Звонкая слава

01 сентября 1986 года, 00:00

Рисунки Владимира Перцова

В основе этих предлагаемых читателям «Вокруг света» сказов — изустные предания наших прадедов и дедов, собранные за последние 20 лет. Последнее из них мы записали 9 Мая прошлого года в селе Толвуя. За праздничным столом его вспомнил ветеран Великой Отечественной, старый солдат Николай Петрович Дедков.

В преданиях Севера Петру Первому принадлежит заметное место. Его образ в фольклоре выверен столетиями. Неустанный, неукротимый в творческом порыве русский человек, каким предстает в народной памяти Петр, становится символом значительных событий и перемен, ознаменовавших эпоху. В своих преданиях, однако, хранители народной исторической памяти не только увлеченно воспевают «первого работника», но и судят Петра за жестокость и гнет, которые он обрушил на страну в то суровое время.

В Петровскую эпоху Карелия едва ли не впервые в своей истории оказалась вовлеченной в большие, государственного значения события. Отзвуки шагов Петра, прошедшего с войском через наш край с севера на юг, а затем вновь и вновь возвращающегося сюда, чтобы развернуть бурную плодотворную деятельность, слышны до сих пор.

17 августа 1702 года четыре тысячи гвардейцев под командованием Петра в сопровождении местных жителей выступают в легендарный поход по дороге, названной впоследствии «осударевой». Начался один из ярчайших эпизодов Северной войны (1700—1721). Достраивая и выравнивая дорогу шириной в три сажени, длиной в 160 верст, проложенную в дебрях по указу 8 июня 1702 года, солдаты и мужики везут лесами и болотами корабли, пушки, боеприпасы. Путь от Нюхчи до Повенца — через Пулозеро, Вожмосалму, Выг-реку, Телекину, Масельгу — преодолен за десять дней! У Повенца фрегаты спущены на воду. По Онежскому озеру, затем по Свири-реке корабли идут на Ладогу. К истоку Невы, к цели трудного похода. Осенним мглистым утром шведская твердыня на русской земле была окружена, на рейде перед Нотебургом развевались вымпелы боевых кораблей российского флота.

Исход сражения был предрешен. 11 октября 1702 года разбойничье гнездо шведов было взято штурмом, России возвращен древний Орешек, основанный в 1323 году новгородцами и находившийся, по словам Петра, «в неправдивых неприятельских руках 90 лет» (в 1702 году крепость названа Шлиссельбургом, ныне — Петрокрепость). «Ногою твердой встав при море», уже в следующем, 1703 году Петр заложил Кронштадт, Петербург, Петровский завод в устье Лососинки!

Там, где во время похода 1702 года бывал Петр, до сих пор живут предания о событиях того далекого времени, когда с огромной силой раскрылась созидательная мощь нашего народа, проявился присущий ему патриотизм.

Когда Петр к нам по Белому морю бежал, он Соловков не миновал. Пригляделся — на соловецких колокольнях меди понавешано! Многие пуды.

— Ведь надо, ребята, колокола-то снимать. На пушки перелить! — солдатам советует.

— Што ты, царь-государь! — монахи услыхали, заревели. Почали клобуки обземь метать, недовольные.— Ведь без колоколов нам слава умалится, не слыхать будет нас на синем море!

— А вот поглядим,— Петр россмехнулся.— Сядьте-ко на лодейку, бегите на дальний остров. Посидите там, послушайте.

Монахи, конечно, впоперек слова молвить не посмели. Только знаешь, веселышками в гребях погремывают,— серчают. Убрались за окоём. На Анзере-острове под осинами сели, слушают.

А Петр по бережку побегал для прохлаждения, да и велел звонарю в колокол ударить, а пушкарю из пушки выпалить. Ввечеру монахи из-за окоема вылезли, глядят из-под черных кукелей, бородищами покручивают.

— Ну что, слыхали, отцы святые? — Петр усы раздувает.

— Донеслось, будто кто воюет, из пушки палит...

— А боле-то ничего? То и есть! Благовеста колокольного и на Анзере не знатко, а пальбу русских пушек далеко несет. Время ратное, перельем колокола на пушки. Аж в Стекольном граде (Стекольно, Стекольный град — так поморы называли Стокгольм.) слышна будет звонкая наша слава.

Медный вершник

Осударь и ростом велик был. Его, сказывают, кони возить не могли. Проедет Петр версты три — и хоть пеш беги!

А в Заонежье у крестьянина возрос такой жеребец, что другого-иного, пожалуй, и на свете не было. Копыта с плетеную тарелку — чарушу, сам могутный. А уж смирен, к хозяину ласковый, как дитя! Приходили двое в хорошей одеже, большую цену за коня давали — не продал мужик. Весной отпустил перед самой пахотой в луга, Карюшко-то и потерялся. «Видать, зверь съел! А то, бывает, в болото прогруз конишко!» Погоревал, конешно, а что станешь делать?

Рисунки Владимира Перцова

Мы, заонежские, и век в Питер на заработки ухожи. Вот и мужик стоит на бережке Невы-реки, видит: человек на коне, как гора на горе! Сразу видно, Великий Петр! И коня узнал.

— Карюшко, Карий! — зовет. И конь к нему подошел, кижанину на плечо голову положил. Он кижский был, с деревни Мигуры, мужик-то.

— Осударь! — он коня за уздечку берет.— При боге и царе белым днем под ясным солнышком я вора поймал! Рассуди!

— Ну! Что у тебя украли? — Петр сердится, гремит, как вешний гром.

— Коня, на котором твоя милость вершником сидит.

— Чем докажешь?

— На копытах моя насечка есть, приметная.

— За обиду прости. Не я украл. Слуги мои по усердию.

— Мне, конешно, пахать, семью кормить. Да и у тебя, осударь, забота: Россию поднимать. Пусть тебе верно служит крестьянский конь.

Не восемьдесят ли золотых дал Петр мужику за коня? Или сто? Да «спасибо» в придачу. Побежал мужик в Заонежье с прибытком, с доброй вестью: отыскался Карий!

А мы и теперь, бывает, как приедем в Ленинград, наперво к памятнику придем. На площадь, где медный Петр вершником на Карюшке, мужицком коне, сидит. Насечки на копыте ищем.

— Наш ведь конь-то, заонежский! — промеж себя говорим.— Должна мета быть.

«Кто старше?»

Он от Соловков-то к Сумпосаду пошел, а от сумлян к нам, в Нюхчу, Великий Петр!

Они Пономареву гору прошли — встали им впоперек морские корги, каменные отмели. К Вардегоре приплавились — торнуло корабль, задело по днищу каменищем. Барин-фельдфебель на зень-палубу пал:

— Пропадем навеки! — вопит, с белым светом прощается.

— Торнет, да пройдет! — кормщик Панов (наш, нюхотский, Антипом звали) у румпеля стоит — как зажжена свеча горит.

Пришли поздорову к Вардегоре, причалили. До Нюхчи еще посуху пятнадцать верст. Поволокли суда волоком. Наши, нюхотские, были — корабли мало не на плечах несли.

Рисунки Владимира Перцова

В деревне народ собрался, хочет царских речей послушать. «Люблю я, братцы,— Петр провещился,— в русской баньке мыться, вот што!» Он телом был сухой, долгий. Ноги над каменкой греет, велит пару поддавать. Сержант Щепотев веник схватил, Петра по бокам охаживает больно хорошо.

— Теперь ведите меня в ту избу, где старше меня нету!

Запереглядывались мы, нюхчане... прадедушки наши! Ну кто может быть старше царя! Да и повели к Козловым. Уличное прозвище им — Шмаковы, у нас век все с назывками! Лег Петр почивать, а заснуть не может: в зыбке ребеночек плачет.

— Ну! — ворочается гость.— Как же ты, мать, не можешь его унять? — Свечу зажег, золото вынул. Хочет дитя утешить, утишить. А мальчишечка не к золотым рублям, к огню тянется. Ручонку обжег, заревел морским голосом.

— А ведь верно! — Петр повинился.— Мало еще дитя, неразумно. А старше, старше меня: ему приказать не могу, не послушает!

Тут наши старичонки и поняли, какую Петру было избу-то надо! Да ведь у нас все детны: еще Аленка в пеленках, а уж Никитка у титьки.

Петрова ряпушка

Родился я с братом на Ботвиньщине, такая деревенька в Заонежье есть. Вот он — младший брат, я на восемь лет старше!

Люди что говорят? Брат соврать не даст: сказывают, будто Петрозаводск-то не у вас Петр ладил построить. У нас, на Ботвиньщине! Другого такого прекрасного места на всем Онего нет, по всем берегам! Ровная скала, натуральный, знаешь, камень. И улиц с площадями мостить не надо: готовые лежат.

У нас на бережке, высокое место есть — Веха. На нем старая сосна стоит, Петра помнит: ей, может, триста лет. Ту Веху — кряжичек за двадцать верст видно.

— Эдако место, а я, идучи шведа бить, просмотрел в задумчивости! — Петр потом все, бывало, обижался.— Вот бы где мне город-то поставить, эх!

Рисунки Владимира Перцова

Мы тоже, конечно, пригорюнимся... дедушки наши. Нам куда бы как ловко в Петрозаводск-то ездить. А тут на-ко: греби, упирайся. Ладно, теперь «Кометы» на крылышках полетели.

— Моя вина, мой и ответ! — Петр сказывает.— Я вам, заонежанам, за то ряпушку приманю. Под самую вашу Толвую.

Он такой был: что задумает, все сделает. Осударь под Мягостров наш, близехонько, рыбку-ряпушку привадил. Там ее век не вычерпаешь. Единолично ловили, потом — колхозом рыбацким. Теперь артель от рыбозавода... Любим мы ее, правду сказать, ряпушку эту! Лосося не надо. А про то, как Петр ее к нашему берегу привел, слышано в Толвуе от дедушки Дедкова. Дедушка Николай старый солдат, ему не врать стать!

Да у нас многие про Петра помнят, как он шел на кораблях с Белого моря на Ладогу Карлу-короля бить, какое про город мечтание имел. А Веху проглядел. Вот это нельзя похвалить!

Неонила Криничная, Виктор Пулькин

Просмотров: 4887