— Отсыпаем. Идет проходка штольни. Породу взрываем и вывозим. А штольни нам нужны для того, чтобы поставить в горе в нужном месте буровые станки. Это единственный способ, позволяющий вести разведку того, что лежит глубоко под землей.

Мы уже несколько раз сворачивали в боковые ответвления штольни, и один я, пожалуй, не сразу бы нашел обратный путь. Очередной поворот, но вместо уходящего в черноту коридора вижу совсем короткий отрезок его. Он оканчивается ярко освещенной площадкой. Там деревянный настил пола, стены, обшитые досками, а в центре — буровой станок. Двое рабочих, возившихся у станка, поднимаются с корточек.

Осипов здоровается с ними, затем короткая пауза — главный инженер быстро, но внимательно осматривает хозяйство буровой.

— Когда же мы, друзья, коронки будем хранить как положено? — говорит он и поворачивается к станку.— Ну так что у вас произошло?

Разговор принимает сугубо технический характер.

Я осматриваюсь — над станком уходящий вверх обшитый бревнами колодец. Неспециалисту трудно представить, как удалось протащить все эти, отнюдь не миниатюрные механизмы и смонтировать их в пещере...

Таких буровых в обширнейшем подземном лабиринте две. А ведь эта штольня — одна из пятнадцати, потребовавшихся для разведки Удоканского месторождения.

— Месторождение уникальное,— продолжает уже наверху Осипов.— Но и проблемы оно ставит значительные. Взять хотя бы гигантские объемы предстоящих вскрышных работ. Немалые мощности здесь надо будет развернуть. Конечно, сюда пришла железная дорога. Это облегчает дело. И все же проблем остается много.

Владимир Михайлович замолчал, не расшифровывая своей последней фразы. Глядя на скупой пейзаж горных распадков и вспоминая слышанное мной и в равнинной Чаре, и на Апсате, и здесь, в горной Наминге, я и сам мог дополнить Осипова. Рассказывали, например, о том, что в Чаре зимой дым из труб поднимается строго вертикально и собирается в плоское сизое облако, неделями неподвижно висящее над поселком. А по утрам, когда водители БАМа выводят свои машины, над трассой повисает видный на десятки километров шлейф газа. Все это на языке экологов называется застойными явлениями воздуха. Проще говоря, отсутствуют ветра, которые бы очищали воздух. И потому массированное промышленное освоение этих мест — серьезная угроза чистоте здешнего воздуха.

Фото А. Лехмуса

И еще. По дороге из штольни в Намингу Осипов обсуждал со своими спутниками трудности, связанные с обеспечением поселка и штолен древесиной. Они на память перебирали отнюдь не многочисленные, несмотря на необъятность здешних просторов, леса и лески, дающие деловую древесину, и из разговора я понял, что за последние годы количество таких лесов значительно сократилось. Сказалось соседство со строительством БАМа. Дороге тоже был нужен лес. Но ведь сколько бы ни рубили геологи и бамовцы лес, их потребности не сравнить с теми, что возникнут у будущего горно-обогатительного комплекса. И если эти, почти нетронутые пока просторы уже сегодня страдают от человеческой деятельности, значит, нужно заранее думать, как сохранить природу этих мест в будущем.

Дорогу обступают лиственницы. Сквозь них просвечивает цепь озер, а затем перед нашей машиной разом распахивается вся Чарская долина от Удокана до Кодарского хребта. Вечернее солнце, осенняя хвоя и листья окрашивают ее в горячий багряный цвет. Облака кажутся неподвижными на фоне летящих за окном стволов. Над облаками — сверкающие льдом и снегом вершины. Даже когда солнце скрывается и краски долины гаснут, горные вершины не утрачивают своей холодной отстраненной красоты. И именно там, в складках этих гор, невидимые и неслышные отсюда, гудят моторы машин, стучат буровые станки — готовится площадка для будущего промышленного центра в северном Забайкалье.

Здесь же, в долине, напоминанием об этой работе служат несколько строений и дощатый временный настил железнодорожной станции Новая Чара да две уходящие к дальним горам ниточки рельсов. Именно этим рельсам предстоит в будущем принять на себя груз удоканской меди, апсатского угля, чаротоккинских железных руд и многое-многое другое, что тысячелетия хранили Чарская долина и окружающие ее горы.

Сергей Костырко, наш спец. корр.

Чарская долина

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 7168