Живет на Пинеге мастер

01 августа 1986 года, 00:00

Фото В. Карева

— Ну что... пофантазируем? — по-свойски подмигнул мне Анатолий Мысов. Он переминался с ноги на ногу, как застоявшийся конь, выказывая всем своим видом полную готовность ехать, двигаться, лететь куда глаза глядят. Только бы не оставаться дома! Опостылело ему это вынужденное домашнее сидение с бесконечным мытьем посуды, подметанием полов и разглядыванием редких прохожих за окном. Зимний охотничий сезон у него окончился, а весенний еще не начался — нечем заняться вольному человеку! Поэтому мое появление в верхнепинежском поселке Палова Анатолий расценил как возможность встряхнуться, развеяться, повеселить, распотешить душу. Куда только подевалась его степенность и спокойная рассудительность?!

— Предлагаю три сюжета,— бодро говорил Мысов, влезая в телогрейку и выискивая глазами запропастившийся коробок спичек.— Изюгу-избушку помните? Мы там с вами как-то ночевали, отсюда не больше десяти километров. Встанем на лыжи — и айда. Печку натопим, пофантазируем, а? Там запас дров есть, лежанки с одеялами. Заодно и капканы проверим. Вы как?

У меня таких избушек по Пинеге штук пять разбросано. И самая дальняя — Васюки, семьдесят два километра вверх по реке. Может, слышали? Это ж работа такая — охота, о-го-го! На две тыщи пушнины в год должен сдать, это норма. А когда и в какие сроки, уже моя забота. Я сам себе начальник и подчиненный.

— Ну а второй сюжет? — поинтересовался я.

— Мишу подымать будем,— шепотом сообщил Анатолий и оглянулся на дверь.— Спит больно сладко, мне одному не управиться.

— Кто это — Миша? — Я сделал вид, что не понял.— Сосед ваш или родственник?

— Медведь,— серьезно сказал охотник.— Залез, понимаешь, в завалящую берлогу, и хоть бы хны. И где место выбрал для спячки — в километре от дороги! Совсем не боится человека! Прямо на делянке устроился, пыхтит, как пожарник.— Мысов выбежал в жилую горницу и снял со стены ружье, прокричав оттуда: — Я вас вторым номером поставлю и шестнадцатый калибр с двумя жаканами выдам, а сам с собаками подымать пойду. Вы как?

— Нет,— не согласился я.— Пускай себе спит!

— Нет, так нет,— охотно отозвался Анатолий и повесил ружье на место.— Тогда Мужиково! Решено и подписано — едем в Мужиково к Старцеву. Посидим, пофантазируем, а? Он вам столько всего порасскажет — о-го-го!

— Так ведь умер Василий Васильевич. Вы сами мне об этом писали. Лет десять назад как умер.

Мысов развел руками и сказал с некоторым раздражением:

— Василий Васильевич — это отец, а Иван Васильевич — его сын. Вот к сыну-то и поедем. Он там целый поселок выстроил. Белореченск называется. Белореченск тире Мужиково — это кому как нравится... Ну встали и пошли!

Тринадцать лет назад, когда я впервые побывал в Паловой, Анатолий плавал мотористом рыбинспекции, обслуживал самый дальний участок реки, до верховьев. Я хорошо запомнил его узкую, похожую на пирогу лодку, «впряженную» в двадцать лошадиных сил мотора «Москва».

Сколько таких суденышек сделал Мысов за свою жизнь, он и сам не помнил. А ведь не простая это лодка — осиновка! Или, как ее еще называли, долбленка, душегубка, стружок. Выдолбленная из цельного осинового бревна, она была удивительно маневренной и легкой, несмотря на семиметровую длину. И к тому же абсолютно непротечной. Никакие пороги, никакие перекаты не были опасны ей, она уверенно обходила мелководья и травянистые заросли. А когда надо, моторист одной рукой, без всякого напряжения, затаскивал лодку на берег.

Хорошо помню, как мы расселись в лодке, чихнул, взревел мотор, и осиновка, высоко вздернув нос, понеслась против течения, раскидывая по сторонам хлопья пены. Пинега была здесь узкой и какой-то домашней — такой Пинеги видеть мне еще не приходилось.

Возле Мужикова, куда мы тогда плыли, работали лесозаготовители. Разработки велись в основном вблизи реки, что же касается дальних боров — беломошников и зеленомошников, то они оставались в то время собственностью природы. Добраться туда можно было потаенными тропами и только зимой — по «ледяночке». Но Мысов говорил мне, что и сюда, в пинежские верховья, скоро протянут с берегов Северной Двины бетонную дорогу. От нее в разные стороны разбегутся сотни километров веток-времянок, они-то и приведут к нетронутым борам и чащам. И Мужиково станет центром нового лесопромышленного района.

Мы миновали одну живописную излучину, другую, и перед нами открылся крохотный, в цветах бугор посреди тайги, дружная стайка избушек и амбаров, прижавшихся почти к самой воде. Все население Мужикова спешило нам навстречу: Василий Васильевич Старцев, его жена, сестра жены и две лохматые собаки.

Иван Васильевич Старцев, первостроитель Белореченска. Фото О. Ларина

Еще в Паловой я был наслышан о том, что хозяин живет здесь безвылазно многие годы, и ожидал встретить хмурого нелюдима с недобрым взглядом, эдакого пустынника-анахорета, отрешенного от благ цивилизации и, быть может, даже чем-то обиженного жизнью. Но к нам спускался с берега бойкий старичок в белой рубахе, и глаза его лучились радостью предстоящей встречи. Руки его нетерпеливо тянулись к лодочному тросу, чтобы зачалить нас в удобную бухточку, и еще он кричал жене, чтоб побыстрее ставила обед: народ приезжий, чай, проголодался...

По дороге в избу я спросил у Василия Васильевича, как он живет здесь, чем занимается круглый год. Ведь какие нервы нужно иметь, чтобы не впасть в отчаяние посреди пурги и зверья, когда лишь только дым из трубы, да лай собак, да подслеповатое оконце с тусклым мерцанием керосиновой лампы напоминает о присутствии человека. Мужиково — последний населенный пункт, выше по реке уже никто не живет.

— Дальше все лес да бес,— балагурил Старцев. Под «бесом» он подразумевал птицу и зверя.— От них и кормимся. И что один недодаст, у другого добудем...

Уже в избе Старцев показывал запасы солений, варений и маринадов, запечатанные в трехлитровые банки, и это доставляло ему удовольствие.

— А зимой не скучно? — допытывался я.

— Некогда скучать-то,— суетился старик, заваривая чай и раскладывая по тарелкам соленые грузди и маслята. Он протянул руку в сторону окошка.— Эвон какая обширность разработана. Сиди и гляди — все сыт будешь. Рыба — та сама в руки просится. Пушнины сей год на тысячу рублей сдал, и все боле белка и куница... Я ведь грамотный,— сказал Старцев и внимательно посмотрел мне в глаза: мол, за того ли ты меня принимаешь, столичный незнакомец, и все ли поймешь в нашей жизни, если нет у тебя привычки к лесной тишине; а я вот хозяин и владыка здесь на многие десятки верст, и держат меня тут не деньги, а воля и простор...

— Книжки зимой почитываю, радио слушаю,— продолжал он.— На вертолете с экспедициями разными лес облетываю. У нас ведь дорога будет, может, слышал? А мост через речку, сказывают, совсем рядом поставят. Во-о-н у тех амбаров...

— Ну а хозяйка как? — не отставал я.

— Дак я один зимой-то. Один! — смеялся Старцев.— Женка к детям жить переезжает, а я один, с собаками. Медведи, быват, захаживают, волки. И ничего, не трогают... Да вы садитесь, садитесь,— тянул он меня и Мысова за стол.— Чаю попьем, ухи похлебаем.

И мы пили чай в старцевской избе, а после, обливаясь потом, ели забористую уху из окуней и хариусов. И неприхотливо разматывался клубок застольной беседы.

Потом я вышел на крыльцо. Внизу густой, застывающей лавой катилась река, лениво ворочалась на перекатах, закручивая в веретенца седой туман. С ближнего озерка снялась пара уток и с тугим плеском стала набирать высоту. Переменчиво и неуловимо мерцали дальние леса за рекой, влажная луговина с желтыми купальницами, замоховевшие, вросшие в землю амбары, и было так тихо, звеняще и тревожно тихо, что не верилось: неужели еще есть на свете такая тишина?..

Фото В. Карева

В автобусе, который курсирует между Белореченском и Паловой, отвозя и забирая школьников, я вдруг подумал, что новая встреча с Мужиковом едва ли сулит что-нибудь хорошее... Ребята толкались и бузили — ну, им это положено по возрасту, а взрослые с угрюмой деловитостью обсуждали, кто, сколько и где напилил «кубиков» леса и какие товары доставили нынче в магазин. «Третий сюжет» Анатолия Мысова вызывал в памяти десятки лесных поселков, какие не раз доводилось видеть в Архангельской области. Вроде бы не поселок и не деревня, а так — какое-то временное прибежище в лесу, сирое и неприветливое. Улицы беспорядочно забиты разными пристройками, сараюгами, поленницами дров, среди которых слоняются жирные коты и бездомные собаки; кругом горы опилок, изломанных сучьев, завалы гниющих пней, а на проезжей части разливы бурого месива. Не знаю, как приезжие лесорубы, но я чувствовал себя в таком поселке неуютно. Да и само название — Белореченск! Кому только в голову взбрело менять такое хорошее и давнее имя — Мужиково?!

Но вот автобус остановился посреди леса, и Анатолий сказал: «Все, встали и пошли!» Я смотрел и не верил глазам: какое ухоженное и красивое место! Еловые куртины, березовые рощицы — и стройные ряды брусчатых домиков, все ладные, затейливые, а между ними дощатые тротуары. И никаких сараюшек, никаких завалов мусора. Бетонное полотно дороги осталось в стороне, за молоденьким леском, там же размещались пилорама, нижний склад, котельная и другие службы нового лесопункта. Мы шли по поселку, и я физически ощущал, что дома поставлены именно там, где они просились. Архитектура поселка словно вырастала из местности, а не навязывалась извне.

— Ну а где же Пинега, где старое Мужиково? — спросил я нетерпеливо.— И где, наконец, первостроитель Старцев-сын?

Поселок был удобен и современен, но мне не хватало в нем памятных сердцу избушек и амбаров, прилепившихся к берегу реки.

— А вы не торопитесь,— довольный моим нетерпением, отозвался Мысов.— Никуда не убежит от вас Мужиково. И Старцев Ваня никуда не денется. Он сейчас в отпуске. Сидит, должно быть, дома, чаи гоняет да нас поджидает...

Мы стояли сейчас на том самом угоре, где я впервые увидел когда-то старого хозяина Мужикова. Было радостно, что все оказалось на своем месте — и замоховевшие амбары, и две избушки с подслеповатыми оконцами, и покосившаяся изгородь. Чуть в глубине выделялся свежим тесом недавно поставленный дом, где жил Старцев-сын с семьей, а правее размахнулись опоры железобетонного моста через реку. По нему катили тяжелые лесовозы со штабелями древесины.

Фото В. Карева

В сенях нас встретила дородная хозяйка с властным лицом, эдакая пинежская Марфа-посадница. Мысов как-то сразу сник, стушевался, и я подумал, что при супруге Старцева посидеть, «пофантазировать» нам, видимо, не придется. Она взялась за меня с настойчивостью следователя: кто такой, откуда, где работаю, по какому делу приехал,— и только после этого пошла звать мужа, который, оказывается, чинил лодку на повети. Начало не предвещало ничего хорошего, и я предложил Анатолию:

— Может, смотаемся, а? Вы как?

Но он решительно замахал руками:

— Иван Васильевич — о-го-го! Это тот самый человек, который вам нужен. А супруга... А что супруга? Разовьется, развеется!..

И он оказался прав. Через порог шагнул ладный коренастый человек и, кажется, занял собой всю горницу. Во внешности ничего примечательного, да и ростом не вышел, а голос такой трубный, раскатистый. Прямо как по заказу упала кочерга, и ложки задребезжали в стаканах. Будто вихрь пронесся по светлой горнице.

— Историческое дело! — гремел хозяин.— Ну, жена, принимай гостей!..

Мне показалось, что делового разговора не получится, уж больно шумен был хозяин, но он так толково и складно, с полной цифровой выкладкой принялся объяснять, почему поставили поселок именно в этом месте, а не в другом, что я понял его состояние. Просто человек хорошо поработал и получил удовольствие от своей работы, разогнал кровь, да и лодку, видимо, залатал на диво. А тут еще Анатолий нагрянул, друг давнишний, а с ним гость, который про батьку писал,— как тут не порадоваться, не возликовать душой!

Был Иван весь нараспашку, весь от души, как река, вышедшая из берегов, весь из острых граней и крутых, необъезженных страстей, быстрый, горячий. «Да» так «да», «нет» так «нет», а остальное от лукавого. Подумалось, должно быть, достается от него людям с вялым, разлинованным мышлением, и какое, наверное, воодушевление испытывают молодые плотники, работающие с ним...

Еще в Паловой Анатолий Мысов рассказал мне такой случай. Весной 1949 года в верховьях Пинеги образовался огромный залом древесины. Вообще при сплаве вовремя пустить лес в реку — большое искусство. Если начать окатку бревен раньше срока, то бревна по стремнине примчатся к запани и будут давить на нее огромным своим весом, помноженным на скорость течения. Дело опасное и рискованное. А если немного промедлить, то лес разнесет по заводям, тиховодинам, посадит на песчаные мели — и прощай высокосортные штакетник и брус! Чутье сплавщика — это чутье крестьянина-сеятеля, знающего положенное время.

А тут случилось так, что в узкой горловине застряло сразу тысяч двадцать кубометров. Река желтого леса, выплескивая воду на берег, растянулась на добрых два километра. И затор все ширился, разбухал: в хаосе, в беспорядке бревна залегли до самого дна, громоздились друг на друга. Опытные сплавщики сбились с ног, пытаясь выцарапать из завала опорные бревна, чтобы сдвинуть всю массу с мертвой точки. Инженеры леспромхоза пригнали всю имеющуюся технику. Рабочие опутали залом металлическими тросами. С натугой ревели тракторы — все напрасно... И тут вышел вперед парнишка-сплавщик и сказал: надо взрывать! «А потери?» — возразили ему. «Потери, конечно, будут,— согласился парнишка.— Но я все рассчитал, поглядите». И он показал, в каких местах нужно заложить аммонал и сколько. Взрыв огромной силы потряс реку, и бревна, словно конница, понеслись к генеральной запани Печки. Как потом выяснилось, потери составили меньше десяти процентов. В боевых условиях за такую операцию полагался бы орден: как-никак тактическую смекалку проявил человек. Но Ваньке Старцеву вручили кирзовые сапоги, и он был счастлив.

Анатолий все пытался подзудить Старцева, чтобы он сам рассказал эту историю, но Ивану Васильевичу припоминались какие-то смешные и нелепые случаи, которые с ним когда-то приключались,— и как он «напужался», «оплошался», и как растерялся, и какой нагоняй получил от начальства, и почему-то он всегда оказывался в дураках. Долго не утихал его громоподобный голос, прерываемый раскатами смеха. А мне думалось: когда люди выхваляются недостатками — это не беда; страшнее, когда кичатся своими достоинствами...

Из кухни пришла хозяйка, и на какое-то время установилась относительная тишина. Разговор потек плавно, спокойно. К своему удивлению, я узнал от Александры Максимовны массу любопытных подробностей о прошлом деревни Мужиково. Оказывается, Мужиково было не единственным поселением на верхней Пинеге. Курье гузно, Титицы, изба Федосеева, изба Лебяжья, изба Васюки — так назывались поселения по верхнему течению, где еще не так давно жили люди.

Ну а ныне покойный свекор, Василий Васильевич, тот поселился в Мужикове еще в 20-е годы и за вычетом четырех лет, что прошли на войне, провел здесь всю жизнь. С трудом верилось, что тут был когда-то лесопункт, начальная школа, рабочее общежитие, даже аэродром, куда приземлялись маленькие самолетики. Из Согры, центра сельсовета, тянулись столбы электропередачи, лес вывозили на конях, по «ледяночке». А когда началась война, лесопункт закрылся. Потом в Мужикове поселились новые люди — стали разбивать пашню, сажать картошку, сеять овес и рожь. Но недолго они удержались в этих глухих местах... И только Василий Васильевич до конца дней своих оставался верным стражем Мужикова.

...Прибежали с гулянья маленькие внуки хозяев, и изба словно раздвинулась, раздалась плечами, окрасилась ровным апельсиновым светом от абажура. Зашумел самовар, выбрасывая к потолку колечки пара. Старцев взялся за гармонь.

На следующее утро Иван Васильевич повел меня в новый поселок. И повел не той дорогой, что мы вчера шли с Анатолием, а в обход, окольной, одному ему известной тропинкой, по которой в детстве он гонял коней на водопой.

— Здесь часовня когда-то стояла староверская. Историческое дело!

Старухи мужиковские по праздникам в ней моленья устраивали. Деньги здесь хранили, свечи, хоругви, полотенца пестрядинные... А там мы бруснику брали. Ведрами брали, двуручными корзинами. Брали, брали и не могли набраться. Что, не верите? Да хоть у женки моей спросите...

Голос его на свежем воздухе потерял свою ударную силу, и все же стайка синиц предусмотрительно перелетела на другую березу.

— А вот там коттеджик стоит зеленый, видите? Моя, между прочем, работа. Первый дом нового Мужикова.— Так же, как и я, Иван Васильевич еще не освоил название Белореченск, хотя и считался первожителем нового поселка.

Взглянув на Пинегу, я определил по знакомым ориентирам, что именно по этим местам мы бродили когда-то с Мысовым и Старцевым-старшим, продирались сквозь заросли крапивы и жалкого, рахитичного осинника, и ни одна примета не выдала тогда, что здесь когда-то жил человек. Василий Васильевич помалкивал, высматривая среди перепутанных трав стебельки зверобоя, мяты и чистотела. А сам я не мог отличить таежные джунгли от той буйной поросли сорной травы, которую оставляет после себя человек, точнее, брошенное человеческое жилье. Природа взяла обратно отвоеванное человеком пространство... И не каждый, наверное, догадался бы, посетив на склоне лет родные места, что эту брошенную полоску земли он исходил в детстве босыми ногами, бегал по ней в школу, на рыбалку, провожал девушку и по ней же ушел из отчего дома искать свою судьбу и призвание.

Сын Старцева, Иван Васильевич, дважды уходил из Мужикова и теперь вот снова вернулся, наверное, навсегда.

— А с чего все началось? — спросил я у него и по глазам понял, что он уже давно ожидал этого вопроса.

— В 74-м году я работал техником-лесоводом и жил в Паловой. А как батьку похоронили, меня сюда призвали. До этого здесь не одна экспедиция поработала — и из Гипролестранса, и из Архлесстроя, и бетонка с Северной Двины была почти построена. Третьего апреля получил донесение — приезжай за машиной ЗИЛ-131. И вот с сыном Колькой мы пригнали эту машину из Двинского, груз кой-какой доставили, оборудование. И стал я здесь чем-то вроде сторожа.

Потом баржи пришли по большой воде, выгрузили мы трактора, горючее, стройматериалы. И Мовсесян Рафаил Багдасарович пожаловал, управляющий Архлесстроя. «Давай,— говорит,— Старцев, забивай колышки, размечай поселок. Будешь его первостроителем. И оформим мы тебя мастером Пинежского стройучастка». Историческое дело! Я — что, я не против! «Только,— говорю,— сначала дорогу на Палову прорубить надобно, четырнадцать километров с половиною, ежли по прямой. Без этой дороги нам никак нельзя. Хватит жить раками-отшельниками, как доселе тут жили. Где кончается дорога, там и жизнь кончается». А Мовсесян сердитый, голос у него громкий — весь в меня: «Дороговато выйдет, товарищ Старцев, не потянем, пожалуй». А я ему. «Надо потянуть, Рафаил Багдасарович, обязательно надо. Дорого стоит дорога, а бездорожье обойдется в тысячу раз дороже. Сельсовет где? — спрашиваю.— В Паловой! Ремонтные службы где? В Паловой! Школа-восьмилетка где? Тоже в Паловой! Так что эти четырнадцать километров вам сама жизнь планирует...» Убедил начальника!

Фото В. Карева

Вскорости получили мы бульдозер, направление дороге определили. А потом и дома стали строить, пилораму. Первые девять домов — под моим началом! И хоть проекты были утвержденные: что, как и на каком месте, я все по-своему учинил. Изыскатели тут с грунтами маленько напортачили, а проектировщики на них положились. А я гляжу — почвы-то для фундаментов не больно крепкие, сыпуны какие-то хлипкие: не устоит тут дом, поплывет. И вот нашел другое место, где печина была, крепкая такая порода, и там дома решил ставить. И себе дом тоже поставил. Рядом с батькиной избой, где на свет появился, и живу теперь там в подчинении матриархата,— заключил он с привычной ухмылкой.— Историческое дело!

Мы подошли к пилораме, и на нас обрушился разнобойный гул механизмов. Надсадный визг электропилы «Урал» сливался с могучим рокотом тракторного дизеля, в который наплывами входили сухие, отрывистые такты передвижной электростанции. К Ивану Васильевичу подходили молодые парни, здешние и приезжие, обменивались с ним крепкими рукопожатиями, уважительно хлопали его по плечу. «Когда на работу, Васильич?» — «Ну, вы даете, ребята! Я ведь только неделю как в отпуске».

Старцев ходил по пилораме, и его наметанный глаз находил досадные перекосы, помарки, недоделки. «Расплодили, понимаешь, узких специалистов, не продыхнешь! — бурчал он себе под нос, кидаясь исправлять допущенную небрежность.— Сплошь да рядом механики, электрики, операторы, у всех разряды да классы. А поставить телегу на колеса некому, печной под вычистить или пилу развести — ищи ветра в поле! Нет работников широкого профиля, повывелись универсалы!»

Сам Старцев за свои пятьдесят с небольшим лет освоил пять специальностей, начинающихся со слова «лес»,— лесоруб, лесовод, лесник, лесоустроитель, лесосплавщик. О том, что он первоклассный плотник, можно, пожалуй, и не говорить. При необходимости Иван Васильевич может заменить шофера, тракториста, столяра, электромонтера, конюха, печника, дояра. Кроме этого, природа одарила его крестьянскими навыками — он умеет пахать конным плугом, вить веревки, гнуть лошадиные дуги, чинить сбрую, валять валенки, делать лодки-осиновки — в этом ремесле он переплюнул даже Анатолия Мысова,— перегонять смолу, вязать рыбацкие сети. Много ли еще осталось таких искусников?

— Солнце выше ели, а мы еще не ели,— спохватился вдруг Иван Васильевич и проголосовал проходившему мимо самосвалу. Мы полезли в кабину. Под урчащую музыку мотора Старцев намечал программу на сегодняшний день: — После завтрака в ПМК наведаемся. Потом, если с транспортом повезет, на делянку смотаемся — посмотрите, как лес добывают. Новую ТЭЦ видели, что на берегу? Обязательно сходим! И на стройплощадку заглянем — это само собой. Поселок у нас здоровущий, только на один фонарь меньше, чем в Москве... А вечерком у заводи посидим, может, на уху что попадется. Вы как — не возражаете?..

Пос. Белореченск. Архангельская область

Олег Ларин, наш спец. корр.

Просмотров: 5003