Полночное солнце Уэринга

01 августа 1986 года, 00:00

Фото автора

«Пума-восемь», «Пума-восемь»! Я — «Чибис-один»! Как слышите? Прием.

«Пума-восемь» — это мыс Уэринг. Там сейчас прильнул к наушникам орнитолог Василий Придатко.

— Василий, выезжаю к тебе,— сообщаю ему.

— Милости просим!

Июнь 1985 года. Над горами стоит незаходящее солнце, освещая южный горизонт, крепко спаянный белым ледяным панцирем; бухту Роджерса — в ней лед уже посерел и сдвинулся, появились аквамариновые забереги и разводья; высокую стелу— памятник с барельефом первого начальника острова Врангеля Георгия Алексеевича Ушакова; тесно сгрудившиеся на высоком берегу домики. Минуло шестьдесят лет, как Ушаков с горсткой людей высадился на этом берегу и основал здесь советское поселение. Когда они отправлялись на остров, Николай Янсон, будущий заместитель начальника Управления Севморпути, сказал: «Эта земля — как белый лист бумаги. Никто не знает, что будет на ней написано». Теперь мы знаем, что «написали» на ней люди. Пятьдесят лет освоения и десять лет заповедания, пятьдесят плюс десять... Срок жизни одного поколения. Много для одного человека, и ничтожно мало — краткий миг — для истории.

Другого такого острова нет в Арктике. Недаром его называют осколком древней Берингии и оазисом жизни: здесь, далеко за Полярным кругом, на стыке двух полушарий — Западного и Восточного,— сохранились до наших дней редчайшие виды растений и животных. Остров — это крупнейший в мире «родильный дом» белых медведей и единственное в стране гнездовье белых гусей, лежбища моржей и птичьи базары, стадо акклиматизированных недавно овцебыков и стаи легендарных розовых чаек...

Есть что охранять и изучать. Потому-то коротким полярным летом, когда в Арктике вспыхивает жизнь, в разные уголки острова устремляются исследователи. Ежедневные маршруты, наблюдения, новые записи в дневниках — свежие вести из мира природы. А вечером уютно гудит печка в палатке или в балке, закипает чай, и ближе к полуночи, как теперь, все «чибисы» и «пумы» собираются вместе — в эфире: делятся информацией, решают неотложные дела, справляются о погоде.

Солнце еще долго будет плавать над головой, не ныряя за горизонт, перемешивая краски неба, земли и моря; тени гор будут кружиться вокруг своей оси, совершая за сутки полный оборот, подобно стрелкам часов. А мне опять жить заботами и тревогами острова. Встретить старых друзей и обрести новых. И снова убедиться в том, что открытие далекой полярной земли продолжается (В этой публикации автор продолжает рассказ о первом в нашей стране островном арктическом заповеднике. См. его очерки «Заповедная осень на Врангеле». — «Вокруг света», 1978, № 9 и «Школа Дрем-Хеда». — «Вокруг света» 1981, № 1.).

Среди многих намеченных маршрутов по острову больше всего жду встречи с мысом Уэринг. И вот вездеход пересек остров с юга на север, от моря до моря, и выполз из гор на плоскую равнину Тундры Академии. Я намеренно устроился на крыше вездехода, несмотря на резкий встречный ветер и взлетающие иногда из-под радиатора тучи брызг. Несколько часов Уэринг покачивался перед глазами, постепенно вырастая в размерах и заслоняя собой горизонт, становясь все отчетливей и подробней,— скалистая громада, вздыбившаяся навстречу ветрам, льдам и волнам океана. Здесь, на крайнем восточном рубеже острова, выходят наружу из-под земли древние породы, слагающие его «костяк»,— высокая отвесная стена тянется на несколько километров вдоль береговой черты. Мощные толщи пестрых сланцев, известняков и песчаников смяты в складки, надвинуты друг на друга, разорваны сбросами, пронизаны кварцевыми и кальцитовыми жилами. Среди хаоса камней внимательный взгляд заметит сверкнувшую друзу хрусталя, сине-зеленые пятна яшмовых и малахитовых выходов. Настоящая природная лаборатория для геолога!

К Уэрингу невозможно привыкнуть. Помню, когда я впервые его увидел,— было это давным-давно, еще в первую мою зимовку на острове, он просто ошеломил, подавил меня своими нацеленными в облака пиками и гребнями, нависшими над головой кручами и глыбами, осыпями, камнепадами и свергающимися с высоты потоками с обрывками радуги, арками, гротами, пещерами, останцами и кекурами, но больше всего оглушительным шумом жизни — слитыми воедино голосами десятков тысяч гнездящихся на скалах птиц.

Едва вездеход, свернув с галечного берега, вполз в долинку между Уэрингом и куполообразной горой Замковой, небо пересекла зеленая ракета — это «Пума-восемь» заметила нас, поздравляет с прибытием. Лагерь — жилой балок, где обитают орнитолог Василий Придатко и лесотехник Игорь Олейников, и две подсобные палатки — стоит в Красной долине. Так ее окрестили потому, что по меньшей мере три обитателя долины — белый медведь, бердов песочник (куличок размером чуть больше воробья) и сердечник пурпуровый (растение, встречающееся в СССР только на острове Врангеля) — занесены в Красную книгу.

С Василием мы старые друзья, вместе работали на острове в «медвежьей» экспедиции, но давно не виделись. Из переписки я знал, что он все последние годы занимался изучением птичьих базаров острова. Лучше него Уэринг наверняка не знает никто.

Работают они с Игорем так: сразу после сеанса вечерней радиосвязи отправляются на базар, а спать ложатся утром. Какая разница, если светло круглые сутки, а для наблюдений удобней: многие птицы днем улетают на кормежку в море, к ночи же возвращаются на скалы.

Балок — не только жилье, это и рабочий кабинет, и библиотечка, и походная лаборатория, на полках и в ящиках под нарами — книги, оттиски статей, картотека, рукописи, инструменты для препарирования — всему есть свое место, все под рукой.

— Ваш десант очень кстати,— улыбается Василий, оглядывая приехавших сотрудников заповедника.— Работы много, поможете... Подойти к Уэрингу по морскому льду нам не удалось, помешал водяной заберег, пришлось лезть на скалы и спускаться на берег по распадку, цепляясь за камни. Все это время слышим то нарастающий, то стихающий, как прибой, гул базара. А когда наконец ступили на припай: справа—темные, закрывающие полнеба скалы, слева — нагромождения торосов, впереди — узкая полоса льда, еще проходимого, но уже испещренного трещинами,— птичий грай, отраженный эхом, возрос многократно, заполнил пространство.

Птицы всюду — сидят рядами на скалах, кружат стаями и поодиночке, планируют на льдины. Свист и хлопанье крыльев, резкое краканье кайр, истерические визги чаек-моевок, вскрики чистиков, бурчанье бакланов, важные возгласы бургомистров... В нос бьет острый запах — подножие гор покрыто гуано.

Непросто разобраться в этом гомонящем, хлопотливом царстве. И все же можно. Постепенно, привыкнув, начинаешь улавливать в жизни базара свой ритм, систему, свою иерархию. Прежде всего замечаешь, что «жилплощадь» здесь при всей толчее и мельтешении поделена довольно четко, по-хозяйски: верхние точки скал, вершины захвачены крупными хищниками-бургомистрами, чуть ниже поселились бакланы, в узких расщелинах и нишах прячутся чистики, все ровные карнизы и выступы сверху донизу принадлежат кайрам, а между их черными скоплениями, на совсем уж отвесных стенках, цепляясь за трещины и неровности, лепятся гнезда бело-серых моевок. Ни одно удобное местечко не ускользнуло от внимания птиц, они примостились даже за водопадом, отгороженные от солнца струей летящей воды.

Да и движение птиц беспорядочно только на первый взгляд, в нем есть свой смысл и согласованность. Одни сидят на гнездах, насиживают яйца, другие «мотаются» на кормежку к полыньям и разводьям, третьи борются за место под солнцем: покушаются на чужое гнездо или, наоборот, отгоняют агрессивного соседа.

— Ты, наверное, удивляешься, как они живут в таком шуме-гаме?— спрашивает Василий.— А ведь он им необходим, они просто не могут без него. Тишина была бы для них убийственна. Каждая птица чутко реагирует на любой звук, и это помогает ей определиться. Я составляю сейчас карту шумового поля базара, ребята из Киева прислали такой прибор — для записи звуковых колебаний. Посмотрим, что получится!

Василий говорит, что зоологам пора выходить на другой уровень исследований. Обобщения нужны. На универсальной основе, с привлечением всех наук. Рассказывает, как, например, археологи помогли ему определить возраст базаров. Они нашли на древнеэскимосской стоянке у Чертова оврага кости кайр — значит, уже тогда, три с половиной тысячи лет назад, эти птицы здесь гнездились. Потом возраст базаров пришлось отодвинуть еще дальше, ко времени возникновения острова. Это уже область палеогеографии. Или другой пример: решили сделать горизонтальные аэрофотосъемки базаров, обратились за помощью к топографам и летчикам. И благодаря им увидели привычное другими глазами!

Дорогу нам преграждает мыс с зияющей аркой. Это первые из трех ворот Уэринга. Пока мы огибаем их, карабкаясь по льдинам — пройти под аркой мешает широкое озеро разлившейся воды,— охраняющий ворота бургомистр, недовольно покрикивая: «Так... Так... Так...»— зорко наблюдает за нами, а потом вдруг, сорвавшись, пикирует на меня. С Василием он, должно быть, свыкся.

— Не понравился ты ему,— посмеивается в бороду мой спутник.— А представь, нападет такой, когда ты на скале висишь. И отмахнуться нечем! Или когда плывешь на резинке, а он сверху — бац! Нельзя расслабляться. Арктика... Вообще жизнь базара полна скрытого напряжения и опасностей,— переходит он на серьезный тон.— Здесь все спешат — за считанные дни надо исполнить брачный ритуал и вывести потомство. И все настороже. Чуть зазевался — и конец. Никакой дружбы — жестокий закон выживаемости.

Вот еще одна жертва естественного отбора,— Василий поднимает со льда окоченевшую моевку.— Исследователю здесь, чтобы добыть экземпляр, не надо убивать птиц, и так хватает. А добивать подранков мне все же пришлось научиться. В университете этого не проходят. И каждую такую птицу нужно вскрыть и изучить по десяткам морфопараметров. Чем больше, тем лучше. Скажешь, чистая статистика, для чего это нужно? Видишь ли, я всерьез занялся фенетикой — наукой о внешних признаках птиц, пытаюсь распутать вопрос об эндемиках острова. Ты что-нибудь слышал о чистике Таяна и кайре Геккера?

Столица острова Врангеля — поселок Ушаковский. Памятник полярному исследователю, первому начальнику острова Г. А. Ушакову.

Признаться, я имел лишь самое смутное представление об этих птичьих подвидах или расах. Знал, что их впервые открыл и назвал зоолог Леонид Александрович Портенко еще до войны и что с тех пор никто этим не занимался. Вспомнил и статью Василия о моевках, в которой он доказывал, что птицы острова Врангеля заметно отличаются по внешности от «номинала», приведенного в определителях, и что изменчивость эта — следствие длительной привязанности к острову, изоляции... Меня поразило другое: чтобы написать статью в неполных четыре страницы, Василию пришлось просмотреть двести пятьдесят тушек погибших чаек, сделать полторы тысячи промеров.

— Так вот, любой чистик на Уэринге — это чистик Таяна и любая кайра — кайра Геккера,— просвещает меня Василий,— то есть это особые формы, возникшие в процессе эволюции. У них и крылья чуть длиннее, и по окраске любую здешнюю птицу можно отличить сразу... Я-то, положим, это знаю, но надо еще научно доказать. Тут без статистики не обойтись. И без этого! — Он заворачивает моевку в полиэтиленовый пакет и укладывает в рюкзак.

Впереди уже показались вторые ворота Уэринга, когда мы услышали грохот — здоровенная глыба, высоко подпрыгивая, прокатилась по скалам и тяжело врезалась в лед. Туча птиц одним махом взвилась в воздух.

— Отойди подальше! — предупредил Василий, и вовремя: потревоженный падением глыбы склон приходит в движение, полосы мягкого сланца ползут вниз, увлекая за собой большие и мелкие камни, сметая все на своем пути.

Обвал давно затих, а птицы не могут угомониться. Испугались не зря: случается, птиц, сидящих на гнездах, особенно неповоротливых кайр, убивает при камнепаде.

Вторые, центральные, ворота Уэринга еще называют Хоботом — они и впрямь издалека похожи на хобот мамонта или слона, вмерзший в лед. Над самым входом в ворота замечаем двух сидящих рядышком необычных птиц: размером с утку, черно-белые, с огромными треугольными красно-желтыми клювами и темными полосками у глаз — они кажутся разрисованными и очень напоминают попугаев. Ипатки! Раньше я видел этих птиц только раз, неподалеку отсюда, на острове Геральд, но хорошо запомнил. На Врангеле они редкие гостьи, гнездятся не каждый год.

А чуть в стороне от неподвижных, словно позирующих ипаток из глубокой расщелины беспомощно свисает клюв третьей, такой же, но мертвой птицы.

— Что с ней приключилось? — раздумывает Василий.— А знаешь, это редкая возможность. В коллекции заповедника ипатки нет. Будем доставать!

— Как? — недоумеваю я.

Погибшая птица метрах в пятнадцати над головой, на нависшей скале.

— Достанем,— упрямо повторяет Василий.— Ты мне поможешь? Завтра же начнем.

Как ни странно, чем больше человек узнает о животных, тем загадочнее они становятся.

Почему морские птицы живут колониями? Какой коллективный «разум», внешне стихийный, на деле математически точный, управляет базаром? А, загадки миграций?

Вот пролетела полярная крачка — вертлявая крикунья с длинным хвостом, мелькнула и скрылась. Вроде бы мы неплохо ее знаем, она есть в наших музеях, определителях, монографиях, энциклопедиях — и все же ускользнула от полного понимания, осталась чудом.

Эта небольшая птица дважды в году, весной и осенью, совершает кругосветные путешествия, да какие — гнездится в Арктике, а зимует в Антарктиде! Стартовав здесь, крачка устремляется вдоль берегов Евразии на запад и только потом, огибая побережья Атлантики, спускается к югу, покрывая в общей сложности десятки тысяч километров. Причем такие дальние полеты совершают не только взрослые птицы, но и молодняк, впервые вставший на крыло, который проделывает свой путь на зимовку раньше и независимо от родителей, без всякого опыта и примера.

Операция «Ипатка»

Каким образом рассчитывают птицы свою воздушную трассу над океанами и материками? Как угадывают время прибытия с точностью до дней? Все это пока для нас область неведомого.

Ясно только, что та биологическая информация, которой птицы, как и другие животные, пользуются из первых рук природы, с генетических матриц, посредством инстинкта, а не сознания, для нас бесценна. Вот почему так важно сберечь каждый вид жизни на планете — он несет в себе совершенно уникальный, неповторимый способ существования, биологические способности и механизмы, пока что недоступные нам.

Как часто в описаниях птичьих базаров читаем мы слова «несметное», «бесчисленное»... Это о количестве п

тиц. А почему, собственно, бесчисленное? Можно сосчитать. Василий Придатко разделил Уэринг на шесть участков и ежегодно проводит более или менее точный учет пернатого населения. И данные эти имеют не только научный, но и сугубо практический смысл: во-первых, мы знаем теперь, каким живым богатством в действительности здесь обладаем, и, во-вторых, можем по колебанию численности судить о состоянии птичьих видов и о пользе наших природоохранительных мер. В том-то и дело, что богатства природы не «бесчисленны»!

В труде зоолога скрыт удивительный парадокс: наблюдая за поведением животных, ему постоянно приходится бороться со своей «человечностью». Мы на свой лад то слишком упрощаем жизнь животных, то слишком усложняем ее, а главное — невольно наделяем дикого зверя своими чувствами. Это очень понятное очеловечивание животных даже вошло в науку под названием «антропоморфизм».

Василий признается:

— Никак не могу смириться с отсутствием гуманизма у птиц! Каждая только за себя. На чужом яйце могут построить свое счастье! Замечательное признание. Опять этот неистребимый антропоморфизм! Думаю все же, пока человек остается человеком, ему, сколько ни борись с собой, от антропоморфизма не избавиться.

Уэринг замыкают с юга третьи, самые высокие, ворота и громадная обвалившаяся скала, последняя в выходах древних пород. И опять, чтобы обогнуть ворота, приходится карабкаться по грязно-серому скользкому льду, вздыбившемуся вокруг ворот на высоту трехэтажного дома, поддерживая друг друга, перепрыгивать трещины, осторожно переходить через коварные снежные мосты-перемычки, нависшие над провалами между торосов...

На следующий день выходим на операцию «Ипатка». Маршрут начинаем с вершины Уэринга. Теперь мы поменялись с птицами местами: они роятся внизу, в глубокой пропасти под нами, мы наблюдаем за ними сверху. И ор базара отсюда уже иной, не такой резкий — отражаясь ото льда, доходит до нас слитным приглушенным эхом.

В укромном месте, между камнями, у Василия устроен склад снаряжения; отбираем и укладываем в рюкзаки толстые связки веревок, карабины, крючья — все, что может понадобиться сегодня.

Потом начинаем спуск по гребню горы, на Хобот. Это только издалека скалы кажутся голыми, здесь, на крутизне, в малейших выбоинах и ложбинках, встречаются изумрудные лужайки мха, покачивают желтыми, почти прозрачными лепестками полярные маки, стелются белые соцветия камнеломки и нежно пахнущей, похожей на кашку ложечной травы.

На птичьем базаре.

Жители верхнего этажа базара — беринговы бакланы — встречают нас подозрительно. Эти осторожные, молчаливые птицы — стройные, хохлатые, с длинными шеями и хвостами, крючковатыми клювами и черным, отливающим металлическим блеском оперением — выбирают для гнездования самые недоступные места. Изучены бакланы еще слабо, в картотеке Василия раздел, посвященный им, самый тощий, и ему мало наблюдать птиц со стороны, надо заглянуть в их гнезда, подсчитать яйца и птенцов, если они вывелись.

Подвешена веревка, я стою на страховке, оранжевая каска Василия, подрагивая, как поплавок, медленно скользит по пологой скале. Ему удается спуститься метров на тридцать, он уже добирается до крайнего, нависшего над пропастью козырька, зависает на фоне белеющего далеко внизу припая... Слышу грохот падающих камней, козырек ненадежен, а как раз под ним-то и расположились бакланы. Веревка вибрирует, ходит из стороны в сторону — Василий еще и еще раз пытается подобраться к гнездам. Потом замирает.

— Иду наверх! — доносится его голос.

На этот раз неудача. Бакланы недосягаемы.

— Ничего,— утешаю я Василия.— Главное — ипатка.

И вот гребень позади, мы на Хоботе. С узкого обрывистого пятачка на его вершине базар открывается во всей красе — от северных до южных ворот, в обычном своем неумолчном гвалте, с кипящей на стенах жизнью, воздухом, густо расчерченным трассирующими очередями птиц.

Однако место, на которое мы попали, уже занято, конечно же, не кем иным, как его величеством бургомистром. Правда, этот староста птичьего базара, не в пример другим своим сородичам, миролюбивого нрава, он только парит над нами с тревожным криком и держит под прицелом, не выпускает из вида. А тревожиться ему есть о чем: на пятачке, рядом с нами, в неглубокой небрежной кучке мха ползает и тычется по сторонам беспомощный серенький пуховичок, быть может, первенец базара — птенцы вывелись только у бургомистров. Пока Василий обвязывает веревкой торчащий каменный зубец, мне приходится «пасти» птенца за родителей — он все время выползает из гнезда, рискуя свалиться с обрыва.

Через несколько минут мы оставляем семейство в покое. Полдела позади: веревка укреплена и сброшена на лед. Остальная работа ждет нас внизу, на припае.

Когда мы спускались, произошел маленький инцидент, крайне характерный для моего спутника. Василий развернул и протянул мне плитку шоколада — подкрепиться. И тут, пока я отламывал кусок, внезапный порыв ветра вырвал обертку из рук, бумажка, кружась, улетела на несколько метров вниз и застряла между камнями. Василий не поленился, спустился за ней и, вернувшись, вздохнул:

— Не люблю, когда бросают... Здесь должно быть чисто.

Ночлег в тундре.

Наш приятель-бургомистр, сидя на Хоботе, с интересом наблюдает, как мы, подняв раструбы бахил, расхаживаем по лужам на льду припая, гадая, как подступиться к красному клюву на скале. Прежде всего обдергиваем веревкой торчащие камни, чтобы проверить, насколько они крепки,— пусть если уже летят, то хоть не на голову... Затем, прикатив большой каменный обломок, привязываем свисающую веревку, к ней прикрепляем другую, потоньше, так, чтобы при ее натяжении на основной веревке не сползали узлы «ступенек». Моя задача — выбрав более или менее безопасное место под скалой, держать «ступеньку», упершись в лед, натягивать тонкую веревку.

Начинается восхождение. Метр за метром, подтягиваясь на руках и переставляя карабин, Василий «шагает» вверх, сначала сравнительно легко, потом все медленней и медленней... И мне держать «ступеньку» становится тяжело, ноги скользят, разъезжаются — хорошо, подвернулся рядом каменный выступ, цепляю за него свою веревку, эта опора помогает устоять. И вот Василий зависает против желанного гнезда. Сняв с пояса приготовленную заранее палку, он, раскачиваясь как маятник, пытается извлечь птицу на свет. Не тут-то было: и палкой в гнездо не сразу попадешь, и птица, как выяснилось, застряла в щели с оттопыренным крылом. Не потому ли она и погибла?

Это неожиданное препятствие чуть не сорвало всю нашу операцию. Однако Василий не хочет отступать, изловчившись, он все же сумел достать птицу. Теперь ипатка в наших руках!

Вечерняя радиосвязь снова собрала «чибисов» и «пум» вместе и принесла новые известия.

Придатко: «Похвастаюсь — у нас настоящая ипатка. Можно даже сделать чучело для музея».

Орнитолог Стишов (коса Муштакова): «Видел американских веретенников и десять дутышей. У камнешарки вывелось потомство».

Помощник лесничего Марюхнич (река Насхок): «У меня погода портится, ползет густой туман. Пока осмотрел десять песцовых нор, из них две обитаемых. Ночью сидел на норе, наблюдал».

Териолог Овсянников (низовье реки Тундровой): «Имей в виду, Паша, щенки наиболее активны в теплое время и ночью. Взрослые приходят редко, часов через восемь.

Щенки подают голос — урхают... Гуси с птенцами к нам, в Тундру Академии, еще не приходили».

Орнитолог Литвин (верховье реки Тундровой): «Скоро будут. Гнездовье опустело, остались лишь отдельные выводки. Ждите, они уже в пути!»

Как люди попадают в Арктику?

Кто-то оказывается здесь в силу профессиональной необходимости, кто-то случайно, по воле судьбы, сделавшей выбор за него, а кто-то рвется сознательно, неудержимо, преодолевая все преграды и барьеры, как будто на Севере и впрямь свет клином сошелся....

Василий Придатко окончил биофак Киевского университета. На распределении его спросили: «Куда хотите поехать?» — «На Север». Киев в Арктику не распределял, и Придатко получил хорошее место в Институте зоологии Академии наук Украины. Однако Север продолжал мучить и звать. Однажды Василию попала в руки книга известного нашего зоолога и полярника Саввы Михайловича Успенского «Родина белых медведей», в которой тот приглашал молодых специалистов поработать на острове Врангеля. Василий послал автору письмо: приглашаете — я готов! Успенский посодействовал, связал с Главохотой — управлением, которому подчинялся заповедник. Пришлось поломать голову, как убедить главк, и, вконец измучившись сомнением, Василий взял да и перекатал на бумагу строки из письма Георгия Алексеевича Ушакова, в котором знаменитый открыватель нехоженых земель более полувека назад тоже убеждал начальство послать его на остров Врангеля...

И добился-таки своего! В августе 1978 года он попал на остров.

Можно сказать, Василия здесь преследовали удачи. Начались они встречей на мысе Блоссом с невероятной по числу стаей розовых чаек — Василий с товарищами насчитали тогда близ мыса около шести тысяч этих птиц, кормящихся в прибрежной шуге (вся мировая популяция розовых чаек — это каких-нибудь двадцать тысяч птиц, даже встреча с одной из них — счастливый случай...). Должно быть, такое скопление было связано с ледовой обстановкой, вызвавшей массовую миграцию чаек по полярному бассейну. Что-то необычное творилось с этими птицами в ту осень — через месяц в США, в штате Иллинойс, тоже наблюдали фантастическое скопление розовых чаек (об этом сообщали газеты), так что невольно приходило на ум: уж не стая ли с острова Врангеля достигла Америки?

Несколько лет подряд Придатко обследовал совершенно не изученные еще птичьи базары западного берега.

«Бессилен одним взмахом авторучки показать западное побережье,— писал мне Василий.— Жил в одиночку на скале, в палатке, целых два с половиной месяца. Днем — на базаре, вечером писал этюды, акварели, размышлял о смысле жизни у бивня мамонта, выбеленного полярным солнцем, ветрами и дождями. Все, что созрело в голове, наверно, оформится рукописью «Мой дом на скалах»... Хлопотливой была и осень, ибо случилось приключение, а их следует избегать в наших широтах. Зажало льдами на озере, катер пришлось вытащить на берег, море стало. Продукты на исходе, по рации нас плохо слышат. Выбрались чудом...»

В другом письме: «Судьба дала мне возможность взять в руки экземпляр чрезвычайно редкой птицы (была найдена мертвой в бухте Сомнительной) — миртового певуна, представителя американской залетной фауны. В отечественную фауну был внесен ровно сто лет назад по единственному образцу, добытому экспедицией Норденшельда, и с тех пор не встречался. Сие сообщение войдет в одно из фаунистических обобщений».

Закончив обследование западного побережья острова, Придатко переместился на восточное, на мыс Уэринг, и даже дальше — провел первое подробное орнитологическое обследование Геральда — небольшого необитаемого островка в сорока милях от Врангеля.

Удачи... Нет, труд, труд, да такой, что и жизни на него не хватит, столько задумано. Потому и не хочется ставить точку в диссертации. Ну и остров, конечно, виноват — дает возможность и сегодня быть пионером науки, первооткрывателем.

Сидим с Василием на вершине Уэринга. Только что мы обнаружили на подтаявших, осевших снежниках остатки двух родовых медвежьих берлог, не замеченных при весеннем учете. Там же подобрали ветхий медвежий череп с дыркой от пули.

Василий внимательно рассматривает его.

— Наследие прошлого. Теперь на острове совсем другая эпоха...

И оглядевшись, добавляет:

— Ощущаешь величие? Плейстоценовый пейзаж! Какие толщи!

— Неужели не привык? — спрашиваю я.

— Не привык. Самому не верится — я здесь...

Невозмутимо сияет полночное солнце. Снизу накатывает неумолчным прибоем птичий гомон. На горизонте, за ледяным проливом, отчетливо проступает черный гранитный массив острова Геральд. Тоже часть заповедной земли — зона абсолютного покоя.

— Счастливые мы с тобой люди,— говорю я Василию,— мы еще видели необитаемые острова...

Остров Врангеля

Виталий Шенталинский, наш спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5548