Астраханская Волга

01 ноября 1986 года, 00:00

Здесь, на волжских просторах. Оля Журавлева отнюдь не чувствует себя кабинетным ученым.

Подпрыгивая на волнах, катер шел вдоль берегов Волги. Мы спускались от Астрахани вниз по течению. Редкие островки леса исчезли, лишь одинокие ветлы, как бы привстав на оголенных корнях, торчали над пустынными берегами. С отмели равнодушно смотрела белая цапля.

Русло реки ветвилось на множество проток, ниток, образуя сложнейшую водную сеть, покрывшую сотни километров. Дельта Волги... Берега то сходились, нависая над нами стеной тростника, то расширялись, мы выскакивали на простор, и снова катер нырял в узкую щель нитки, сокращая путь к тоне Чкаловская. И когда в очередной раз оказались на широкой глади банки — более мелкого места, по тому, как изменился рокот мотора, я понял, что мы у цели. Катер, делая круг, нацеливался в сторону приткнувшегося к берегу темного куба брандвахты.

На шум мотора из дверей брандвахты показались люди. Фигуры в высоких рыбацких сапогах вырастали перед нами, и я уже различал среди встречающих девушку, а минутой позже мог рассмотреть ее обветренное загорелое лицо; глаза щурились от солнца, губы дрожали от сдерживаемой улыбки. Девушка эта, как я догадался, и была Олей Журавлевой. Всю предыдущую неделю я провел среди ученых, съехавшихся в Астрахань на выездную сессию нескольких отделений АН СССР. Острая, и, увы, более чем обоснованная тревога за судьбу Волги сквозила в их внешне сухих и бесстрастных сообщениях. С каждым годом возрастает то, что экологи называют «антропогенным воздействием». Около трети населения страны, заметил в своем выступлении академик Л. М. Бреховских, проживает в бассейне Волги. Ее водой пользуются бесчисленные города, поселки, села, фабрики и заводы, фермы и гигантские площади орошаемых полей. Естественно, что это не может не сказаться на здоровье реки. И как одну из первоочередных задач ученые назвали задачу — обеспечить на Волге приоритет интересов именно рыбного хозяйства.

Ихтиофауна Волги во многом уникальна. Здесь живут осетры, белуги, стерлядь и севрюга. А ведь природа жестко ограничила на земном шаре и количество мест, где может водиться эта рыба, и возможные размеры их стада. Численность осетров и, скажем, трески или сельди попросту несопоставима, как несопоставимо хранящееся в земле количество, допустим, угля и алмазов, хотя они и имеют явное химическое родство. Желание разобраться на месте в том, как чувствует себя волжская рыба сегодня, и привело меня в Центральный научно-исследовательский институт осетрового хозяйства к заведующей лабораторией запасов и регулирования лова осетровых Раисе Павловне Ходоревской, а она повезла меня на тоню, к ихтиологу Ольге Журавлевой.

Идет лов осетра.

И вот, последний раз кашлянув, глохнет мотор, катер наш сразу оседает, и его мягко подхватывает волна. Внезапная, как будто ее включили, тишина наполнена плеском воды, свистом ветра в кустарнике и травах близкого берега.

— Ну что, принимаете гостей? — спрашивает Раиса Павловна, сидящая рядом с мотористом, и уже по голосу ее чувствуется, что вопрос чисто риторический, что знает, видит — ее приезду рады.— Оля, я не одна. Знакомьтесь.

Я ловлю на себе короткий внимательный взгляд, в нем ни настороженности, ни смущения. Похоже, здесь действительно рады свежему человеку.

В просторной комнате, служившей, видимо, столовой: длинный стол, в стене — окно на кухню, собрались все постоянные жители брандвахты. Их, кроме Оли Журавлевой, оказалось трое.

Шкипер Александр Колпаков, или просто Саша. Его гулкий несмолкающий голос, которым он, видимо, привык перекрывать и грохот мотора, и шум волны, наполнял комнату. Жена Саши, повар Надя, смешливая молодая женщина, то возникающая в комнате, то исчезающая в кухне, даже оттуда, в квадратное окошко, успевает вставлять реплики в гудение Сашиного голоса.

Четвертый член коллектива — Ваня Кудрявцев, студент рыбного института,— сидит молча и, снисходительно улыбаясь, ждет своей очереди вступить в разговор. Мимо села, в котором вырос Ваня, мы проплывали часа полтора назад; рыба, речные промыслы его стихия, и здесь, на тоне, Ваня чувствует себя отнюдь не практикантом.

Меня потянуло глянуть на реку, и я вышел из комнаты. В дальнем конце коридора ярко светился прямоугольник открытой двери. Там оказалась еще одна площадка, более просторная, чем та, к которой мы приставали. Стоит стол, скамья, ведра. На стене вязка рыбьих косточек, вывешенных так, как вывешивают нанизанные для просушки грибы. По желтым каплям жира на косточках ползали осы.

Передо мной лежала широкая гладь воды. Над ней — мутно-голубое небо с расплывшимся желтком солнца. Ровно и постоянно дул ветер, гнал по воде невысокие, отливающие солнцем волны. Сонно шелестел длинными узкими листьями тростник, чуть ли не трехметровой стеной поднимающийся рядом с брандвахтой. Чуть выше по течению темнела на отмели лебедка, установленная на понтонах. И нигде ни души. Пустынно, безлюдно. Даже стук мотора небольшой посудины, что протащилась мимо, не оживил, а скорее подчеркнул сосредоточенную тишину, в которой совершается безостановочная работа ветра, реки, солнца...

Раиса Павловна просматривала тетради Оли, три пухлые амбарные книги с листами, аккуратно разлинованными и густо заполненными цифрами.

— Вот ради этих записей и проб,— Раиса Павловна кивнула на белый лоток с какими-то маленькими марлевыми узелками,— и находится здесь с апреля по ноябрь Ольга Леонтьевна. Для нас этот банк — самый важный. Здесь основной ход осетра. А место, как видите, глухое. В институте даже хотели отказаться от этой точки. К тому ж работа здесь не только научная, много сил уходит на производственные дела — мы ведь находимся в постоянном контакте с рыбаками и с икорным заводом. И вот Оля, несмотря на свою молодость, оказалась как раз на своем месте. Очень надежный работник...

— Ив чем же заключается здесь работа ихтиолога?

— А вот завтра увидите сами.

Рано утром, еще затемно, мне стукнули в дверь: «Пора. Рыбаки уже начинают».

В столовой горел электрический свет. Окна по-ночному черные. На столе — кружки с горячим чаем, сгущенка... Ваня допивал свой чай.

— Что, уже начали?

Ваня мотнул головой: «Сейчас выметывать будут».

Я вышел на площадку. Темнота здесь казалась не такой плотной. Теплый ветер сеял моросящим дождиком. Метрах в двухстах на берегу ярко и бессонно светилась на столбе лампа. Стучал движок.

— Вон туда смотрите,— сказал появившийся у меня за спиной Саша.— Видите, пошел катер? Это метчик, он тащит неводник.

В темно-серой мгле я различил два силуэта, оторвавшихся от берега и двинувшихся к середине реки. За метчиком шла длинная лодка с шестом-мачтой посередине.

— А лодка зачем?

— Это фонарка. Она показывает судам, что под водой невод.

Метчик делал полукруг, охватывая неводом чуть ли не две трети ширины банка. Затем, оставив на середине лодку-фонарку, пошел к нашему берегу.

— Ну что, идем? — сказала вышедшая Оля.— Сейчас будут выбирать.

И вот мы стоим по колено в воде на отмели. Несколько рыбаков мерно, в определенном ритме откидываясь назад всем телом, подтягивают на себя невод. Грохочет лебедка, наматывающая на вал освобожденную от рыбы сеть. На мокрый песок отмели шлепаются некрупные рыбинки, которых рыбаки выпутывают из ячеек сети. А когда под ногами вдруг оживает вода, рыбаки нагибаются и, пошарив в воде, вытаскивают увесистого осетра; подхватив его под плавники, как ребенка под мышки, тащат к длинной полузатопленной лодке-прорези. Осетр шлепается в лодку и, оказавшись в воде, оживает; вяло шевельнув телом, стыдливо забивается в носовую часть прорези. Севрюг же носят на весу, перехватив одной рукой за длинный острый нос, другой — за хвост.

Прибывающий свет утра открывает широкое пустынное пространство банка, голые берега на той стороне. Время от времени раздается крик рыбаков, и лебедка на несколько минут замолкает. Рыбаки вдвоем-втроем распутывают сцепившийся невод. И снова стук лебедки, снова поочередно отрываются от своих мест рыбаки и с тяжелыми осетрами в руках направляются к прорези.

Оля сосредоточенно наблюдает за их работой, делая какие-то пометки в своем блокноте. Поймав мой взгляд, она пояснила:

— Регистрирую количество пойманных осетров.

— Значит, и ваша работа уже началась?

— Моя работа началась в тот момент, когда метчик отошел от берега. Я должна засекать время активного лова. А сейчас я считаю, сколько поймано за это время рыбы.

— А какие еще данные вам необходимы?

— О, много. Их мы получим на рыбозаводе при обработке рыбы. Вес каждой особи, размеры, количество икры. У каждого осетра срезается передний луч грудного плавника — вы их, наверно, видели вывешенными для просушки. По его срезу в лаборатории определяют возраст рыбы, примерно так, как по спилу возраст дерева. Потом, после обработки всех этих данных в институте, мы получим возможность судить о состоянии запасов своего стада осетровых. Конечным результатом нашей работы будет составление прогноза для планов лова на следующий год.

— Ну и какая сейчас идет на нерест рыба по вашим наблюдениям?

— Разная. Конечно, самыми сильными и плодовитыми являются осетры еще, так сказать, «доплотиновой» эпохи: примерно десять процентов от всех осетровых. Они и крупнее, и икры у них больше. Это потомки тех осетров, что нерестились прежде высоко по течению. А теперь выше волгоградской плотины осетр не поднимается.

— А какая ему разница, где метать икру?

— Существенная.

И Оля объяснила, что появившийся из икринок малек рос, набирал силу и вес постепенно, по мере того, как спускался к морю. И чем длиннее был этот путь, тем взрослее, сильнее оказывался осетр перед встречей с морем, тем больше было у него шансов выжить и дать полноценное потомство. Сейчас же осетр нерестится на Нижней Волге. К тому же бывают годы, когда многие нерестилища вообще обнажаются...

Вижу — у рыбаков небольшая заминка. Несколько человек сгрудились, нагнулись к воде, и вдруг за их спинами вскипает волна, из пены поднимается хвост какой-то огромной рыбы, замирает на секунду и без брызг уходит в воду. Я оглядываюсь на Олю. «Да-да,— говорит она,— кажется, вам повезло, белуга». И я торопливо лезу к рыбакам. Вода плотно охватывает сапоги выше колен, сдерживает шаг, и когда я подхожу к рыбакам, то вижу, как один из них уже тащит к прорези на веревке белугу.

Огромная, тяжелая, потерявшая на мелководье свою устрашающую силу и стремительность, покорная, как теленок, скользит она за человеком. Рыбак привязывает веревку к прорези, оставляя белугу снаружи — в лодке ей не поместиться,— и белуга зарывается головой под борт прорези, оставив на поверхности спину и бока. Впервые я вижу речную рыбу подобных размеров. Ростом она не меньше меня. От рыбы в ее облике только хвост да зубчатый гребень спины. Во всем же остальном — в ее огромности, округлости, мягкой ворсистости ее темно-серых боков, в покорности, с которой уткнула она морду в лодку и позволяет трогать себя,— больше от домашней скотины, коровы или лошади, настороженно косящей глазом, но подставляющей бока под руку человека.

В сущности, рыбачий промысел, его содержание, распорядок, ритм движений, пластика, мало, наверно, изменились за прошедшие десятилетия, а может, и столетия. Только лебедка появилась, да желтые комбинезоны, да синтетические нити в неводе, а все остальное было всегда — и невод, и деревянные лодки, и пальцы, вцепившиеся в сеть, напряжение мускулов, преодолевающих сопротивление ожившего в воде — под толчками рыбы — невода. Так же мерно, откидываясь назад, тянули на себя невод рыбаки и сто лет назад, и так же был пустынен берег, широка гладь воды, малолюден промысел...

Можно было бы, наверное, восхититься этой прочностью рыбацких традиций, если бы не знание того, как горит кожа ладоней у рыбака от каната, как ломит плечи и затылок после двух-трех притонений. И честно говоря, хотелось бы нарушить эту веками освященную картину видом какой-нибудь современной удобной и практичной неводосборочной машины.

...Постепенно прорезь заполняется. В прозрачной воде под солнцем светятся нежно-розовые брюшки рыб, пунктиры квадратиков и звездочек на их боках.

Застучал мотор Сашиного катера, такого же метчика, как и у рыбаков. Прорезь цепляют к метчику, мы с Олей забираемся на борт к Саше, и уже все вместе движемся вниз по течению мимо брандвахты к большому светло-серому речному судну — плавучему икорному заводу. Как только прорезь оказывается на глубине, белуга, шевельнув длинным телом, исчезает и о ее присутствии говорит только туго натянувшаяся веревка, круто уходящая вниз.

Саша подтащил прорезь к борту завода. С палубы свесились головы. «Всего-то! — донеслось оттуда.— Это с одного притонения?»— «Нет, с трех».— «А белуга есть?» — «Есть».— «Ну, наломаемся с ней!»

— А что, действительно совсем мало привезли? — спросил я у Оли, когда мы перебрались на узкую палубу плавзавода.

— Мало, конечно. Сейчас не сезон. Идут только отдельные особи озимого осетра. Вот месяца два назад тут работали от темна до темна. Не успевали все перерабатывать.

— Раз есть озимые, значит, есть и яровые осетры? — спрашиваю я.

— Да. Озимые — это те, что идут в реку осенью и выметывают икру на следующий год. Ну а яровой осетр идет весной и сразу нерестится.

К брандвахте мы возвращаемся с Олей берегом.

— А как вообще получилось, что вы здесь, Оля? Все-таки для девушки это, похоже, не самая удобная работа. Полгода жить в глухом пустынном месте, когда, наверное, хочется окунуться в круговорот людей, хочется новых впечатлений, развлечений, наконец. Да и вообще... вот уже полдня прошло, а вы еще из этих огромных сапог не вылезали.

— Да,— засмеялась Оля,— я когда приезжаю в город, так кажется, что не иду по асфальту, а лечу... Не знаю, как кому, а мне нравится эта работа. Считаю, что мне повезло. Я ведь выросла на тоне. Родители в колхозе работали. Потом училась в рыбном институте. Работала на рыбозаводе под Киевом, в Белой Церкви, а тянуло домой. Карп, конечно, рыба хорошая, но не сравнить же с нашей. Вернулась сюда и попала в институт осетрового хозяйства да еще в лабораторию Ходоревской. Работаю с Александром Васильевичем Павловым над научной темой. К нам приезжают молодые ученые из Ленинграда, Сибири, с Дальнего Востока. Нет, работать у нас очень интересно.

— Ну а на сегодня ваша работа уже закончена?

— Что вы, сейчас начинается самая трудоемкая ее часть — считать икринки.

Я решил, что это шутка. На икорном заводе Оля, присутствуя при всех операциях, записала в журнал все, как мне казалось, данные выловленных рыб, в том числе и вес икры. Но, заглянув после обеда в рабочую комнату, я увидел Олю склоненной над столом. Перед ней стоял лоток с горкой икры, пинцетом она отделяла несколько икринок и скальпелем придвигала их к другой кучке, поменьше. Взгляд сосредоточенный, губы безостановочно шевелятся. На мое появление она не прореагировала, только качнула головой, показывая, что не может сейчас прерваться. В том же положении я застал Олю и через час — склоненная голова, равномерное позвякивание скальпеля и пинцета о лоток.

— Ну и работка у вас! Какое ж надо иметь терпение для нее? — вырвалось у меня, когда Оля наконец кончила считать, взвешивать и упаковывать горки икры в марлю, разбирать косточки плавников, заполнять журнал.

— Да. Это только женщина может. Мужчины не выдерживают,— усмехнулась Оля.— Если и считают, то лишь в приказном порядке.

— Зачем все-таки считают их? — спросил я.

— Чтобы знать, сколько потомства может дать рыба.

День кончался. Все сидели в столовой. Электричество оказалось отключенным, и на столе горела свеча. Искрилась алая мякоть огромного арбуза. За столом главенствовал Саша. Уже второй час с неистощимым азартом и редкой артистичностью он пересказывал разные истории из жизни брандвахты, и слушатели его, сами бывшие участниками этих историй, завороженно смотрели на рассказчика.

«...Это когда белуг кольцевали и Надя была с нами. Обработали одну, оттащили ее в сторону, белугу то есть, а она ни туда, ни сюда. На меляке ей не развернуться — вес-то какой! Мы ее в реку толкаем, а она носом в берег тычется. Надя, та ходит вокруг, уговаривает, по бокам шлепает — белуга как бревно, ни с места. Наконец догадалась Надя, села верхом. Белуга зашевелилась, заворочалась и тут глубину почувствовала. Эх, да как рванет она! Надя вцепилась в нее, заверещала — брызги веером в разные стороны...» Сашина огромная тень мечется по стенам. Ослабевшая от смеха Надя привалилась к Оле, которая сидела за столом тихо и незаметно, словно студентка-практикантка. «...А вот при разделке. Разрезали одну белугу, а у нее в брюхе снастей метров пятнадцать, представляете? Она, наверное, рыбу, что в ячее запуталась, схватила, а за рыбой снасть потянулась».

— И кирпич,— добавляет Ваня.

— Да, и кирпич нашли у нее в желудке.

В дно брандвахты гулко ударила волна, и немного погодя за стеной застучал мотор. Головы повернулись к дверям, и в их проеме из темноты коридора возникли двое мужчин. Один шагнул вперед, это был бригадир рыбаков, я уже его видел. Второй — пожилой, плотный, загорелый, какими бывают сельские механизаторы,— остался в дверях.

— Василий Михайлович, да вы проходите! — встала Оля.— Проходите, поешьте с нами арбуз.

— Да ну его, арбуз этот.

— Да что вам стоять, садитесь, давайте хоть чайку с нами,— уговаривала Оля, и сейчас она уже была похожа не на студентку-практикантку, а на деревенскую хозяйку, в дом которой на огонек завернули соседи.

Да, в сущности, так оно и было: Василий Михайлович еще немного потоптался в дверях и сел за стол. В зашедшем разговоре о том, что случилось в их деревне и в деревнях соседей, с одинаковой заинтересованностью участвовали и гости и хозяева. Просто здесь вместо дорог и тропинок, соединяющих дома,— протоки и нитки, и, соответственно,— лодки и моторки, а основа жизни та же — деревенская. А уж жизнь округи, как выяснилось, и Оля, и Ваня, и Колпаковы знали прекрасно. По сути, они и сами были людьми этой округи — здесь работали, здесь проводили большую часть года. Жизнь этих людей, среди которых я сидел, была скреплена одним из древнейших скрепов человека с природой — рыболовством. Вынь его, и жизнь Оли Журавлевой с ее научными интересами, жизнь Саши с его вечными хлопотами вокруг метчика и брандвахты, жизнь вот этого старика Василия Михайловича лишится всякого смысла, исчезнет то, что соединяет сейчас этих людей...

Неожиданно вспыхнула под потолком лампочка, и в ее свете стали заметны на лицах усталость и уже наплывающая сонная одурь — все-таки встали сегодня рано, весь день на ногах, а завтра такой же день.

Дельта Волги

Сергей Костырко, наш. спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6889