По дорогам новой Англии в поисках «Мостов к миру»

01 августа 1986 года, 00:00

В поисках «Мостов к миру»

Правый берег пологий, левый круто поднимается вверх, удерживая на своих бугристых плечах зеленую тяжесть леса. Название реки — Коннектикут. На правом берегу — штат Вермонт, на левом — Нью-Гэмпшир. На правом сотнями лошадиных сил ревет автострада, желто-красные сигналы машин высвечиваются в голубой поземке выхлопных газов. На левом берегу над изумрудной полосой леса застыли рыжие волны крыш — университетский городок Хановер.

Ровно в двенадцать мы должны быть у Дэвида Брэдли. Осталось двадцать минут, а Брюс Олтман, ведущий машину, не знает точно, где находится нужный нам дом. На приборном щитке лежит клочок бумаги с нарисованной от руки схемой — там причудливыми извивами указан путь от автострады к дому Брэдли.

Брюс нажимает на газ, и машина взлетает по крутой улице, начинающейся почти от самой реки. Над крышами высится башня университетской церкви с часами на четыре стороны. Серая каменная кладка массивных зданий почернела от времени. По стенам ниспадают зеленые бороды плюща. Он напоминает мне о «Плющевой лиге». Это одна из крупнейших студенчески) ассоциаций, которая объединяв! спортивные команды самых старых университетов страны — Принстонского, Колумбийского, Гарвардского и других, расположенных на северо-востоке США. Новую Англию вообще можно назвать «Плющевым краем» — здесь сосредоточены престижные высшие учебные заведения Америки.

Например, в Хановере немало зданий принадлежит Дармутскому колледжу, где мне предстоят встречи со студентами, дискуссии, а в завершение нужно прочесть лекцию, тему которой еще только предстоит узнать.

Академическую тишину нарушают лишь щебет птиц в кронах деревьев да глухие хлопки флагов—многометровых полотнищ разных цветов с древнегреческими девизами.

— Это символы разных студенческих групп,— объяснил Брюс.— Их вывешивают над входами в общежития.

Старинные дома чередуются с современными сооружениями. На одном из них надпись: «Вычислительный центр». Вслух вспоминаю, что именно здесь, в Дартмутском колледже, был разработан язык программирования БЕЙСИК.

— Дартмут знаменит не только программистами,— рассказывает Брюс.— Его выпускники попадают в руководство самых известных фирм и даже туда,— он многозначительно ткнул пальцем вверх.

— А ты не здесь учился?

— Разве я похож на выпускника Дартмутского колледжа? Это частное заведение, учеба здесь стоит дорого...

Брюс учился в государственном университете. Был призван в армию, попал во Вьетнам. Правда, в руках он держал не автоматическую винтовку, а скальпель. Из полевого лазарета Брюс вынес чувство ужаса перед войной, угольная чернота его волос сменилась ранней сединой. Вернувшись домой, Олтман пришел организацию сторонников мира.

Сейчас он работает в госпитале для ветеранов. Главная проблема — алкоголизм:

— Они попадают к нам уже совершенно опустившиеся, сменив не одну работу, а иногда и не одну семью. В конце концов, оставшись без того и другого, они отдают себя в наши руки...

Асфальтовое полотно оборвалось у основания длинного холма, поросшего лесом. Колеса зашуршали по гравию, впереди, между деревьями, показалось желтое пятно дома. Не доехав полсотни метров до здания, Брюс остановил машину, заглушил мотор. Не понимая, почему нельзя подъехать ближе, я взялся за ручку двери, чтобы выйти. Брюс остановил меня: мол, еще рано! На часах без пятнадцати двенадцать. Вот оно что: быть точным — это не только не опаздывать, но и не появляться раньше времени. Итак, через четверть часа встреча с Дэвидом Брэдли.

Сегодняшний Брэдли — писатель, преподает литературу в Дартмутском колледже. Брэдли сорокалетней давности — врач. За несколько недель до Хиросимы, в июле сорок пятого, он был призван в армию, а в январе следующего года Дэвида в числе тридцати офицеров медицинской службы стали готовить к выполнению специального задания по «радиологическому мониторингу», который предстояло провести во время испытаний атомной бомбы на атолле Бикини.

Этот человек собственными глазами видел некоторые установки манхэттенского проекта. Его учили пользоваться счетчиком Гейгера и другими приборами, необходимыми в радиологических исследованиях. Как врач он должен был особое внимание уделять воздействию невидимого глазу радиоактивного излучения на живые ткани и в особенности на человека в целом.

Первый взрыв на атолле Бикини был проведен 1 июля 1946 года. Дату назначил сам президент Трумэн. Планирование и подготовка испытаний заняли по меньшей мере восемь месяцев. Военно-морским силам не терпелось испытать корабли в условиях атомного взрыва. Из кораблей-мишеней составили целый флот. Каких только судов там не было: американские, немецкие, японские; авианосцы и подводные лодки, линкоры и крейсеры, эсминцы и десантные суда; с корпусами клепаными и сварными; плавучие доки из железобетона и гидросамолеты.

К испытаниям привлекли и ученых: специалистам по биологии моря надлежало определить действие бомбы и радиоактивных продуктов взрыва на рыб и растительность островов; океанографам — изучить коралловые рифы после удара, а фотографам — сериями снимков запечатлеть взрыв от его зарождения до того момента, когда блестящий гриб коснется неба.

Обо всем этом я узнал из книги Дэвида Брэдли «Некуда скрыться», которая вышла еще в 1948 году. В течение нескольких лет она была бестселлером. Эта книга — дневник врача, который оказался вблизи ядерного взрыва, но по счастливой случайности избежал его смертоносного воздействия. Заглянув в глаза ядерной опасности, Брэдли решил рассказать о ней всем, кто не знал о ее существовании.

Сейчас, спустя четыре десятилетия, Дэвид Брэдли — член организации «Мосты к миру».

Ожидая, когда стрелки часов сольются, указав полдень, я вспомнил, как два дня назад нас, делегацию Советского комитета защиты мира, встретил в Монреале Клинтон Гарднер, руководитель этой организации.

— Мы хотим преодолеть страх и недоверие к Советскому Союзу,— говорил Гарднер,— познакомить американцев с советскими людьми, такими же, как они, простыми тружениками. Познакомить, как у нас говорят, на уровне корней травы. Пусть наши журналисты встретятся с вашими, врачи — с врачами, священники — со священниками, представители ваших женских организаций — с участницами женского движения у нас. Проложим между нашими странами мосты дружбы...

Американские пограничники под звездно-полосатым флагом проштамповали паспорта. Из Канады мы въехали в Новую Англию. Путеводитель утверждает, что это название было дано капитаном Джоном Смитом — одним из первых английских путешественников в эти края, представлявшим попутно и интересы лондонских торговцев. Обосновавшись на новом месте, Смит писал: «Далеко не каждый может справиться с теми проблемами, которые встают перед первооткрывателями и основателями новых колоний. Для этого требуется все искусство, рассудительность, смелость, порядочность и верность поставленной цели, усердие и мастерство...»

Возможно, именно этими словами руководствовались те, кто несколько лет назад здесь, в новой Англии, создал организацию «Мосты к миру». Да, им требовалась смелость. Она сегодня требуется в Америке всякому, кто говорит о Советском Союзе, не употребляя худых слов. Одна из лидеров «Мостов», Вирджиния Хиггинс, учительница, недавно вернувшаяся из поездки в Москву, рассказывала:

— Мои родители до сих пор не знают, что я была в Советском Союзе. Я не могла сказать им об этом, они умерли бы от страха за меня. Для них это жуткая страна, откуда не возвращаются...

— Пора,— говорит Брюс, прерывая мои воспоминания. Подъехав к особняку, он нажимает на кнопку звонка, черным пятнышком выделяющуюся на светлом дереве косяка.

— Входите, не заперто,— доносится из-за двери.

Три ступеньки ведут в прихожую, незаметно переходящую в кухню. Справа, отделенный невысоким барьером, обеденный стол, у которого стоит высокий человек. Глаза за стеклами очков внимательно рассматривают вошедших.

— Здравствуйте, вы — доктор Шинкаренко,— говорит он утвердительно, протягивая мне руку, будто соседу по улице, которого много раз видел, но не имел пока возможности познакомиться.

— Тогда вы — Дэвид Брэдли.

По виду Брэдли никак не скажешь, что этот человек уже сорок лет назад служил в армии и имел врачебный диплом.

Из двери слева выходит женщина в свитере и брюках. Седоватые волосы собраны сзади в пучок. Невысокий рост, подвижность и открытая улыбка делают ее похожей на школьницу.

— Лилла. Рада вас видеть. Хотите кофе?

Поставив прозрачный кофейник на черный диск электроплиты и повернув какую-то ручку на ее панели, обилием выключателей, кнопок и указателей напоминающей приборную доску авиалайнера, хозяйка дома распорядилась:

— Поставьте чемодан в свою комнату, через пять минут сбор за столом.

Миновав коридор, в который открыты двери просторной гостиной и небольшой комнаты с письменным столом и кипами книг и бумаг, я вслед за Лиллой по винтовой деревянной лестнице поднимаюсь на второй этаж. Распахнув дверь, Лилла тут же уходит. Когда стук ее каблуков стихает внизу, я оглядываю «мою» комнату в Соединенных Штатах, по ее виду пытаясь угадать отношение хозяев к гостю из далекой страны.

Справа несколько полок с книгами, слева аккуратно застеленная кровать, на стенах цветные рисунки под стеклом. Присмотревшись, замечаю, что рисунки эти — карты каких-то островов, а подойдя ближе, читаю надпись: «Атолл Бикини».

В углу деревянная детская кроватка, выкрашенная голубой краской. «Дэвид сколотил ее, когда у нас родилась первая дочь, Ким»,— объяснила мне потом Лилла. Над изголовьем аккуратно выведено: «Ким», а выше — еще пять имен. Против каждого имени — год рождения. Замечаю, что один из них совпадает с моим. Здесь, в этой комнате, выросли дети Дэвида и Лиллы.

Внизу, за столом, собралась целая компания. Средний сын Брэдли, Бен, светловолосый студент колледжа, привел своих приятелей посмотреть на русского. Из-за плеча Бена с опаской выглядывает соседский малыш лет пяти.

Бен рассказывает, что они создали организацию сторонников мира под названием «Омпомпанусук».

Такой предстает взору Новая Англия, ее сельская, неурбанизированная часть.

— А что это значит?

— Не знаю, просто забавное слово!

— И что вы будете делать для укрепления мира? Какие у вас лозунги?

Ребята переглядываются.

— Какие лозунги?

— Ну, например, сегодня наша делегация встречалась с организацией музыкантов, так их лозунг: «Играем за мир!»

Бен, недолго думая, ухватил бутерброд:

— А мы едим за мир!

— Тогда у вас немало сторонников!

Увлекшись разговором, я машинально глотнул кофе из стоявшей передо мной чашки и... обжегся. Прервав фразу на полуслове, с перехваченным дыханием, я пытался сдержать выступившие против воли слезы. Хозяева замерли в неловкой растерянности. И тут соседский малыш выскочил из-за спины Бена:

— Смотрите, смотрите! У русских тоже бывают слезы!

Среди дружного смеха только Брюс Олтман сохранял серьезность. Показывая мне на часы, он выразительно постукивал по ним указательным пальцем: время. Мы должны ехать на очередную встречу, десятую за сегодняшний день,— с руководителями организации «Родители и учителя за социальную ответственность». Путь не близкий, в Монтпилиер, столицу соседнего штата Вермонт. В дом Дэвида Брэдли мы вернемся только глубокой ночью...

Майская погода в Новой Англии переменчива — на смену вчерашнему солнцу из ночи выплыло серое влажное утро. В семь часов внизу меня ждали хозяева. На завтрак — кофе и молоко с кукурузными хлопьями. До утренней конференции в больнице Хичкока, где мне предстояло выступить, оставался целый час, и можно было наконец не спеша поговорить с хозяевами. Но через пять минут Дэвид заторопил меня — пора выходить.

— Тут ехать три минуты! — невольно вырвалось у меня.

— А кто вам сказал, что мы поедем? — ответил Дэвид.

Мне действительно ничего такого не говорили, но я уже успел привыкнуть к тому, что здесь, даже чтобы перебраться на другую сторону улицы, нужно обязательно сесть в машину.

Оказалось, Дэвид этого правила не соблюдает: в колледж он ходит пешком. И мы, выйдя из дома, спустились, придерживаясь за стволы сосен, по крутому склону на дорогу, ведущую к университетскому городку. Неторопливо ступая по влажному, асфальту, Дэвид сетовал на равнодушие студентов к родному языку и утверждал, что язык платит им блеклостью и однообразием, порождая скудомыслие и неспособность понять литературу, искусство, историю.

— Я читаю им стихи. В поэзии есть торжественная сила, открывающая самые темные души. А те, кого она не трогает, по крайней мере узнают красивые слова...

После конференции в больнице была встреча в школе.

Внешне школьное здание ничем не выделялось в ряду серокаменных домов, плавной дугой тянувшихся вдоль улицы. Машина Алана Розики, с которым мы приехали сюда, приткнулась к серой кайме тротуара. Дверь в центре здания, казавшегося необитаемым, оказалась запертой. Мы довольно долго стучали, наконец дверь открылась, выглянула удивленная девушка и объяснила, что вход в школу со стороны двора. Раз уж отворено — не обходить же теперь, пожали мы плечами.

— Добро пожаловать,— согласилась девушка, озарив нас ослепительной улыбкой.

Встрече со старшеклассниками начнется после перемены, так что у нас есть минут пять, чтобы осмотреться.

Зайдя в первую попавшуюся дверь, я оказался в библиотеке. Справа в углу звездно-полосатый флаг, вдоль стен тянутся полки с пестрыми рядами книжных переплетов. В центре несколько столов, на них матовые экраны дисплеев, ровные строчки клавиатур. Привычных для библиотеки ящиков с каталожными карточками не видно, все книги учтены компьютером.

Рядом с библиотекой другое помещение, куда можно зайти не мешая урокам. Это что-то вроде комнаты отдыха. У стены газовая плита, на которой отчаянно гремит крышкой кипящий чайник. Рядом компьютер, по клавишам которого всей пятерней лупит рыжеволосый мальчишка: на дисплее мелькают математические символы, суетится обезьянка, бегает краб...

— Это для опоздавших или свободных от уроков, чтобы не мешали другим и не слонялись без дела,— объясняет неизвестно откуда появившийся Фрэнк Томе, руководитель одного из старших классов. Он-то и пригласил меня в эту школу. Несколько лет назад Фрэнк, узнав о нашей стране чуть больше обязательного набора небылиц, увлекся Советским Союзом и теперь старается разделить свое увлечение с воспитанниками.

Фрэнк на мгновение замер, пристально глядя на нас с Аланом Розики: я успел заметить, что его серые глаза по-детски загорелись какой-то выдумкой.

— Вы только поздоровайтесь, а представлять вас обоих буду я.

С появлением Фрэнка в зале, вместившем все старшие классы, гвалт и грохот разом оборвались.

— У нас сегодня два гостя, два врача,— начал Фрэнк, показывая на нас с Аланом.— Один из них американец, другой приехал из Советского Союза. Можете вы сказать, кто из них русский?

Сотня подростков озадаченно молчала. Когда пауза стала уже невыносимо долгой и по рядам пополз сдержанный гул, толстяк в зеленой безрукавке ткнул в меня пальцем:

— Он русский!

— Как ты узнал? — попросил объяснить Фрэнк.

— По значку,— ответил круглолицый.— Значки с фамилией нацепляют гости.

— А без этого, значит, ты не отличил бы русского от американца!— торжествовал Фрэнк, убежденный, что у наших народов больше общего, чем различий.

...До начала лекций в колледже еще немного времени, и Лилла соглашается показать мне библиотеку. Быть в Дартмуте и не видеть росписей Ороско — все равно что в Египте не увидеть тамошних пирамид. Миновав несколько ничем не примечательных помещений, мы оказываемся перед двустворчатой дверью. Она распахивается, и я вижу бесконечно длинный зал, исчерченный бурыми штрихами столешниц. Через окна в правой стене вливается яркий свет. Стена слева похожа на палитру — все сливается в бессмысленной пестроте. Глядя отсюда, от двери, невозможно различить, что изображено на стене.

Стены библиотеки в Дартмутском колледже расписаны знаменитым мексиканским художником Хосе Клементе Ороско.

Очутившись в центре зала, вглядевшись в роспись, я чувствую, что попал в какой-то круговорот, переплетение времен и событий, вождей и народов, торжеств и крушений. Уловить смысл, единую тему в этом обилии лиц, фигур, сооружений невозможно. Помогает техника. Магнитофонная запись сообщает, что...

«...перед вами ряд настенных росписей, выполненных мексиканским художником Хосе Клементе Ороско. Стены Бейкеровской библиотеки, где мы находимся, были расписаны им в течение двух лет, в 1932—1934 годах. Попечители колледжа предоставили сеньору Ороско должность профессора искусств, предложив ему выполнить росписи здесь, в самом центре университетского городка, на любую тему по собственному выбору при условии, что работать он будет публично. Это был своеобразный эксперимент для студентов тех лет: художник говорил с аудиторией не словами, а кистью и красками. Основной темой своих творений Ороско выбрал «Эпос американской цивилизации» — главные события в развитии американской культуры...»

Фотографу позируют будущие члены организации «Мосты к миру».

С помощью магнитофона я узнал, что все времена и события Ороско разделил на две части: «Американская цивилизация до Колумба» (это тысячелетие до прихода европейцев) и «после Колумба» (пять последующих веков). Доколумбова эпоха — слева, в западном крыле зала, дальнейшая история растеклась от пола до потолка восточного крыла.

Роспись начинается на западной торцовой стене темой «Переселение», повествующей о пришествии в Америку тысячи лет назад диких племен. В мощных фигурах далеких предков, перекочевавших, вероятно, из Азии,— красота силы, озаренной зарождающимся разумом. Но уже среди этих существ, рожденных равными, видны фигуры, меченные красным и синим,— служители Силы. Красота вырождается в уродство. И тут Ороско посылает проклятие высшей форме насилия: на стене фигура пленного с вырванным сердцем, жертва Богу войны. Это проклятие войне находит свое продолжение в сцене расправы конкистадоров с индейским императором Монтесумой и в барабанном марше вояк двадцатого века на дальней стене.

Магнитофонная запись продолжается:

«Последнюю панель длинной стены Ороско посвятил «жрецам науки». Он показывает нам ученых мужей, «богов современного мира», отвернувшихся от проблем реальной жизни...»

От надменных лиц-черепов и величественных профессорских мантий веет смертельной отравой интеллектуального тщеславия. Эти «боги» участвуют в ритуале мертворождения нового поколения псевдоученых: они столпились вокруг скелета, покоящегося на ложе из поросших пылью, никогда не открывавшихся книг.

«Этой отвратительной церемонией Ороско заставляет нас понять, что образование, наука не должны отрешаться от реального мира, а торжественная помпезность традиций не должна заслонять настоящей цели демократического образования — подготовки живого интеллектуального руководства...»

После паузы магнитофон на всякий случай добавляет:

«Ороско вовсе не имел в виду Дартмутский колледж, не осквернил руки, кормившей его».

Гул аудитории доносится до коридора, по которому мы идем с Лиллой Брэдли. Она еще раз повторяет, о чем, по ее мнению, обязательно нужно рассказать: о системе здравоохранения в Советском Союзе, о медицинском образовании, о борьбе советских врачей за предотвращение ядерной войны, о медицинских последствиях ядерной катастрофы, о жизни школьников и студентов, советских ученых и писателях, короче — «просто» о Советском Союзе.

Гул аудитории все ближе, и я пытаюсь, мысленно забегая вперед, представить тех, кто там собрался. С чем они пришли сюда? Что они знают о нашей стране и что хотели бы узнать? Да хотят ли вообще что-нибудь знать о далекой заморской стране? Но раздумывать некогда — мы уже перед дверью. Появилось ощущение, какое было у меня много лет назад — на краю пирса, перед прыжком в море. Один шаг, и ты в другой стихии, подчиняющейся иным законам. Я двинулся вперед. Гул сотен голосов оборвался оглушительной тишиной. Будто выстрел. Трибуна ярко освещена, а ряды кресел, плавно уходящие к потолку, затемнены, поэтому не сразу удается различить сидящих в зале. Да и есть ли там кто-нибудь? Тишина такая, будто за этой яркой стеной света глубокая ночь.

Но вот в слепящем мареве постепенно проявляются силуэты, глаза, лица. Все взгляды, словно линзой, собраны в одну точку, этот фокус — трибуна. Нужно начать говорить, сломать тишину, оживить замершее пространство.

Здороваюсь. Называю себя. Начинаю, как и просила Лилла, с того, где и когда родился, какую окончил школу, институт, о работе, об увлечениях.

В аудитории спокойно. Внимательно слушают, записывают, обмениваются замечаниями. Одеты просто: свитеры, спортивные куртки, кроссовки.

На лицах выражения сосредоточенности, удивления, недоумения. Удивляются тому, что за лечение, даже за самую сложную операцию, не нужно платить. Недоумевают, как это без многих тысяч долларов в кармане можно стать врачом.

Окончив рассказывать, предлагаю задавать вопросы. Разом поднимаются несколько рук.

— Какие виды спорта популярны в Советском Союзе?

— Насколько сильно отличаются американцы от русских и наша природа от вашей?

— Можете ли вы в нерабочее время выходить из дома? А без разрешения выезжать из города?

Вопросы сыплются один за другим. Серьезные, наивные, нелепые.

— Может ли у вас некоммунист стать врачом?

Видя, что знания большинства присутствующих о Советском Союзе далеки от истины, каждый стремится проверить правдивость того, что знает сам. Чем больше несуразностей обнажается в процессе беседы, тем больше рук поднимается над рядами кресел.

— Идут ли у вас американские фильмы?

— Издаются ли у вас американские книги?

Я перечисляю длинный список популярных у нас американских писателей: Хемингуэй, Стейнбек, Сэлинджер, Курт Воннегут... и предлагаю поменяться ролями:

— Что-то у нас «игра в одни ворота», спрашиваете только вы. Может быть, и мне можно задать несколько вопросов?

Одобрительный гул.

— А какие советские фильмы видели вы?

Тишина. Молчание.

— Каких советских писателей знаете?

Поднимаются десятки рук.

— Лев Толстой!

Большая часть рук опустилась: видимо, хотели назвать-то же имя.

— Достоевский!

Остался лишь один желающий продолжать список. Прошу его ответить.

— Чайковский!

Зал уважительно смотрит на «эрудита». Поднятых рук больше не видно.

Впереди еще встречи, лекции, доклады. Вечером, сидя у стола под ярким пятном картины «Эскимосы Аляски», я спрашиваю Дэвида Брэдли, какой совет он может мне дать как лектору, что следует учесть во время будущих выступлений. Дэвид, «болевший» за меня сегодня — он сидел где-то в верхних рядах аудитории,— отвечает на сразу:

— Улыбайся!

И сам улыбается. Напряжение, владевшее мной, спадает...

Прошло время, и я снова увидел улыбку Дэвида Брэдли, теперь уже на фоне московских улиц.

Дэвид передал мне книжку. На разрисованном цветами переплете напечатано: «От учеников Ричмондской школы. Хановер, штат Нью-Гэмпшир, США». Я вспомнил ту встречу со школьниками.

На первой странице: «Нашему новому другу... Как знак мира между народами наших стран, Фрэнк Томе, учитель». А дальше каждая страница отдана кому-либо из его учеников. Сколько страниц, столько откликов.

«Оказывается, я ничего не знала о жизни в Советском Союзе. Вы живете совсем не так плохо, как я думала»,— пишет Сара Манчестер.

«Я хочу мира между нашими странами... Терри Бойл».

Кристи, Дона, Ларе, Вероника...

Аллан Миллер старательно вывел по-русски: «Я был в Ленинграде два года назад. Это самый красивый город в мире...»

А Ник Йейгер делится своими планами: «Вряд ли будет возможность выучить русский язык в школе. Надо скорее поступить на курсы...»

Благодарности, пожелания, шутки, рисунки...

«Как я рад, что и русские любят мороженое!..» — восклицает Джош Хант.

«Когда стану взрослым (если мир во всем мире еще не победит), отдам свои силы борьбе за мир...» — обещает Чарлз Босвелл.

Дэвид Брэдли уже не один. У «Мостов к миру» неплохая опора. Пусть пока на уровне «корней травы».

Владимир Шинкаренко

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5314