«ЛУАЗВА!» — пароль свободы

01 ноября 1986 года, 00:00

«ЛУАЗВА!» — пароль свободы

С этим намибийцем по имени Мбепа я познакомился в дни XII Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве. О себе он рассказывал так скупо, что каждое слово приходилось чуть ли не клещами вытягивать. И дело вовсе не в замкнутости. Просто Мбепа искренне считал, что история пастушка-овамбо (Африканский народ негроидной расы.), ставшего солдатом ПЛАН (Народно-освободительная армия Намибии.), не так уж интересна. Сколько я ни убеждал его в обратном, он лишь смущенно улыбался и отводил взгляд в сторону, словно невеста на смотринах. Кстати, внешность у него броская: правильный овал светло-шоколадного лица, прямой нос, сочные, может, чуть толстоватые, с европейской точки зрения, губы в обрамлении аккуратной бородки и маленьких усиков. Над высоким лбом шапка иссиня-черных мелкокурчавых волос. С кем бы он ни разговаривал, его большие карие глаза смотрели на собеседника с такой подкупающей заинтересованностью, что казалось, перед вами внимательный учитель. Между прочим, Мбепа как-то признался, что мечтает в будущем стать именно учителем, причем обязательно в сельской школе. И хотя он не объяснил, откуда возникло это желание, думаю, сыграло роль то, что Мбепа провел раннее детство в крохотной деревне где-то в Овамболенде (Область на севере Намибии на границе с Анголой.).

Его колыбелью была травяная циновка на земляном полу, а «отчим домом» круглая хижина с островерхой соломенной крышей. После сильных ливней, выпадавших в разгар лета — в январе, ее приходилось менять. Этим занимались мать и сестры. У мальчишек были свои мужские обязанности — натаскать глину и смешать ее с навозом. А потом, помогая друг другу на шатких лесах из жердей, засыпать утеплительной смесью промежуток между вкопанных двумя рядами по кругу столбов, служивших стенами жилища. Иначе в июле, когда случаются заморозки, в хижине будет стоять невыносимый холод.

— Но это еще что. Ночь подрожишь, днем согреешься. Куда хуже — постоянный голод. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что можно не хотеть есть, я бы не поверил. Порой матери приходилось растягивать испеченную на углях просяную лепешку чуть ли не на неделю. Лишь утром да вечером она давала нам по маленькому кусочку, и мы старались подольше сосать твердые черные комочки, чтобы заглушись тянущую боль в животе, от которой слезы выступали на глазах. Сестры плакали, а я нет. Мужчине нельзя...

Слушая Мбепу, я понял, почему согласно статистике больше половины всех африканских детей в Намибии не доживают до десяти лет, а коренные жители бушмены говорят про свою родину: «Богом во гневе сотворена эта земля».

Отца Мбепа видел мало. В те годы в стране действовала система «принудительной контрактации». Старшине деревни приходил приказ отобрать определенное число мужчин для работы за пределами резервации. Выделенных делили на три категории: самых сильных — на шахты и рудники; кто послабее — на стройки; остальных — на фермы белых. Затем их сажали в фургоны для перевозки скота и отправляли за десятки и сотни километров от дома. На шее у каждого завербованного была бирка, где, как на багаже, значилось место назначения и фамилия хозяина. Им предстояло отработать полтора-два года, не имея права навещать семью, менять место работы или хозяина. По истечении срока контракта людей отправляли обратно в резервацию, а на смену привозили новых невольников.

— Когда мне исполнилось восемь лет, нам повезло: отца направили работать кочегаром на электростанцию в Виндхук (Административный центр Намибии.). Поселился он в пригородном гетто Катутуре и выписал нас к себе,— рассказывает Мбепа.— Потом, через много лет, я понял, что отца убил Россинг (Крупнейшее в мире месторождение урана в пустыне недалеко от города Свакопмунда.) и его просто отослали умирать в Катутуре, чтобы не тратиться на похороны. Но тогда я был по-настоящему счастлив: из затерянной на краю света глуши, где в самой большой деревне не набралось бы и сотни хижин, я вдруг очутился в прекрасном, как мне казалось, городе. Кругом дома, дома, дома, а не кусты с колючками, которые норовят исцарапать всего тебя до крови. И у нас тоже был настоящий дом: стены из досок, крыша железная — никакой ливень не страшен. Ну а то, что спали мы все семеро — отец с матерью, четверо сестер и я — вповалку на полу единственной комнаты-каморки, мне представлялось вполне нормальным. В Катутуре я пошел в школу. Жаль только, проучился недолго. На третий год умер отец. Пришлось сменить школу не гараж — взяли мойщиком машин. Потом удалось устроиться разносчиком в магазин. Вот тогда-то у меня и раскрылись глаза. Оказалось, Катутуре просто пыльная трущоба за колючей проволокой, что-то вроде концлагеря для черных. А белые хозяева в Виндхуке живут совсем в другом мире, ничуть не похожем на наш...

Мбепа да и другие намибийские мальчишки, как говорится, с молоком матери впитывают чувство ответственности. Конечно, ребята сумели бы обмануть охранников и тайком удрать из Катутуре. Только они знали: если их задержат за пределами гетто, не миновать беды. Всю семью могут выслать обратно в резервацию. Да и что им было делать в Виндхуке, чужом и непонятном мире белых?

Административный центр Намибии, где начал постигать несправедливый и жестокий мир Мбепа, не похож ни на один из африканских городов. Большинство домов выстроено в старогерманском стиле. Административные здания украшены башенками, напоминающими прусские каски. В многочисленных пивных на главной улице Кайзерштрассе завсегдатаи распевают немецкие песни, отбивая такт по столу высокими кружками. Вторая центральная улица, Герингштрассе, названа в честь бывшего имперского комиссара Юго-Западной Африки, отца фашистского преступника, осужденного в Нюрнберге. А 20 апреля, в день рождения «фюрера», на многих домах вывешиваются флаги со свастикой. Да это и не удивительно, поскольку каждая вторая фамилия в телефонной книге немецкая. В свое время комиссар ООН по Намибии Шон Макбрайд с горечью заметил: «Немцы здесь — самые отъявленные расисты во всей Африке. Они все еще ведут себя как колонизаторы и орут: «Германия превыше всего!»

Первый урок, не побоюсь громких слов, политической сознательности Мбепа получил 13 декабря 1971 года, когда в Намибии разразилась всеобщая забастовка. Начали ее жившие в Катутуре овамбо, потребовавшие отменить систему принудительных «трудовых контрактов». К рабочим Виндхука присоединились горняки, строители, рыбаки из других городов и поселков. Вскоре вся страна оказалась парализованной. Из ЮАР в Намибию были срочно посланы воинские и полицейские подкрепления. Над Виндхуком и Катутуре висели вертолеты, улицы круглосуточно патрулировались армейскими джипами. Для работы на транспорте и в учреждениях мобилизовали белых студентов. Из Лесото и Свазиленда привезли тысячи штрейкбрехеров. Но бастующие не сдавались. Чтобы сломить их, власти выслали более десяти тысяч африканцев в резервации. Так семья Мбепы вновь оказалась в Овамболенде.

В родной деревне время, казалось, остановилось. Возле хижин копошились малыши с раздутыми животами и тоненькими ножками. Молоденькие девушки с выбритыми над лбом волосами и спадавшими бахромой на плечи тоненькими косичками щеголяли замысловатой татуировкой, которой знахари изгоняли злых духов, насылающих болезни. Тяжелыми обрезками древесных стволов женщины толкли зерно в ступах. В центре крааля вождя Шиконго все так же горел «омулило гвошилонго» — «священный огонь», символизирующий его мудрую опеку над соплеменниками. Только эта опека не шла им на пользу. Люди по-прежнему бедствовали.

— У себя на родине я за каких-то три года, можно сказать, окончил школу второй ступени,— говорит Мбепа.— Только в ней не было ни классов, ни учебников. Просто я вступил в Молодежную лигу СВАПО, стал читать умные книги, которые тайно доставляли из-за границы, бывать на собраниях, где выступали старшие товарищи. И постепенно многое понял. Пока ты маленький, все вокруг кажется в порядке вещей. И голод, и болезни, и то, что отца угнали куда-то на работу. Белые далеко, и тебе до них нет дела. С годами узнаешь, что они господа, которым ты должен повиноваться. У них все, у африканцев — ничего.

В СВАПО мне объяснили, что выход есть: нужно бороться. В это время в Овамболенде уже вовсю действовали партизаны. Нападали на полицейские посты, ставили мины на дорогах, по которым в «мятежные» деревни направлялись каратели. Просился в партизанский отряд и я, но не взяли: слишком мал. Сказали, что работа, которую ведут наши молодежные ячейки, тоже очень важна...

Молодежной лиге СВАПО было поручено ответственное задание. Правительство ЮАР провозгласило независимость Свамболенда, крупнейшего бантустана, где проживает половина населения страны. Чтобы придать видимость законности этой уловке, Претория объявила о проведении выборов в марионеточное «законодательное собрание». Руководство СВАПО решило бойкотировать их. Сотни активистов лиги, среди них и Мбепа, отправились в самые отдаленные селения. Их внимательно слушали, а главное — верили. Фарс с выборами провалился: голосовать пришло всего два с половиной процента избирателей, да и те почти поголовно оказались государственными служащими. После этого полиция арестовала многих молодых активистов. А поскольку в тюрьмах для всех не хватало места, их быстренько передали в «племенные суды», которые выносили стандартные приговоры — публичная порка.

Это означало утонченную пытку. Приговоренного раздевают, кладут на стол, крепко привязывают. Затем за дело принимается палач с бичом из сыромятной кожи. Уже после десятого удара жертва теряет сознание. По окончании позорной процедуры, за которой наблюдают сотни специально согнанных людей, родственники уносят окровавленное тело. Даже если человек будет умирать, в больницу обращаться бесполезно: осужденному запрещено оказывать медицинскую помощь.

Оказался за решеткой и Мбепа. К месту экзекуции арестованных доставляли из тюрьмы в Рехоботе на грузовиках с высокими бортами, на которых обычно перевозят скот. На крыше кабины и у заднего борта по два охранника с автоматами. Однако Мбепа твердо решил: «Лучше смерть, чем позор».

Вот грузовик свернул с шоссе и затрясся по грунтовой дороге между бурых холмов с обугленными зноем скелетами кустов. В лицо бил горячий ветер, с белесого неба нещадно палило солнце. Чтобы не обжечь руки, разморенные жарой охранники зажали автоматы между колен. «Пора»,— подумал Мбепа, когда грузовик покатился по склону к высохшему руслу. Он ухватился за край борта, рванулся вверх, и его тело, подброшенное руками товарищей, вылетело из кузова.

От удара о землю потемнело в глазах. Показалось, будто внутри что-то оборвалось и он не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой. Но Мбепа заставил себя встать на четвереньки и, срывая ногти, в кровь обдирая ладони и колени, стал карабкаться по каменистому склону в чащу колючих кустов. Сзади неслись крики, трещали автоматные очереди. Мбепа сжался в комок — пули свистели над головой. Преследовать беглеца охранники не решились, опасаясь, как бы не разбежались остальные.

К вечеру он добрался до одинокого крааля, где скрывался целую неделю. Затем верные люди показали дорогу к партизанам.

— В отряде все оказалось совсем не так, как я представлял. Неожиданности начались в первый же день. Помню, только вечером уснул, кто-то трясет за плечо: «Вставай! Вставай! Луна вот-вот взойдет!» Что случилось? Спросонья ничего не понимаю. «Надо идти дальше. Ночь — партизанский день...»

Через полчаса выступили. Задерживаться на одном месте нельзя. Иначе днем налетят вертолеты, а то и реактивные «миражи», и начнут на манер американцев «ковровую бомбежку». Конечно, с прицельной ее сравнить нельзя, но когда всю округу — и заросли, и поля, и деревни — засыпают сотнями осколочных бомб, потерь не миновать.

Переходы обычно делали небольшие, километров по пятнадцать-двадцать. Но идти нужно было аккуратно, след в след, чтобы не натаптывать заметных тропинок. А так пружинистая трава потом поднимется и все скроет. С рассветом останавливались на дневку и тщательно маскировались. Тут партизаны мастера. Например, высокую траву, не срывая, связывают посредине маленькими шалашиками. Верхушки с метелками стоят прямо. Пройдешь в пяти шагах и никого не обнаружишь.

Не подумайте, что мы постоянно находились в движении, потому что убегали от карателей,— продолжает Мбепа.— Это делалось для того, чтобы контролировать возможно большую территорию. Хотя юаровцы в несколько раз превосходили по численности наш отряд, фактически они все время были в окружении, предпочитая отсиживаться в укрепленных постах под защитой колючей проволоки. А партизаны минировали дороги, перехватывали небольшие конвои, обстреливали их базы.

В отряде я пробыл больше года. Однажды мы пришли на центральную базу, где можно было подлечить раненых, пополнить боеприпасы, просто немного отдохнуть. И вот как-то утром всех ребят — человек сорок — собрали у землянки политкомиссара. Расселись под деревьями, гадаем, зачем вызвали. Кто-то пустил слух, что из нас сформируют особый молодежный отряд. Обрадовались, но не очень-то верилось: кто же даст автоматы мальчишкам, если взрослым оружия не хватает.

Так и получилось. Комиссар сказал, что нас отправят через границу, в Анголу, в лагеря беженцев. Что тут поднялось! Все кричат, просят, протестуют. Комиссар подождал, пока мы угомонимся, и начал говорить о том, что сейчас мы должны не воевать, а учиться, что мы — будущее страны...

Вот и получилось, что Мбепа, считавший себя уже обстрелянным бойцом, вновь сел за парту. Конечно, в лагере для намибийских беженцев ребята не только учились, но и много работали в поле, мастерских. И все-таки за четыре года он сумел пройти полный курс средней школы. Его хотели даже оставить учителем. Кто знает, как дальше сложилась бы судьба юноши, если бы не трагедия Касинги.

— О том, что произошло там, у нас в лагере стало известно на второй день,— хмуря брови, вспоминает Мбепа.— Незадолго до этого я получил письмо от старшей сестры. Каратели начали сжигать деревни в нашей округе, расстреливать жителей за связь с партизанами. Поэтому многие, как и мои родные, бежали в Анголу и пока находились в Касинге. Я еще собирался навестить их. И вдруг это ужасное известие. Побежал к коменданту лагеря, и он, ни слова не говоря, разрешил поехать туда...

Ранним утром 4 мая 1978 года три тысячи намибийцев — мужчин, женщин, детей, находившихся в транзитном лагере беженцев неподалеку от ангольской деревни Касинги,— собрались на центральной площадке в тени эвкалиптов на ежедневную церемонию подъема сине-красно-зеленого знамени СВАПО. Впереди был обычный трудовой день. Одним предстояло идти на плантации, другие должны были заняться уборкой территории лагеря, детей ждали школьные классы.

Внезапно в чистой голубизне утреннего неба появились две четверки «миражей». Посыпались осколочные бомбы. Около ста человек было убито на месте. Люди в ужасе бросились к щелям, вырытым вокруг деревни еще два года назад. Их крики заглушил рев гигантских американских транспортных самолетов «геркулес». В воздухе стало тесно от парашютов (позднее ангольские солдаты собрали их около восьмисот). Десантировали не только южноафриканских коммандос, но и пушки, мины, ящики с боеприпасами. Десантники сразу же перекрыли все выходы из деревни. Чтобы воспрепятствовать подходу частей ангольской армии, они в нескольких местах заминировали ведущую к Касинге дорогу.

Небольшая группа партизан, охранявшая лагерь, вступила в ожесточенную схватку с десантом. Но силы были слишком неравны. Вскоре погиб последний защитник. И тогда началась безжалостная охота на людей. Юаровские парашютисты, не задумываясь, косили автоматными очередями всех, кто двигался,— мужчин, женщин, детей. Часть беженцев, заметив просвет в огненном кольце, устремилась к небольшой речке, надеясь укрыться в зарослях на другом берегу. Перебраться туда удалось немногим. Однако тех, кто спрятался в чаще кустов, тут же засыпали градом снарядов и бомб.

Тем временем в деревне солдаты устроили облаву на молодых женщин. Большинство было заколото штыками прямо на месте. Забившихся в щели расстреливали в упор. И среди всего этого ада группа южноафриканских кинооператоров хладнокровно снимала сцены убийств, которые впоследствии вошли в документальный фильм «для служебного пользования».

К полудню Касинга представляла собой громадный костер. Горели палатки беженцев, школа, лазарет, крестьянские дома. В небо вздымались густые клубы черного дыма, а из объятого огнем лагеря неслись крики и стоны погибавших людей.

И снова послышался нарастающий гул. Чуть не задевая верхушки деревьев, шли вертолеты «пума». Как только они сели, каратели заставили уцелевших намибийцев грузить в них носилки с ранеными солдатами, оружие и снаряжение. Едва вертолеты с последними коммандос оторвались от земли, опять появились «миражи» и на пожарище посыпались бомбы.

Мбепа надолго замолкает. Лицо его сразу как-то постарело, у рта залегли скорбные морщины.

— Когда мы приехали в Касингу, в воздухе еще стлался едкий дым от тлеющих пожарищ. Листья деревьев были покрыты хлопьями сажи. На опаленной земле наспех начерчены круги: саперы не успели снять все мины и пока просто обозначили их. От школы, где заживо сгорели дети, остались лишь три обугленных стены, словно ограда на кладбище.— Глаза у Мбепу предательски заблестели. — Ни матери, ни сестер среди оставшихся в живых я не нашел. Значит, лежали в братских могилах. В самой большой было 460 трупов: изуродованные пулями детские тела, заколотые штыками женщины. В другом рву— 122. А всего там погибло почти восемьсот человек. И это были не солдаты, а мирные беженцы.

После Касинги со мной началось что-то неладное. Смотрю на классную доску, а перед глазами окровавленные цветастые платьица и пестрые мальчишечьи рубашки. В общем, добился, чтобы меня отправили в партизанский отряд. С тех пор воюю,— просто закончил он.

Постепенно из его скупых рассказов я получил представление о том, как сражаются бойцы ПЛАН. Действовать им приходится в труднейших условиях. Пустыня и полупустыня, где все просматривается на многие километры. В ней не найдешь ни воды, ни еды. Все нужно нести с собой. Намибийским патриотам противостоит стотысячная армия ЮАР с реактивной авиацией, вертолетами, бронечастями, артиллерией. Каждый день войны обходится режиму Претории в четыре миллиона долларов.

И все же за двадцать лет расисты так и не смогли хотя бы нейтрализовать ПЛАН. Больше того, если раньше отряды патриотов действовали в основном на севере близ ангольской границы, то сейчас они ведут операции в промышленном районе между Цумебом и Гротфонтейном, где расположены важнейшие шахты, заводы, рудники, продвигаясь все ближе к Виндхуку.

Каждая операция тщательно готовится штабом, отрабатывается на местности. Первой идет группа обеспечения: закладывает по маршруту тайники с продовольствием и ликвидирует выявленных осведомителей врага. Она же позднее прикрывает отход главных сил, устраивает минные ловушки, отвлекает на ложные направления «миражи» и «пумы», которые противник обычно бросает для преследования. Наибольшее число операций приходится на сезон дождей, когда саванна покрывается зеленью: под лиственным покровом проще укрыться от воздушного наблюдения, мокрая трава сбивает со следа собак, да и в долгих переходах легче найти «подножный корм».

О том, как воюет сам Мбепа, я узнал совершенно случайно.

В то утро мы отправились в Центральный музей Вооруженных Сил. В зале, рассказывающем о разгроме немецко-фашистских войск под Москвой, только остановились возле огромного обломка фюзеляжа бомбардировщика «Хейнкель-111», как вдруг Мбепа чуть ли не бегом бросился куда-то в угол. Недоумевая, что он мог там углядеть, подошел и я. Смотрю — обычный 82-миллиметровый батальонный миномет. Вес — 56 килограммов, дальность стрельбы — 3040 метров. А Мбепа сияет от радости, будто дорогого друга встретил. Зову дальше, не уходит. Еле оторвал. Чувствую, тут какая-то загадка. Едва мы вышли из музея, я усадил Мбепу на стоявшую в тени деревьев скамейку и потребовал: «Рассказывай».

— У меня был друг по имени Калеба. Такой храбрый, что порой казалось, он нарочно ищет встречи со смертью, чтобы потягаться с ней. Другого такого минометчика я никогда не встречал. Первую же мину без пристрелки сразу клал в цель,— отрешенно глядя на серебрившийся на фоне голубых елей остроносый конус ракеты у входа в музей, начал свой рассказ Мбепа.— Однажды вызывает к себе командир. Разведка установила, что юаровцам каким-то образом стало известно расположение нашего госпиталя. На аэродром Катима-Мулило, где базировались вертолеты врага, завтра должны прибыть каратели «коевоет», творившие неслыханные зверства. Послезавтра они совершат налет на госпиталь. Внезапным ударом по аэродрому нужно вывести из строя вертолеты и хотя бы на сутки задержать карателей. За это время госпиталь успеют эвакуировать. В лагере почти никого не осталось, все на заданиях. Он может выделить пятнадцать человек. Для нападения на Катима-Мулило этого, конечно, слишком мало. Есть, правда, четыре миномета, да только минометчики — лишь мы двое. «Решайте»,— командир испытующе посмотрел на нас.

А что тут решать? Действовать надо. Колеба так и сказал, хотя было ясно, что идем на верную смерть. Его беспокоило другое. За ночь добраться до объекта не успеем. Значит, придется двигаться днем. Могут обнаружить патрульные вертолеты. И тогда...

Но, оказывается, командир уже нашел выход. Со всего лагеря собрали подстилки, чехлы от соломенных матрасов, даже пологи у палаток обрезали. Умеющих держать иглу засадили шить длинные накидки с капюшонами. «Готовую продукцию» тут же окунали в красную глинистую жижу и расстилали сушиться. Если идти врассыпную и при появлении «пумы» успеть вовремя распластаться на земле, с воздуха диверсионная группа сольется с каменистой местностью. А чтобы не оставлять следы на песчаных участках, припасли метелки из страусиных перьев. Их привязывают к поясу и тащат за собой.

В общем, через три часа мы выступили из лагеря...

Этого они не ожидали. Впереди лежала ровная, как стол, совершенно голая полоса шириной никак не меньше трех километров. Юаровцы прекрасно знали дальность стрельбы партизанских минометов и, наученные горьким опытом, бульдозерами срезали все кусты на подступах к аэродрому. Вести огонь придется с открытых позиций. И как можно ближе, чтобы уменьшить рассеивание. В таком случае шансы остаться в живых практически равнялись нулю.

Калеба долго разглядывал в бинокль сторожевые вышки по краям летного поля и выстроенные в два ряда вертолеты.

Когда они вернулись обратно в заросли, где лежали измученные сорокакилометровым марш-броском с двойным боекомплектом остальные партизаны, он собрал их в кружок.

— Через час начнет темнеть. Тогда выдвинемся вперед еще на семьсот метров. Следовать за мной по одному. В сторону ни на метр. Возможно, подступы минированы. На позиции оставляете боекомплект и отползаете назад. Минометами придется пожертвовать. Поэтому немедленно уходите в лагерь. Нас с Мбепой не ждать.

— А как же...— попытался возразить кто-то.

— Я сказал: немедленно.— В голосе Калебы прозвучал металл.

Багровый диск солнца нырнул за горизонт. В белесых сумерках растаяли тонкие нити колючей проволоки, перечеркивавшие грузные тела винтокрылых машин, на глазах терявших свои четкие очертания. Лишь сторожевые вышки угрожающе чернели на фоне быстро блекнущего неба. Когда сумрак у земли загустел, Калеба с Мбепой занялись сборкой минометов. Один вставлял казенник в гнездо на опорной плите, второй тут же закреплял трубу на лафете — двуноге. Работали предельно осторожно, опасаясь звякнуть металлом о металл. В вечерней тишине звуки разносились особенно громко.

Минометы поставили на расстоянии полутора метров друг от друга, чтобы один человек мог вести огонь сразу из обоих стволов. Между ними аккуратной пирамидкой уложили мины. Вторую пару отодвинули метров на тридцать в сторону. Сверяясь с компасом, Калеба тщательно установил прицелы.

— Батарея к бою готова,— шутливо отрапортовал он Мбепе.

Группа уходит на задание.

Присев на корточки, помолчали.

— Прицел менять не будем,— сказал Калеба, хотя и так было ясно, что сделать это они просто не успеют: их засекут после первого же залпа, а у пулеметов на вышках вся местность вокруг пристреляна.

Ночная темь скрыла аэродром. Лишь где-то вдали за ним мерцали огоньки военной базы.

— Пора. Я начинаю первым,— негромко произнес Калеба и стиснул плечо друга. В ответ Мбепа молча пожал его руку. Это была клятва без слов: пока живы, будут стрелять до последней мины.

Мбепа взял из пирамидки верхнюю увесистую «рыбку», поднес к трубе, скосил глаза в сторону Калебы. В то же мгновение красный язык короткой молнией прорезал ночь. Он опустил мину в ствол и нагнулся за следующей.

В воздух взлетели ракеты, залившие все вокруг мертвенным белым светом. На поле, где выстроились вертолеты, один за другим вырастали черные фонтаны. Затем донеслись глухие взрывы, заплясали языки пламени. «Повезло: стояли заправленными»,— мельком подумал Мбепа. Со сторожевых вышек к огневой потянулись светящиеся пунктиры. Но партизаны не обращали на них внимания. Главное — не снижать темпа стрельбы. Юаровцы не решатся тушить разгоравшийся пожар под обстрелом. Значит, будут выведены из строя лишние машины.

На пепелище деревни, сожженной карателями. Фотографии департамента информации СВАПО.

Мбепа даже не заметил, когда его зацепило. Лишь почувствовал, как деревенеет нога, и, нащупав рукой мокрый от крови комбинезон на бедре, понял, что ранен. Но заниматься перевязкой не было времени: еще оставался десяток мин. С лязгом подломилась разножка у правого миномета, подсеченная крупнокалиберными пулями. Едва он нагнулся за очередной миной, вторая очередь впилась у его ног, больно хлестнув по лицу мелкими камешками. Инстинктивно Мбепа успел зажмуриться, и это спасло ему глаза. Со лба по щеке поползла теплая струйка. Но партизан, стиснув зубы, продолжал со злым упорством бросать последние «рыбки» в накалившуюся трубу миномета. «За Касингу, за Касингу»,— шептал он.

Когда от пирамидки ничего не осталось, он опустился на землю. Достав из кармана бинт, прямо поверх комбинезона туго обмотал бедро. Потом поднялся и, припадая на раненую ногу, захромал к Калебе. Тот согнулся у прицела, что-то поправляя в наводке. «Стреляй же, стреляй!» — мысленно торопил Мбепа.

Прошла целая вечность, прежде чем его друг опустил мину в трубу да так и остался стоять, глядя в сторону ярко освещенного полыхавшим пожаром аэродрома. «Последняя»,— догадался Мбепа, невольно тоже посмотрев туда, хотя знал, что скорее всего не увидит одиночного разрыва в этом море огня. И вдруг на ближайшей к ним сторожевой вышке, с которой остервенело бил пулемет, сверкнула багровая вспышка. Пулемет захлебнулся. «Молодец, Калеба!» — не удержавшись, закричал Мбепа, впервые подумав, что, может быть, им еще удастся выкрутиться.

Они не стали подрывать минометы, а лишь сняли прицелы. Пусть до утра противник пребывает в уверенности, что здесь все погибли. Бросив прощальный взгляд на затихшую огневую, партизаны поползли туда, где в пляшущих отсветах метавшегося на летном поле пожара впереди чернела полоска кустов.

В ночном мраке по сухой земле глухо застучал ливень. Мбепа и Калеба остановились, запрокинули головы, жадно ловя потрескавшимися губами хлеставшие в лицо прохладные потоки. Светящиеся стрелки на циферблате часов Мбепы застыли по стойке «смирно» на 12. Закончился еще один обычный день в третьей зоне боевых действий ПЛАН.

Позднее, в лагере, когда, перевязанные заскорузлыми бинтами, с пепельно-серыми от потери крови лицами, они попытались вытянуться перед командиром, чтобы доложить о выполнении задания, он остановит солдат и крепко прижмет обоих к своей груди. В их глазах он и без слов увидит отблески рвущихся мин и горящих вертолетов. Неважно, что в сводке новостей, переданной по радио из Виндхука, было лишь короткое упоминание о «нападении террористов СВАПО на военную базу». Эти парни совершили подвиг. Но этого командир тоже не скажет. У бойцов ПЛАН не принято произносить громких слов.

«Да они и не нужны,— подумал я, слушая Мбепу.— Ведь вся изнурительная жизнь партизан, проходящая среди минных полей, в постоянных стычках с карателями, под бомбежками, без отдыха, когда каждый кусок хлеба и глоток воды на счету, сама по себе уже подвиг».

Когда в аэропорту я провожал Мбепу, уже подойдя к стойке таможенного контроля, он вдруг обернулся и поднял вверх сжатый кулак. «Луазва!» — донеслось до меня сквозь многоголосый гул.— «Намибия, ты будешь свободной!»

С. Милин

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: СВАПО
Просмотров: 4669