Дом индейца

01 сентября 1986 года, 00:00

Фото Г. Надеждина

«Зона гринго»

Шахтерский поселок Бонанса затерялся в никарагуанских джунглях среди холмов на западе департамента Селайя. От портового города Пуэрто-Кабесаса это около двухсот километров. Почти пять часов езды, «если все будет в порядке». В Селайе часто слышишь эту фразу, когда речь идет о поездках по департаменту. Дорога — вернее, не дорога, а разбитая колесами, размытая ливнями тропа, помеченная на картах пунктирной линией,— идет через джунгли, пересекая их с востока на запад.

Единственный транспорт — обшарпанный пикап «тойота» — ходит в Бонансу раз в день. Он отправляется с центральной площади Пуэрто-Кабесаса. Пожилой шофер не торопится: расписания нет, а чем больше народу наберется в пикап, тем лучше. Сидим в тени, курим. Минут через пятнадцать подходит высокий молодой негр с шапкой курчавых жестких волос. Потом появляются две дородные торговки, они несут круглые корзины, наполненные овощами и фруктами. Наконец, площадь пересекают младший лейтенант в полной боевой амуниции и ополченец с карабином. Нас шестеро. Шофер, сощурившись, смотрит на солнце. Затем, не говоря ни слова, идет к машине, садится и заводит мотор. Занимаем места и мы. Дородные торговки с трудом втискиваются в кабину, мужчины устраиваются в кузове. На выезде из города пикап останавливает средних лет сухощавый человек, на руках у него ребенок. Выясняется, что это кубинский врач-доброволец, ездил в Пуэрто-Кабесас договариваться насчет медикаментов для госпиталя в Бонансе. Младший лейтенант, взглянув на ребенка, стучит кулаком по стенке кабины. Торговки делают вид, что все происходящее их не касается.

— Эй, сеньориты, полезайте в кузов!— кричит младший лейтенант.— Не видите, у человека ребенок на руках? Ничего, потрясетесь и в кузове, вам полезно...

Торговки долго визгливо бранятся на два голоса — смысл их слов сводится к тому, что «новая власть не позволяет каждому сопляку оскорблять двух уважаемых женщин! У них сыновья в его возрасте! А если он думает, раз в руках автомат, то все можно,— ошибается!» — но все же уступают место. Пока женщины вылезают из кабины, младший лейтенант заговаривает с кубинцем.

— Понимаете, ни в какую не желает расставаться со мной,— словно извиняется врач, кивая на малыша. Мальчик худой, большеголовый.— Папой называет. Мы нашли его полгода назад в хижине. Банда напала на селение, убила всех. А он остался в живых. Две недели сидел один в хижине среди трупов родителей и братьев, пока мы его не нашли. Мы тогда ходили по селениям и делали детям прививки от полиомиелита. Мальчонка умирал от голода. Ему ведь четыре года, а выглядит на два. Шесть месяцев я его выхаживал, еле спас. И с тех пор он ко мне прилепился, не отпускает. А моя командировка заканчивается. Придется взять с собой. На Кубе у меня пятеро. Где пять, там и шестой. Поедешь на Кубу, Паблито? Мальчик радостно кивает, улыбается и еще крепче прижимается к плечу врача.

До Бонансы мы добираемся уже к вечеру. Дорога огибает крутой холм. Значит, мы уже в поселке, и дорога — вовсе не дорога, а улица. Справа, ниже нас,— зияющие провалы штреков, мастерские, вышки канатных подъемников, механические драги. Горы пустой породы... Шахты. За холмом, на другой вершине,— словно мираж: комплекс современных коттеджей, подстриженные газоны, цветники, банановая роща, голубая чаша бассейна.

— «Зона гринго»,— поясняет кубинский врач, перехватив мой изумленный взгляд.

Подробности я узнаю на следующий день, когда меня водит по шахтам один из активистов местного комитета СФНО, Арельяно Савас,— степенный, кряжистый и неторопливый шахтер средних лет.

— Здесь до революции жили управляющий шахтой, инженеры и служащие компании,— говорит Арельяно, обводя рукой коттеджи. Все американцы, конечно. Вот и прозвали мы это место «зона гринго». Нам туда ход был закрыт, да и они появлялись в поселке, только когда шли в контору. Компания умела делить людей на «чистых» и «нечистых».

— А что за компания, Арельяно?

— «Нептьюн майнинг». Это последняя по счету, а раньше здесь и другие были. Я начал работать на нее в пятидесятых годах, мальчишкой. Отец тоже шахтером был, пока не умер. Наверное, и дед, только я его не помню. Отец говорил, наша семья перебралась сюда из Матагальпы, так что мы — «испанцы». А есть и мискито, метисы, негры... Компания владела всем, даже воздухом, даже жизнью нашей владела. Земля, на которой мы ставили свои дома, принадлежала компании, стройматериалы — тоже, компания завозила в поселок продукты и продавала в своих магазинах. Свет в домах, электричество — тоже собственность компании, равно как и катера, и пристани на реках, и вообще любой транспорт, чтобы в Кабесас или в Матагальпу ездить... Знаешь, кем был для нас управляющий? Богом! Он и карал и миловал. Правда, миловал редко. Не даст бонов на продукты, вот и живи как хочешь. Или откажет в направлении на лечение. Больница ведь тоже компании принадлежала. И не убежишь — кругом в долгу. А если все-таки удерешь, национальная гвардия обязательно найдет и приведет обратно. Еще изобьют, а то и расстреляют в назидание остальным...

Фото Г. Надеждина

— Да, компаньеро,— продолжил Арельяно, присаживаясь на камень у обочины дороги.— Здесь, на шахтах, каждый человек революцию в самое сердце впустил. Как вышибли компанию, все вздохнули. Жизнь увидели. Шахты теперь государственные, мы работаем на себя. Представь, запчастей нет, машины многие встали, ведь гринго не поставляют нам детали. Но — работаем! И жить нам радостно. Школу построили, больница теперь наша, продукты распределяем по справедливости. В «зоне гринго» расположился детский сад, в бассейне ребятишки плавают, а в бывшем клубе разместились библиотека и кинозал.

Мы с Арельяно спускались по истертым ступенькам к управлению шахт, а навстречу нам поднимались усталые рабочие в горняцких касках, у многих за плечами — винтовки. Очередная смена возвращалась из шахты. Лица их были черны от неистребимой пыли, в светлых потеках пота, но они подшучивали друг над другом, смеялись весело и заразительно. И Арельяно тоже улыбался в густые усы...

Новая Гинея

Кого-кого, а Вильберта я никак не ожидал встретить в Пуэрто-Кабесасе. По его редким письмам, приходившим в Манагуа, я знал, что он воюет в Нуэва-Сеговии. И вот душным вечером у входа в городской сквер меня придержал за локоть невысокий армейский сержант. Знакомым жестом поправил очки, улыбнулся знакомой улыбкой...

— Вильберт! Какими судьбами?!

— Перевели. А ты как здесь очутился?

— По делам...

Потом мы долго вспоминали путешествие с «библиобусом», ребят и ту черную ночь на дороге, что вела от Новой Гинеи к поселку Иерусалим...

Новая Гинея — юг департамента Селайя. Там живут индейцы племени рама — пашут землю вокруг крошечных и редких селений, пасут стада на равнинах. Горы на юге Селайи невысокие, с плоскими, будто срезанными гигантским ножом, вершинами. Накиданы они вразброс, как скифские курганы, и потому кажутся лишними на зеленой ровной столешнице степи, где травы скрывают всадника с головой. Скотоводческий рай, Новая Гинея... Я поехал туда в апреле 1984 года со студентами столичного техникума «Маэстро Габриэль».

Мое знакомство с этими ребятами началось давно. Еще в 1983 году студенты нашли на автомобильной свалке на окраине Манагуа старый ржавый микроавтобус «фольксваген». На руках через весь город перетащили они эту рухлядь в мастерскую техникума. Трудно, почти невозможно достать запчасти в Никарагуа, зажатой тисками блокады. Но — достали, отремонтировали, потом покрыли желтой краской и написали по бокам: «Молодежный автобус — библиотека». С тех пор «библиобус» стал бегать по самым отдаленным кооперативам и селениям, по студенческим производственным бригадам, собиравшим урожаи хлопка и кофе. И в один из рейсов студенты взяли меня с собой.

Новая Гинея — пыльный и шумный городишко — оживает с первыми лучами солнца. Когда «библиобус», дребезжа и подскакивая на ухабах, вкатился в извилистые улочки, в Новой Гинее заливисто и самозабвенно горланили петухи. У зонального штаба «Сандинистской молодежи» строились колонны студенческих производственных бригад, уходивших на сбор кофе. Во дворе за маленьким колченогим столиком сидел сержант-пограничник с заспанными глазами и, шевеля губами, записывал в замусоленную тетрадку номера выдаваемых студентам автоматов, количество боеприпасов и гранат.

Пока Вильберт толкался в штабе, выясняя маршрут, Густаво и Марио встали в очередь за оружием. Сержант поднял на них недоуменный взгляд:

— Вы из бригады?

— Нет...— замялись ребята, переглянувшись.

Сержант, вновь уткнувшись в свою тетрадь, молча махнул ладонью сверху вниз, словно отсекая их от всей очереди. Ясно. Говорить с ним бесполезно: приказ есть приказ. Неизвестно, как все сложилось бы, не появись у стола лейтенант Умберто Кореа, начальник госбезопасности района.

— Выдайте им четыре автомата с запасными магазинами, сержант,— сказал он ровным и спокойным голосом.— Это же парни из «библиобуса». Не узнали?

И потом, обращаясь к подоспевшему Вильберту, тихо произнес:

— В зоне сейчас неспокойно. Опять молодчики Предателя зашевелились. Вчера наши нарвались на засаду, семеро погибли. Маршрут у вас сложный, вы ведь по госхозам поедете, правда? Так вот, Вильберт, передвижение разрешаю только днем. В хозяйствах, конечно, наши патрули, да и студенты свои посты выставляют, но на дорогах могут быть неожиданности...

Целый день мы мотались по деревушкам, вытянувшимся вдоль дорог. Всюду вокруг автобуса в считанные минуты собиралась толпа: крестьяне, недавно научившиеся грамоте, студенты, женщины с детьми; малышня таращила любопытные глазенки на невиданное доселе зрелище. Густаво, Марио, Уго, Вильберт раздавали книги, объясняли, рассказывали...

Под вечер в семи километрах от селения с редким для этих мест библейским названием Иерусалим микроавтобус встал. Сухощавый, подвижный, небольшого роста шофер Карлос, заглянув в мотор, сокрушенно махнул рукой: часа два ремонтировать. С высоты своих тридцати шести лет он посматривал на «этих мальчишек» покровительственно и клялся, что едет с ними в последний раз. Тем не менее Карлос не пропустил еще ни одной поездки — а их было более тридцати,— не получая, естественно, за это ни сентаво.

Смеркалось быстро. Закат разливался червонным золотом по бледному небу. Исчезли тени, и круглые плоды диких апельсинов стали похожими на желтые фонари, развешанные в темной листве. Вильберт и Марио, повесив автоматы на грудь, ушли вправо от дороги, Уго и Густаво влево: боевое охранение, на всякий случай. Я подсвечивал переносной лампой Карлосу, который, забравшись под автобус, ковырялся в моторе.

Фото Г. Надеждина

Вдруг слева, совсем близко, раздались автоматные очереди. Сомосовцы! Одна, вторая очередь. Потом автоматы залаяли взахлеб, наполняя воздух гулким стуком и звоном. Перебежал через дорогу Марио. Он даже не взглянул в нашу сторону и скрылся в густом кустарнике, подступавшем к обочине. Затем показался Вильберт.

— Скоро?— спросил он, хватая ртом воздух.

— Стараюсь,— выдохнул Карлос, не прерывая работы.

— Дашь гудок,— и Вильберт снова исчез в кустах.

Стрельба накатывалась, сатанела, ярилась. Наконец Карлос выбрался из-под машины и одним прыжком вскочил в кабину. Подрагивающей рукой повернул ключ зажигания — мотор ожил. В радостном возбуждении Карлос с силой ударил по клаксону — машина взревела неожиданно мощным басом.

— Гони!— шепотом приказал Вильберт, пока ребята на ходу, посылая в темную стену кустарника огненные струи трасс, прыгали в распахнутую дверь «библиобуса».

И Карлос, погасив фары, погнал автобус по едва различимой в ночи ленточке дороги. В Иерусалим.

Там тоже ждали книги...

Возвращение Нара Вильсона

Ташба-При в переводе с языка мискито означает «свободная земля», или «земля свободных людей». В феврале 1982 года революционное правительство было вынуждено переселить индейцев мискито с пограничной реки Коко в специально построенные поселки Ташба-При... Бесконечные набеги банд из Гондураса, убийства, угоны людей за кордон, грабежи — все это поставило индейцев на грань отчаяния. Запуганные контрреволюционерами, которые нередко оказывались родственниками или кумовьями, индейцы все больше отдалялись от революции, замыкались в себе, а то и бежали куда глаза глядят.

Фото Г. Надеждина

Переселив индейцев из зоны боевых действий в глубь департамента, правительство не только построило им дома и школы, церкви и медпункты, но и выделило общинные земли. Через год в Ташба-При вернулись к семьям многие из тех, кто когда-то ушел с «контрас». Сандинистское правительство объявило амнистию индейцам мискито, не замешанным в преступлениях против народа.

Так вернулся к своим сыновьям и Нар Вильсон — индеец, с которым я познакомился в селении Сумубила.

Когда Нар Вильсон женился, то решил уйти из общины. Нет, это вовсе не означало, что жизнь в поселке Тара ему не нравилась. Просто Нар Вильсон уже и в те годы был человеком серьезным и потому рассудил, что ютиться вместе с отцом и братьями под одной крышей не стоит. Хотелось иметь дом — свой дом, собственный.

И Нар ушел вместе с женой километров на десять вниз по течению реки Коко, отделяющей Никарагуа от Гондураса. Там, в пустынных, безлюдных местах, в сельве, на отвоеванном у джунглей клочке земли он и поставил свой дом. Поставил прочно, на годы. Как и положено, врыл глубоко в сырую глинистую землю сваи из крепких стволов сейбы, сделал на них настил из красных досок каобы и только потом возвел четыре стены, покрыв их широкими листьями диких бананов. Было это двадцать пять зим назад. Двадцать пять раз вспухали от ливней воды Коко, подступая к самому порогу, а дом стоял, словно построили его только вчера. Лишь посерели от влаги и солнца сваи да отполировались до блеска ступени.

Все в мире подвластно времени. Изменился и сам Нар Вильсон. Тогда ему шел восемнадцатый, сейчас уже сорок с лишним. Он раздался в плечах, ладони стали широкими и заскорузлыми, поседели виски, время набросило сеть морщин на смуглое лицо. Жизнь текла, как река летом,— плавно, размеренно и неторопливо.

Нар рыбачил, охотился, немного занимался контрабандой. Контрабанда ему не нравилась, но что было делать? После того как по лесам прошлись американские компании, дичи осталось совсем мало. Исчез ламантин из устья Коко, за кабаном и то приходилось бегать.

Рождались дети, росли, взрослели. Старшие, женившись, поставили свои дома неподалеку, за изгибом берега, на зеленом низком мысу. Пошли внуки. Так жили все вокруг, не замечая времени. Годы выделялись лишь богатыми уловами и вспышками численности зверья в сельве. Казалось, в мире ничего не происходит. Вести с запада, с Тихоокеанского побережья, приходили редко, еще реже приезжали оттуда новые люди.

Нар с детства помнил важного толстого сержанта, начальника поста пограничной стражи в Тара, которому отец еженедельно платил мзду за контрабанду. Потом так же аккуратно начал выплачивать ее и Нар. Это была власть военная. Досточтимый Питер Бонд олицетворял собой власть духовную. Священник Бонд, как и сержант, жил в поселке с незапамятных времен. Крестил и наставлял Нара, потом детей Нара, внуков...

Перемены наступили неожиданно. Вдруг исчез сержант. Говорили, он удрал в Гондурас, переплыв Коко на лодке. А Бонд начал рассказывать в проповедях непонятные вещи о каких-то сандинистах, которые хотят лишить всех индейцев демократии. Потом Питер Бонд и вовсе закрыл церковь, сказав, что сандинисты запрещают молиться богу. Тогда все возмутились. Как же так, никто их не видел, этих сандинистов, а они уже не разрешают людям ходить в церковь! Особенно недовольны были старики. И когда сандинисты появились в округе, встретили их неприветливо, молчком. В большинстве своем сандинисты оказались молодыми парнями с запада, «испанцами». Горячие были ребята, собирали митинги, говорили о революции, об империализме. Но их мало кто понимал.

Постепенно буря событий утихла. Вместо прежнего сержанта в Тара появился другой — сандинистский. Он взяток не брал и не позволял заниматься контрабандой, чем вызвал гнев многих. Досточтимый Бонд вновь открыл церковь. Нар уже начинал думать, что жизнь потихоньку вернется в прежнее русло, но его надежды не оправдались. Все чаще в дом Вильсона стал заглядывать Педро, сандинистский начальник из Тара. Начиная разговор издалека, он каждый раз заканчивал одним и тем же — убеждал Нара создать кооператив. Мол, все будет как прежде и Нар сможет растить рис, бананы, рыбачить,— но только не один, а вместе с другими крестьянами. В словах сержанта Нар Вильсон чувствовал смысл и правду: действительно, он, его старшие сыновья да и соседи, работая вместе, смогут зажить лучше и без контрабанды. Но, осторожничая, Нар отмалчивался, делал вид, что не все понимает. Педро говорил по-испански, а этот язык Нар и на самом деле знал очень плохо.

Начиная с мая 1981 года стали навещать Нара и люди с той стороны границы. Были среди них мискито гондурасские и никарагуанские, были и «испанцы». Они переправлялись через реку ночью, оставались в его доме по нескольку дней, пользуясь гостеприимством хозяина. Ведь Нар — мискито, а мискито не может прогнать человека от своего очага, кем бы он ни был. Пришельцы были народ опасный, хоть и говорили на родном Нару языке. Они не расставались с оружием, проклинали сандинистов и уговаривали Нара уйти с ними за кордон. Он отмалчивался, хотя ни правды, ни смысла в их словах не находил.

Однажды в ноябре, когда после долгих дождей сельва пропиталась влагой, как губка в море, у дома Нара высадился большой отряд, человек в сто, которые приплыли из Гондураса на десяти больших лодках. Среди них Нар увидел своего старшего брата Вильяма и зятя, мужа сестры Марлен. Остальные были ему не знакомы. Нара попросили провести отряд по суше к поселку Тара. Нар долго отказывался, но Вильям, поговорив с командиром, пообещал, что потом ему сразу разрешат вернуться домой и оставят в покое.

Атака на поселок была недолгой. Полчаса перестрелки, и отряд ворвался в узкие улочки Тара. Только тогда понял Нар, что совершил, и понял, что возврата к прежней жизни уже не будет. Пограничников перебили, сержанта Педро зарубили мачете. Изнасиловали, а потом расстреляли молодую учительницу, которая недавно приехала в поселок из Манагуа.

Сомосовцы возвращались к лодкам возбужденные, разгоряченные успехом. Вильям шел рядом с Наром, долго молчал, а потом наконец произнес:

— Конечно, может быть, и не стоило так... Зато пусть знают эти «испанцы», как лезть на нашу землю и наводить свои красные порядки!— закончил он с неожиданной злостью и добавил:— А тебе, брат, придется уходить с нами. Не простят тебе сандинисты. Нам инструктор в лагере говорил, что они пленных убивают или отправляют на Кубу, на каторгу. А жен пленных — по своим батальонам пускают... Так-то, брат. Пойдем на ту сторону от греха...

Нар только молча помотал головой. Идти куда-то он не собирался. Не хотел покидать свой дом, оставлять свою лодку, расставаться с семьей. Однако пришлось. Перед погрузкой главарь отряда сказал, зло сощурив глаза: «Пойдешь с нами, индеец». Главарь не был мискито, не был и никарагуанцем. Потому и сказал так, будто отдал приказ: «Пойдешь с нами, индеец». Нар опять отрицательно покачал головой, не проронив ни звука. Главарь, ухмыльнувшись, показал на него пальцем, и двое бандитов уткнули дула винтовок в грудь Нара. Индеец в третий раз покачал головой. Главарь принялся кричать и махать руками. Нар стоял молча. Наконец главарь, наоравшись, мотнул головой — трое его людей выволокли из дома жену и детей Нара, поставили их спинами к реке, отошли и приготовились стрелять. «Теперь пойдешь, индеец?»— спросил главарь и вновь ухмыльнулся. Нар все так же молча побрел по песку к лодкам. За ним бандиты подталкивали прикладами женщину и ребятишек.

Пока они пересекали реку, Нар стоял на корме, лицом к никарагуанскому берегу, и, сдерживая подступавшие к горлу рыдания, смотрел, как полыхает его дом. По воде бежали багряные блики.

— Зачем подожгли?— шепотом, не отрывая взгляда от огня, спросил Нар.

— А чтобы тебя назад не тянуло,— ответил из темноты чей-то насмешливый голос.

В Гондурасе Нара поместили в тренировочный лагерь, семья жила неподалеку в поселке. В лагере Нар под руководством гондурасских офицеров и двух янки занимался военным делом: ползал, стрелял, бросал гранаты, изучал автомат. Через три месяца его определили в группу, состоявшую из трехсот человек, и отправили в Никарагуа — убивать. Несколько недель они прятались в джунглях, устраивали засады на дорогах, нападали на поселки, на подразделения сандинистской армии. И все это время Нара не оставляла мысль о побеге. Но как? Ведь там, за Коко, семья.

Бежать ему удалось лишь через год после той роковой для него ноябрьской ночи. Жена к тому времени умерла, Нара стали чаще отпускать к детям. В один из таких дней они и ушли впятером — Нар и четыре сына. Несколько суток блуждали по сельве, путая следы, уходя от гондурасцев и сомосовцев. Однажды пришлось и пострелять. Но спасибо американцам и прочим инструкторам — научили. Нар и раньше был неплохим стрелком, теперь же у него в руках был не охотничий дробовик, а автомат. В перестрелке он свалил двоих, остальные отстали.

Потом Нар с сыновьями переплыл на плоту Коко и пришел в Тара. Но в поселке было пусто. Тара вымер, многие дома стояли обгоревшими, от иных остались лишь черные головешки. Пятерых беглецов встретил армейский патруль. Нара отправили в Пуэрто-Кабесас, оттуда — в Манагуа. Пять лет заключения, определенные судом, не показались Нару чрезмерным сроком. Понимал: он заслужил большего за то, что успел натворить на земле Никарагуа. Отсидел всего несколько месяцев — подоспела амнистия. Что делать на воле, куда идти? Нару посоветовали уехать в Селайю, в Ташба-При. Там же, сказали, живут и его сыновья, с которыми он пришел из Гондураса.

Нар шел по Сумубиле и не верил своим глазам. У индейцев хорошие дома, школа, медпункт на холме. Из раскрытых настежь дверей несется музыка — это включены радиоприемники, детишки играют на поляне перед садиком. А главное — многие в селении с оружием. Но ведь в Гондурасе ему внушали, что сандинисты угнетают индейцев, отбирают у них детей и жен, начальники делят между собой имущество и земли мискито... Значит, врали? Выходит, так. Выходит, индейцы вовсе не нуждаются в защите сомосовцев. Наоборот, сами взяли в руки оружие, чтобы защищаться от этих «защитников», от него, Нара...

Я встретил Нара на окраине Сумубилы, у самой кромки джунглей. Он рыл глубокие ямы в глинистой, влажной земле. Рядом лежали толстые белые стволы сейб.

— Подумал, обоснуюсь отдельно,— сказал он, присаживаясь на бревна и закуривая.— Скоро еще один сын от меня уйдет — жениться надумал. Я останусь с тремя младшими, в школу их отдам, пусть учатся. Прокормлю. В кооператив вступлю. Вот только дом новый поставлю...— И он ласково погладил широкой ладонью чуть сыроватые, живые еще стволы...

Михаил Белят

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6902