Два полюса воспоминаний

01 июля 1986 года, 00:00

Коллаж Г. Комарова

Во Владивостоке стояли последние дни осени. С верхних портовых улиц неслись сухие листья, иногда порыв ветра выдувал их стаями, уносил вниз к Золотому Рогу, туда, где за перекрестьями мачт угадывались заливы, проливы, острова. Далеко на рейде, в пелене утренней дымки суда ожидали своего причала, и мне было немного грустно оттого, что не я пришел из рейса и не я жду берега... Может, потому-то, узнав, что ледокол, вернувшийся из Антарктиды, стоит не у причалов города, как обычно, а где-то в Славянке, я был рад даже небольшому плаванию через залив Петра Великого.

Но прежде мне предстояло встретиться со старым моряком Николаем Федоровичем Инюшкиным, ныне капитаном-наставником ледокольной службы Дальневосточного морского пароходства. Его я знал давно, но ни разу мне так и не довелось поговорить с ним наедине и обстоятельно. Обычно при встречах он держался стороной и, как человек, о котором среди моряков ходили легенды, был на людях сдержан. Но стоило при ком-то произнести его имя, у собеседника теплели глаза, и он готов был тут же вспомнить что-нибудь из совместного с Николаем Федоровичем плавания... Инюшкин работал на многих ледоколах: старых клепаных и неклепаных, переименованных, новых. Когда-то он начинал как ледокольщик на легендарном «Красине», недолго ходил и капитаном на нем.

В тот день, идя на встречу с Николаем Федоровичем, я помнил еще и о том, что в 1955 году он был в самой нашей первой антарктической экспедиции. Ходил на «Лене» дублером капитана Александра Ивановича Ветрова. И теперь, когда все беды, постигшие «Михаила Сомова», были позади и судно благополучно вернулось домой, в Ленинград, я надеялся на откровенный разговор с человеком, который не мог не иметь своего суждения о событиях, разыгравшихся в Тихоокеанском ледовом массиве у берегов Антарктиды. В кабинете ледокольной службы все напоминало о поре арктической навигации. На большом столе посреди комнаты была расстелена знакомая крупная карта ледового режима морей восточного сектора Арктики. На ней бросались в глаза разноцветные знаки балльности полей льдов; тут же рядом — стопки радиограмм, стекающиеся в эту комнату с информацией авиаразведок, полярных станций, судов, спутников, данные которых ложились на оперативную карту; отсюда, из пароходства, можно было следить за обстановкой в студеных морях и быть готовым к выдаче рекомендаций капитанам, уходящим в Арктику.

Глядя на все это, нетрудно было понять, что еще недавно, пока «Сомов» дрейфовал во льдах Тихоокеанского массива и ледокол «Владивосток» находился в спасательной экспедиции, рядом с арктической картой была в работе другая — антарктическая.

Николай Федорович поднялся из-за стола — высокий, худощавый, в старом капитанском френче, в белоснежной сорочке с форменным галстуком и, как всегда, в очках, напоминающих пенсне. Обдав меня рокотом низкого приветливого голоса, он стал усаживать, и по тому, как это делал, ни о чем не спрашивал, я догадывался, что он уже кем-то из моих друзей предупрежден о предмете моего интереса.

— Нет, нет,— сказал Инюшкин вдруг, оглядываясь вокруг себя,— нам здесь не дадут уединиться. Пойдем-ка откроем кабинет, хозяин его сейчас в Арктике.

В пустующем с самого начала лета кабинете было ощущение, будто мы с Николаем Федоровичем только что находились на открытом мостике, вошли в ходовую рубку, плотно затворили за собой дверь и после рева моря от тишины почувствовали некоторую глухоту. Только от шквалистого ветра на дворе немного звенела оконная рама.

Мы сели на стулья, выставленные у стены для посетителей. Сели рядом, лицами к пустому длинному столу.

Мне очень хотелось, чтобы разговор начал Николай Федорович. Мой вопрос мог только ограничить его рассуждения. Но он молчал. И вдруг, не знаю почему, мне захотелось вывести его из равновесия.

— Николай Федорович,— спросил я, выждав немалую паузу, совсем не о том, с чего хотел бы, чтобы разговор наш начался.— Николай Федорович, вот теперь, когда блестяще завершена спасательная экспедиция, говорят, что рейс ледокола «Владивосток» показал: мы способны плавать зимой в самом тяжелейшем в мире Тихоокеанском ледяном массиве.

— Мне кажется, этим козырять нельзя! — блеснул он глазами в мою сторону.— В Антарктиду надо своевременно входить. И так же своевременно убираться оттуда,— продолжая горячиться, Николай Федорович мысленно переносил разговор с «Владивостока» на научно-экспедиционное судно «Сомов».— На «Лене» в 1955 году мы пошли из Калининграда в декабре, причем до нас советские моряки еще не были в Антарктиде. Нам надо было выгрузиться, построить обсерваторию — станцию «Мирный»... Подождите,— сказал он,— надо тут вспомнить...

Инюшкин прикрыл глаза. Сквозь очки можно было разглядеть лишь едва видимую щелочку.

— В том году туда ходил капитан Ман на «Оби»,— подсказал я.

— Да, верно. Я и думаю, когда же они ушли из Антарктиды? — тут же отозвался он.— Мы задержались до середины марта, а «Обь» уже ушла. К тому времени ушли и экспедиции других стран... Австралийцы лучше всех знали обстановку там и предупреждали нас: «Именем бога просим, уходите, иначе будет поздно...» Помню, нами была получена радиограмма от Филиппа Лоу, руководителя антарктического департамента. А мы не могли уходить, строили жилье, склады... Отходили от материка уже шестнадцатого или семнадцатого марта.

Николай Федорович замолчал, а потом, повернувшись ко мне, спокойно заключил:

— Это поздновато. Но ушли. Может, район попался полегче или судно новое было...

— А «Михаил Сомов» задержался до антарктической зимы,— произнес я вслух готовый вывод моего собеседника.

— И от этого ничего хорошего нельзя было ждать,— вспыхнул он опять. Но, секунду помолчав, Николай Федорович спокойно добавил: — Не знаю... Но чем бы ни была вызвана задержка судна, перед капитаном Родченко встало два решения: или он должен был уносить ноги и оставить станцию Русская без снабжения, или в этой неожиданно изменившейся обстановке идти и выгружаться. Он выбрал второе...

Николай Федорович постепенно оттаял, и разговор принял характер воспоминаний, как если бы встретились два сошедших уже на берег моряка.

Думая, что могло статься с «Сомовым», мы вспомнили, точнее, Инюшкин заговорил о тяжелейшей в проливе Лонга ледовой обстановке в октябре 1983 года.

Наступали холода, навигация заканчивалась, а план грузоперевозок в порты Певек, Зеленый Мыс... находился под угрозой срыва. Не нужно объяснять, что это значит для людей, живущих и работающих на всем привозном. На восточной кромке сплоченных льдов в Чукотском море скопилось тогда несколько десятков судов с грузами. И вот прогнозируется образование прибрежной полыньи, точнее, между морским дрейфующим льдом и припаем. Времени по прогнозу достаточно, чтобы пробежать до Певека. И суда двинулись... Но ветры от юга и юго-востока неожиданно сменились на северные, и полынья закрылась, захлопнув в ледовой ловушке караван судов. Хуже всего пришлось тем судам, которые оказались ближе к припаю... В сильной подвижке льды ломались, смерзались, превращались в монолит и грозили прижать суда к неподвижному припаю. И не только грозили, но и раздавили у косы Двух Пилотов сухогруз «Нина Сагайдак».

— Там был один страшный момент,— говорил Инюшкин о подробностях, которых я не знал,— «Нину Сагайдак» навалило на танкер с бензином... Рвет металл, искры летят. Только из-за низкой температуры воздуха обошлось, танкер спасся. А сухогруз кувыркало как угодно. Лед кипел, выворачивался, страшно было смотреть за борт...

— Людей с гибнущего судна, кажется, снимал ледокол «Ленинград»,— едва слышно заметил я.

— И «Капитан Сорокин»...

Помню, несколькими месяцами позже капитан «Ленинграда» Вадим Андреевич Холоденко писал мне: «...Жаль, ты не был в Арктике прошлой осенью, увидел бы настоящую работу. Для меня в прошедшей навигации было двадцать страшных минут. Когда я понял, что «Нина Сагайдак» утонет, начал снимать своим вертолетом людей. Паскудно было на душе...»

— Ершистый, самоуверенный пацан был,— Николай Федорович давал мне понять, что знает о нашей с Холоденко дружбе.— В пятьдесят седьмом году он пришел на старый клепаный ледокол «Микоян» четвертым помощником, а я — капитаном-наставником... Когда вы последний раз ходили в Арктику? — неожиданно спросил Инюшкин.

— В восемьдесят втором. На «Капитане Мышевском».

Тогда я и увидел Садчикова Виктора Терентьевича, он был капитаном на ледоколе «Владивосток». И потом, когда узнал, что в антарктической спасательной экспедиции Виктор Терентьевич идет дублером капитана, обрадовался знакомому имени.

— Идти туда был не сезон,— опять насупил брови Николай Федорович.— О чем говорить! Темно, мороз. Правда, картина привычная: у нас в Арктике, может, даже тяжелее в смысле ледовой обстановки... Но ледоколу самое трудное, подумал я тогда, будет переход по чистой воде. Ревущие сороковые, неистовые пятидесятые... Так и оказалось. Я говорил потом с Садчиковым. «Ну как?» — спрашивал. «Да так, обычно, но дни выдались на чистой воде такие, что лучше не вспоминать...»

Не знаю почему, но меня снова, как и тогда, когда весной я узнал о положении «Михаила Сомова», по какой-то навязчивой ассоциации возвращало в Арктику 1966 года. Может, оттого, что я там был на «Капитане Готском», точно таком же судне, как и «Сомов»,— с усиленным ледовым поясом, ледокольной кормой; а возможно, я вспоминал то время потому, что тогда впервые увидел настоящее сжатие льдов и то, как неуютно чувствует себя капитан попавшего в дрейф судна.

Огромные торосистые льды, лениво кружась, устраиваются у кормы, закладывают корпус. Одно поле нагоняет другое, перемещаются подобно волнам. Судно начинает испытывать сжатие. Видно, как приподнят нос, льды упираются в борт — дальше некуда, начинают давить друг друга, тороситься... Многотонные глыбы прямо на глазах лезут на палубу. Состояние ледового поля напоминает сильно сжатую пружину. Канал во льдах, оставляемый ледоколом, тут же затягивается. Но ледокол упорно продолжает дробить лед, чтобы расшатать судно и ослабить ледяные тиски...

— Кто окалывал вас? — переждав, спросил Инюшкин.

— Ледокол «Москва».

Это я помнил хорошо.

— А вы знаете, тогда на ней старпомом был известный вам Вадим Холоденко, а вторым помощником, кто бы вы думали? Валентин Родченко.

Этого я не знал.

С Валентином Родченко я познакомился много лет спустя. Он тогда уже плавал старшим помощником капитана.

Помню, прилетев в очередной раз во Владивосток, я сразу пошел на ледокол «Ленинград», только недавно вернувшийся из зимней навигации в Охотском море. Вадим Андреевич Холоденко пригласил меня в просторную гостевую половину своей каюты, выложил на стол разной крепости голландский табак, несколько трубок на выбор, и мы, закурив, заговорили о необычайном в тот год ледовитом море... И вдруг снаружи, приближаясь, донеслись приветственные гудки какого-то судна. Вадим Андреевич подскочил к иллюминатору. Подошел и я. С левого борта «Ленинграда» к причалу кормой подходил ледокол «Владивосток».

— Да это же Филиппок пришел! — воскликнул Холоденко.

Примерно через час в дверь каюты постучали. По-мальчишески просунув голову, зашел небольшого роста моряк, быстренький, со светлым хохолком, спадающим на лоб. Вадим Андреевич встал из-за стола и после коротких, отрывистых расспросов познакомил меня со своим гостем.

То, что на «Михаиле Сомове» ходил капитаном именно тот самый дальневосточный ледокольщик, убедила меня только новая встреча с Валентином Родченко уже после возвращения судна в Ленинград из антарктической экспедиции.

«Михаил Сомов» стоял на ремонте в Кронштадте. Связавшись по телефону, я узнал, что Родченко уехал в Ленинград, на базу экспедиционного флота.

— Капитан предупреждал о вашем приезде,— сообщил вахтенный штурман.— Он будет звонить на судно и просил вас назвать время и место встречи.

— В семнадцать ноль-ноль у Медного всадника,— предложил я место встречи, которое для меня столь же привычно в Ленинграде, как площадь Пушкина — в Москве...

Он стоял, никем не примечаемый, в плаще, с портфельчиком в руке. Непокрытая голова — те же самые кудрящиеся светлые волосы, чем-то он был похож на продрогшего студента... Его внешность никак не вязалась с обликом человека, вышедшего победителем после многомесячного ледового побоища.

Мы узнали друг друга. Но мне все-таки пришлось назвать место первого нашего знакомства. Упоминание о Владивостоке, о Вадиме Холоденко как-то сразу сблизило нас... Вокруг стояла та же осень, и ноги сами повели нас в сторону набережной Красного Флота. Разговорившись, мы даже не заметили, как оставили позади мост Лейтенанта Шмидта и снова вышли на набережную, но уже Университетскую.

Стоило нам коснуться темы дрейфа «Михаила Сомова», как лицо Валентина напряглось, в словах появилась горячность. Он заговорил торопливо, глядя куда-то перед собой на асфальт, сбивчиво, съедая окончания фраз и сводя мысль до такой сжатости, что все время хотелось его остановить, вернуть к только что сказанному. Слова опережали мысль, и картина оставалась неясной... Вдруг до меня дошло: если вернуться к тем дням по минутам, часам и дням, то его рассказ должен был бы занять столько же месяцев, сколько занял дрейф экспедиционного судна.

Он шел рядом и заново переживал подробности дрейфа, все, что выпало на его долю. Временами казалось, расстояния сократились и нас от берегов Антарктиды отделяют лишь гудки тихо идущих по Неве судов. Низкий гортанный голос говорящего принадлежал человеку, который все еще находился там, во льдах Тихоокеанского массива. И никто не может помочь ему, капитану, попавшему в зимнее время года на такую точку планеты, о которой ни в какой лоции, ни в каком букваре ничего не сказано. Он крутит карту, призывает все свои знания, домысливает, пытается понять, что же может ждать его через час, завтра. Судно дрейфует... Есть мнение, что наступит та самая дивергенция, то есть расхождение ледовых полей, и все само собой образуется: судно вынесет на чистую воду. И он, капитан, знает, что месяц апрель проходит, наступает май, зима-то сгущается, льды толстеют, ветры бесчинствуют, морозы крепчают, и полыхают сияния. Какой катаклизм, закономерный для этих мест, ждет его судно? Он этого не знает...

Напряжение, с которым приходилось слушать Валентина Родченко, возникло еще и оттого, что нужно было постоянно держать в памяти услышанное, помнить обстановку в южнополярных морях и реагировать на ее изменение. Помнить, где какие льды, представлять расположение моря Росса и по отношению к нему — моря Амундсена; знать, откуда и как поступают многолетние тяжелые льды, айсберги, которых вокруг такое множество, что нужен глаз да глаз... И, шагая по гранитным набережным Невы, буквально осязать огромные пространства океанских вод вокруг Антарктиды. Не упускать ничего из рассказа капитана «Михаила Сомова», чтобы понять, почему это, находясь всего в двадцати пяти милях от станции Русская, у припая, в почти чистой воде, вдруг бежать и лезть в мощнейшие льды Тихоокеанского массива. Или — как это можно было, уходя от берега подальше, на ходу выгружаться, лететь вертолету от судна к станции и обратно. Вертолет надо было спускать на лед, только тогда загружать его и совершать полеты...

Припай, на который могли выгружаться, раскололся сразу. Мимо проносятся айсберги; полынья уже замерзает, и циклон, перемолов молодой лед, образовал из него кашу. В этой «манке» еще хуже. А судно продолжает выгружаться...

Конечно же, все это надо было держать в голове, дать Родченко высказаться. Так постепенно могла проясниться непростая ситуация и самочувствие человека, отвечающего за людей, за судно, снабжение станции и за выбор и поиск стоянки посреди ледового безмолвия.

Циклоны следовали один за другим. Северный и северо-восточный ветры достигали ураганной силы. Они несли к научно-экспедиционному судну поля льдов, грозя раздавить его. Ведь многие суда в Арктике именно так и кончали. Их прижимало бортом к береговому припаю, а с другой стороны налегали на судно льды, гонимые северными ветрами. Начиналось сильнейшее сжатие. И ледоколы оказывались бессильными что-либо сделать... Ветры с севера гонят огромные массы льдов, а сзади берег, белым полям некуда больше идти: они начинают тороситься, жать корпус судна, лезть на палубу. Хотя ледокол в силу особенности своей конструкции раздавлен быть не может и у него много «лошадей», он не всегда в состоянии противостоять стихии Ледовитого океана...

Так ломало о берег в Арктике и многие научно-дрейфующие станции, и не только станции, расположенные на морском льду... В 1970 году, в полярную ночь несло к островам Де-Лонга комсомольско-молодежную дрейфующую станцию «СП-19», организованную на плоском столообразном айсберге, имевшем толщину 30—40 метров, и разломало на мелкие куски. Кстати, эту станцию называли потом «чилингаровской», поскольку начальником «СП» был Артур Чилингаров...

В Антарктиде, там другая картина: центральный материк, а вокруг океаны — Тихий, Атлантический, Индийский. Льды сползают с берегов, зимой нарастают морские. Они дрейфуют наоборот: от берега в океаны, к экватору, и тают... Но айсберги здесь, в Антарктиде, имеют значительно большую толщину, и сжатием льда не сталкивает их с мели. Они сами становятся опасной, неподвижной стеной, для дрейфующего судна — гибельной, как в Арктике — берег. Припай.

Вот почему, узнав о положении «Михаила Сомова», руководство Госкомгидромета и Арктического и Антарктического института сразу дали указание, чтобы судно уходило от места скопления айсбергов на север, в Тихоокеанский ледовый массив.

У этого решения была еще одна важная сторона.

«Михаил Сомов», уйдя подальше от берега, мог потом попасть в разреженные льды, и его могло вынести на чистую воду, как это было в 1973 году с дизель-электроходом «Обь».

Итак, «Михаил Сомов», уходя от скопления айсбергов, продолжал разгружаться. Сначала самое необходимое: продукты и топливо; забрать старую смену станции, забросить новую. Ночами, когда вертолет не мог летать, пробивались на север, а в светлое время дня выгружались.

Вертолетная разведка недалеко на востоке обнаружила разводье, оно манило, но, идя к нему навстречу, судно оказывалось все дальше и дальше от него. Сказывалось сильное течение с востока на запад, и ближайшая к судну сторона полыньи нарастала льдом быстрее, чем «Сомов» двигался к ней. И наконец, поняв, что разводья не достичь, пошли на север. А точнее, куда льды позволят.

Это заняло у сомовцев весь март и начало апреля.

Но чем дальше судно уходило на север, тем лед становился мощнее: «Михаил Сомов» входил в массив. Пока временами появлялись небольшие трещины. Эти моменты не упускались. На сто метров появлялась возможность, сто и проходили...

В начале апреля вертолеты еще летали на «Павел Корчагин», стоящий на кромке льда. Тем более что там машины могли заправляться. Но когда капитан Родченко почувствовал, что «Корчагин» на пределе досягаемости, что он не сможет даже людей переправить, начали срочную эвакуацию. В первую очередь экспедицию, перезимовавшую на станции Русская, потом женщин и часть команды. И сделали это вовремя, потому как на следующий день — 18 апреля — «Корчагин» уже не мог подойти ближе. Лед нарастал, и он рисковал тоже оказаться в плену.

Дрейф Тихоокеанского массива был настолько ощутим, что «Сомова» вместе с тяжелейшими льдами понесло обратно на юго-запад.

К концу апреля судно сумело проскочить к самой середине массива. Но тут начались сумасшедшие морозы. Мгновенно все затянулось. Сплошной десятибалльный лед.

Вертолет еще летал. Час-два светлого времени использовали для поиска места, где можно было бы более или менее спокойно стоять. Сжатие четырех-пятиметровой толщины льдов было не для корпуса «Михаила Сомова».

Обычно самая удобная стоянка в таких случаях — три поля, которые сошлись бы и образовали внутри треугольник чистой воды. Но и тогда, когда нашли такое место, оно оказалось недолговечным: началась сморозь, пошел молодой лед. Нужно отрабатывать машинами, чтобы под кормой была разрядка, не смерзся винт. Иначе потом, если рядом или недалеко откроется более удобная стоянка, судно не сможет сдвинуться с места... От сильного сжатия в стыках полей идет торошение, стоит грохот. Через две-три недели здесь места для стоянки не останется. Надо будет и отсюда бежать. Но куда?.. Ждать момента, удачи, чтобы прорваться и найти такой же треугольник воды между тремя полями...

Второй раз мы увиделись с Валентином Родченко в Москве, уже в этом году. 18 февраля Валентину Филипповичу Родченко — капитану научно-экспедиционного судна «Михаил Сомов» и Артуру Николаевичу Чилингарову — начальнику спасательной экспедиции на ледоколе «Владивосток» в Кремле вручали ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». Третий Герой Советского Союза, Лялин Борис Васильевич, командир звена вертолетов Ми-8, находился в очередной экспедиции.

И вот на следующий день Валентин Родченко пришел к нам в редакцию журнала «Вокруг света».

Родченко был в хорошей форме, оттаявший. Февральское солнце било в окна, на столе стоял целый самовар на двоих, и за чаепитием он говорил легко и с удовольствием. Увидев за моим столом на стене карту рельефа дна Мирового океана, он подошел к ней. Разглядел «свое» побережье Антарктиды и сказал:

— Видишь перепад глубин в море Росса? — Он привлекал мое внимание к огромному океаническому заливу, далеко врезающемуся в ледовый щит Антарктиды; синева глубин на карте резко граничила с бледностью мелководья.— Здесь нас придавило в первый раз. Сам лед был не страшен, молодой. Но от сжатия образовалась каша, а в ней мы не могли двигаться: винт уже не крутится, руль не поворачивается. Под судном не просто ледяная подушка — валы наворочены. Стоит айсберг на мели — длиной в две с половиной, три мили, и нас несет к нему. Представляешь, и это продолжалось в течение трех-четырех дней. Но, наконец, лед между судном и айсбергом так спрессовало, что нас перестало прижимать к этой махине. Это было бы безопасно, если бы другой айсберг не начал наступать на нас. Он не останавливается, до «Сомова» остается миля, полмили, три кабельтова; судно уже начало ложиться на борт, и два айсберга вот-вот могут сомкнуться... И тут произошло чудо: когда нас от него отделяло каких-нибудь двести метров, айсберг развернуло — видимо, попал в сильное течение,— и он прошел мимо борта «Сомова», проскочил, оставив за собой шлейф чистой воды. Мы сразу же воспользовались этим моментом и выскочили отсюда. Из зоны скопления айсбергов ушли на пятнадцать-двадцать миль...

Так вот, все айсберги, сносимые течением и ветрами, здесь грядой стояли на мели, как Великая Китайская стена... Мы и не думали, что нас поведет в море Росса... И в Москве и в Ленинграде надеялись, что примерно к концу мая нас понесет на север. Вот почему сразу не стали беспокоиться о нас. Прогноз выноса не оправдался, и нас вместо севера понесло на юго-запад. Когда «Сомов» прошел район предполагаемой дивергенции, возникла двоякая ситуация: нас могло понести вдоль этой стены, что было бы очень плохо, судно могло припечатать к айсбергу, ведь весь массив льдов нажимал на эту стоящую на мели гряду. Хорошо, если бы выкинуло нас между двумя айсбергами далеко в море Росса.

Но нас понесло в море Росса с южной стороны, и здесь стало ясно, что оказываемся между берегом и айсбергом — последним из гряды. Мало того, что в этом месте сильнейший дрейф льдов, но еще гуляют и небольшие айсберги, которые не садятся на мель. А попасть между дрейфующим и стоячим льдом, это, сам знаешь, не менее страшно... Мясорубка. И вот тогда-то стало ясно всем: нас надо спасать.

— А что, если проскочили бы в глубь моря Росса, где лед молодой...

Валентин не дал договорить.

— Нас ждал длиннющий дрейф.

Здесь у берегов крепчайшие морозы, могли бы мы намертво вмерзнуть в лед.

— А ледокол осилил бы эту зону смерзшегося льда?

— Мог... Но мы и сами смогли бы дотянуть до октября — ноября, а там двинулись бы своим ходом. Конечно, если бы у нас было топливо.

— И что тогда?

— В этом случае «Михаил Сомов» задержался бы и не смог участвовать в новой антарктической экспедиции, в которой он сейчас находится...

О том, что готовится спасательная экспедиция на ледоколе, впервые я узнал в Ленинграде, в Арктическом и Антарктическом научно-исследовательском институте.

С этим институтом меня связывает многое: полеты с высокоширотной «прыгающей» экспедицией, научные дрейфующие станции... Здесь работает мой давний друг Владимир Грищенко — ученый, полярник и мой наставник по всем арктическим делам. Мы познакомились шестнадцать лет тому назад, после первых его погружений подо льды Ледовитого океана. Позже бывал я у него и на «СП-22», жил в домике его группы подводников на самой окраине станции. Обычно по какому бы делу я ни приезжал в Ленинград, прямо с вокзала шел на Фонтанку, в институт, в бывший Шереметевский дворец; проходил во внутренний дворик с садиком и поднимался к Володе, в лабораторию инструментальной ледовой разведки... И каждый раз я заставал одну и ту же картину: тихо, люди сидят спиной к входу, Володя — справа у стены, слева — Евсеев, светлый полноватый человек — его стол стоял ближе всех к телефонному аппарату, и, когда бы я ни звонил из Москвы, трубку брал он. У окна, в самом конце комнаты, обычно стоя, склонившись к бумагам и чертежам, работал шеф Володи, Андрей Васильевич Бушуев, сдержанный, немногословный человек, присутствие которого всегда заставляло меня подтянуться и усмирить свой голос. Он первый и привечал меня. Его большие светлые глаза, всегда одинаково по-доброму рассмотрев меня, обращались к Грищенко, как бы говоря: «Встречай товарища!» Так было и на этот раз.

...Посреди комнаты стоял большой, хорошо знакомый мне стол. На нем — карта Антарктиды с фотомонтажом спутниковых картинок. И я вижу, что из сложенных снимков получилась общая картина ледовой обстановки у берегов шестого континента. На более темном фоне космической фотокарты белым светлым языком вытягивался Тихоокеанский ледяной массив.

Вошел человек и положил на стол радиограммы и, ни на кого не глядя, вышел.

Владимир Евсеев встал со своего места и сразу же стал рассматривать их.

Позже я узнал от Грищенко, что в них были последние данные о местонахождении «Сомова».

Евсеев взял циркуль и нанес координаты дрейфующего судна на фотокарту. Нарисовал около него красный флажок — так обозначается место судов на ледовых картах. Флажок пришелся в центр этого ледяного массива.

— Пожалуй, «Сомову» самому не выбраться,— шепнул мне Грищенко.

— Как долго вы таким образом наблюдаете за судном? — поинтересовался я.

— С самого начала дрейфа,— ответил Володя тихо.— Если в чем не разобрался, спроси,— он кивнул в сторону своего шефа.

Но Андрей Васильевич, видимо уловив мою нерешительность, отозвался сам:

— Видите ли,— ни о чем не спрашивая, подошел он к большому столу,— в районе, в котором находится «Сомов», полярная ночь. Никакие средства традиционной ледовой разведки невозможны. Единственным средством получения данных о состоянии льдов является искусственный спутник — наш космический ледовый разведчик. Только он мог дать нам информацию по всему этому району. Она дополнялась и уточнялась вертолетной разведкой уже вблизи судна. По нашей заявке включается бортовая радиолокационная станция спутника. При каждом пролете над районом дрейфа «Михаила Сомова» снятые изображения льдов записываются в электронную память. А потом, при полете над Москвой и Ленинградом, спутник содержимое своей памяти — снимок льдов — «сбрасывает» на Землю. Так мы получаем снимки в Ленинграде... Видите,— он показал на ледовую фотокарту,— из этих снимков составляется фотомонтаж, а их анализ нам показывает, что этот ледяной массив тяжелейших льдов смещается вместе с «Сомовым»... И никаких нет разрывов, по которым судно могло бы выйти в район тонких льдов или чистой воды.

Сказав это, Бушуев сначала посмотрел на часы, потом на Евсеева:

— Надо идти докладывать ледовую обстановку.

Они ушли к директору института, а Грищенко сообщил мне, что сегодня решается вопрос о выработке рекомендаций по выбору пути следования ледокола к месту дрейфа «Михаила Сомова»...

Это было в начале июня.

Ледокол «Владивосток», еще недавно сотрясавшийся во льдах Антарктиды металлической дрожью, казался у причальной стены остывшим котлом. Он стоял у подножия пожелтевшей сопки в одной из тихих бухт залива Петра Великого — состарившийся, громадный, с облезлой краской корпуса.

Пока вахтенный матрос в дежурке под вертолетной площадкой звонил по телефону капитану, я разглядел — всюду на палубе зияющие обгорелой чернотой свежие швы сварки, всевозможные шланги, еще не покрытые суриком куски металла...

— Сейчас вас проводят,— вернувшись, сообщил вахтенный матрос.

— Дорогу к капитану я знаю,— сказал я и вдруг почувствовал, что встретился со старым знакомым...

Три года тому назад в Арктике, на траверзе косы Двух Пилотов мы на «Капитане Мышевском» ожидали ледокольную проводку. Наконец на тринадцатые сутки, ночью в белом поле появилось мощное зарево света. К нам шел ледокол «Владивосток».

Более трех суток мы пробивались к Певеку, и когда бы я ни поднимался на мостик, всегда слышал в эфире спокойный голос капитана «Владивостока» Виктора Терентьевича Садчикова. Только раз у мыса Шмидта мне довелось увидеть его: плотного, твердо стоящего на палубе немолодого человека из породы неседеющих...

И вот снова я на этом самом ледоколе. Еще вчера, во время встречи с Виктором Терентьевичем в пароходстве, поинтересовался у него: это ничего, что, проплавав более четверти века капитаном на ледоколах, вдруг он пошел в антарктический спасательный рейс дублером капитана?

Он так ответил:

— Когда мне предложили пойти в Антарктиду, возникал этот вопрос. «А твои интересы не ущемятся?» — спросили у меня. «Нет,— сказал я,— работы для меня в рейсе хватит». Я знал, что Геннадий Иванович грамотный капитан. Немного он рисковый, как и все молодые... Но я сам пережил такой период. Мы, старики, более рассудительны... Так что, думаю, там, во льдах Антарктиды, мы хорошо дополняли друг друга.

В каюте Антохина обстановка чем-то напоминала домашнюю: скрученные в рулоны ковры, дорожки, сдвинутые со своих мест ящики с растениями... В слабом освещении каюты бросалась в глаза залитая зеленым светом шкала приемника, откуда звучала тихая скрипичная музыка.

— Не помешает? — поинтересовался хозяин каюты. — ...Тогда сварю-ка сейчас кофе.

Геннадий Иванович был человек крупный. Резкий и быстрый в движениях, он вмиг оказался у темного проема двери, тронул выключатель, и в маленькой капитанской кухне вспыхнул яркий свет. Только теперь, войдя за Антохиным в уютное кафельное помещение, я мог хорошо разглядеть тридцатишестилетнего капитана: кучерявая голова сильно серебрилась сединой, светлые глаза, открытое, с правильными чертами лицо.

Не знаю почему, то ли на меня подействовал запах свежемолотого кофе, то ли оттого, что я хотел нарушить молчание, вдруг неожиданно признался:

— Геннадий Иванович, вы знаете... самым устойчивым местом в жизни для меня была палуба судна.

Капитан, казалось, не среагировал, но, когда каждый из нас взял свою чашку с кофе, вернулся и сел за длинный стол в приемной половине каюты, хозяин заговорил:

— Может быть... Но только не на ледоколе и не в экваториальных водах, особенно, как говорят, в ревущих сороковых и неистовых пятидесятых.— Помолчав, добавил: — Вот мы и положили начало разговору.

Он встал, ушел в спальную половину и вернулся с рабочим календарем. Нашел нужную страницу.

— Вот,— сказал он, глядя на короткие записи,— вот, седьмого, восьмого июля... Переход от Новой Зеландии до островов Окленд. Циклоны шли один за другим. Ветер юго-восточный... Хорошенько закупорились, проверили все люки, двери, иллюминаторы на герметичность. Удар волны — и крен доходит до 42 градусов. И начало постепенно вымывать с палубы бочки, керосин, который мы взяли для вертолетов. Ледокол загружен основательно. Уткнется в волну, она окатывает с носа, идет по палубам, и наши крепления — что там деревяшки, скобы не выдержали. Зароется ледокол, как утюг, а бочки плавают выше, уже над ним! Вы, наверное, знаете, на ледоколе нет фальшборта, только в носовой части, а в остальном релинговые стойки... Так их ломало, как спички... Артур Чилингаров ходил за мной и все уговаривал: надо докрепить бочки на палубе. Но в этой неуправляемой стихии ситуацию оценил Садчиков, человек он опытный, успокоил Чилингарова. Качка сильная, волна гуляет, ночь... Очень переживал Артур Николаевич. Видит, как выкидывает бочки связками, и все-таки не удержался: спустился на главную палубу вниз, его окатило волной и, только выскочил обратно, как смыло трап, слизало волной, будто этой металлической конструкции, приваренной к двум палубам, и не существовало... Прибежал на мостик Артур Николаевич, весь мокрый с ног до головы. «Трап,— говорит,— почти из-под ног унесло за борт...»

Помню, в это время зашел к Антохину первый помощник капитана Анатолий Кириллович Гончарук, такой же молодой и светленький, постоял, с улыбкой послушал и заметил своему капитану:

— И все-таки Артур Николаевич уговорил тебя загрузить бочками и капитанский мостик.

— Да, это мы укрылись у одного из островов и объявили общесудовой аврал: подняли бочки на шлюпочную палубу, загрузили носовой трюм...— объяснял Антохин.

Мне показалось, что, когда капитан говорил о Чилингарове, в голосе у него появлялись дружеские нотки. Может, потому я напомнил сейчас морякам об осени 1973 года. Тогда именно с ледокола «Владивосток» Артур Николаевич высаживал на семикилометровый айсберг «СП-22». Потом он первое время был и начальником станции. Помню, когда два года спустя я летал на эту льдину, увидев на домике кают-компании с краю фанерный щит с надписью: «Площадь Владивостока», не сразу сообразил, что пространство льда перед кают-компанией названо в честь ледокола «Владивосток»...

В тот вечер на ледоколе «Владивосток» разговор наш затянулся до поздней ночи. Антохин говорил о том, как подошли к «Павлу Корчагину», сторожившему у кромки антарктических льдов, забрали у него сто девяносто пять бочек вертолетного топлива — возместили утерянные. Отпустили судно, и оно ушло во фрахт куда-то в Монтевидео... Вспоминал он очень долгую ночь 22 июля и как на спутниковом снимке обнаружили айсберг длиной в сто двадцать километров. Встретили его уже на обратном пути на чистой воде... Подробно капитан останавливался на тяжелых льдах южных широт, на ветрах, которые были настолько сильными, что человек, вышедший на открытую палубу, рисковал остаться там, потому как одному не справиться, не открыть дверь; говорил он о метелях и морозах, об обманных заносах и еще о многом таком, с чем люди в Южном океане в это время года столкнулись впервые... Но оба ледокольных капитана: и Садчиков и Антохин — старый и молодой, больше всего говорили о девятнадцатичасовой «стоянке», когда они впервые поняли, что могут стать вторым «Сомовым».

До экспедиционного судна оставалось всего 90 миль. Спутниковый снимок показал, что на пути к «Сомову» образовались в тяжелых многолетних льдах разрывы — их Садчиков назвал меридиональными трещинами. Он говорил, что здесь дули постоянные юго-западные ветры. Они разорвали поля Тихоокеанского массива. Вертолетная разведка подтвердила эту удачу, но выяснилось, что эти каналы на стыках соединены мощнейшими перемычками, которые надо будет ледоколу рубить. И вот, пройдя несколько таких преград — здесь ледокол не раз заклинивало,— «Владивосток» застрял, и надолго. Девятнадцать часов машины непрерывно работали вперед-назад, чтобы расшатать, раскачать судно. Принялись за дифферентовку: перекачивали воду с носа на корму и обратно, попробовали кренованием сдвинуться с места: погнали воду с борта на борт. Никакого эффекта! Корпус ледокола сильно прихвачен. Решили завести с кормы ледовый якорь — крюк. Забурили лунку в ста метрах, вдели в нее якорь, залили водой, чтобы он смерзся, и наутро можно было занести перпендикулярно корме буксир и попытаться дернуть его лебедкой. Пошевелить корму... Винтами продолжали подмывать лед. Работали машины и враздрай: у ледокола три винта, так вот два винта вперед работают, один — назад. То корму потянет направо, то нос налево. И так все девятнадцать часов. Утешало людей то, что «Сомов» уже был в досягаемости вертолета. В этот день, 22 июля, вертолет сделал два рейса на экспедиционное судно. Летали туда начальник спасательной экспедиции Артур Николаевич Чилингаров, директор Арктического и Антарктического института Борис Андреевич Крутских. Доставили сомовцам овощи, фрукты, почту, экспедиционное оборудование.

Но на ледоколе все это время пытались сняться с места. Не хватало, как сказал Антохин, мощностей.

«Каково же было «Михаилу Сомову»?» — думал я, пытаясь в тот вечер разобраться в положении ледокола, у которого «лошадей» почти в четыре раза больше, чем у попавшего в дрейф судна, уже не говоря о мощном корпусе «Владивостока».

«Я весь промок, пока прошел эти несчастные 150 метров,— вспомнил я слова Валентина Родченко.— Идти пришлось вплотную к айсбергу, в двадцати метрах от него. Я предполагал, что могло быть у него под водой, но другого выхода у меня не было...» Да, надо еще учесть, что «Сомов», выгрузившись, был почти пустой, в балласте. Человек, посмотрев со стороны, увидел бы, что у судна ватерлиния, крашеная часть корпуса выскочила, то есть оказалась высоко надо льдом. Значит, ледокольные качества, которые судно имело... их не стало. Когда судно погружено, ледовый пояс приходится как раз ко льду. Не было у него и массы тяжести, которым он давил бы лед. И когда капитан Родченко судорожно хватался за ручку телеграфа, пытаясь пустым корпусом расколоть лед...— представить, как судно вело себя, трудно.

— Наш гидролог Анатолий Михайлович Москалев вдруг подсказал нам прием, которым пользовался в Арктике Вадим Андреевич Холоденко, Москалев работал на его ледоколе. Я такого еще не знал,— говорил мне Антохин.— Конечно, мы клинились и в Арктике, но узнал об этом приеме впервые...

Помню, когда я услышал имя уважаемого мною человека, у меня в нетерпении вырвалось:

— А что за прием, в чем он состоит?

— Минуту — полный вперед, минуту — полный назад. Вот так раз десять — раскачка всеми тремя винтами,— просто объяснил Антохин.— Это было уже утром. Только было собрались занести буксир на вмерзший в лед якорь, как ледокол расклинился.

— А что было дальше? — спросил я.

— Дело в том, что обстановка каждый раз менялась. Спутниковые снимки мы принимали в день два раза, и каждый раз ситуация другая — она менялась. Сначала эти трещины в массиве были по направлению с запада на восток, больше на юго-восток, а потом ближе к 26 июля они выпрямились почти в сторону

И вновь, уже здесь, в Москве, читаю письмо Володи Грищенко, написанное мне уже после блестящего завершения спасательной экспедиции: «...Ледокол шел не сослепу, как некоторые теперь говорят: «Ах, им повезло...» Нет. Тут сработала наша ледовая наука. Удачному проходу ледокола предшествовал сбор материалов, анализ и строгий расчет. Антохин прекрасный капитан, но он работает там, в Арктике, на плече от восточной кромки льдов до Певека, ну это сотня-другая миль, а здесь океан, надо было менять мышление. И вот тогда, когда они пошли, пару раз застряли во льдах, поняли, что надо воспользоваться помощью науки. Собиралась группа научно-оперативного обеспечения: Артур Чилингаров, Борис Андреевич Крутских, капитан Антохин. Шел доклад ледовой обстановки. Говорят: здесь легче, там можно обойти... У капитана вопрос: какой канал? Какая перемычка? Поднимается вертолет с гидрологами... В общем использовался весь богатейший опыт арктического плавания. Очень хорошо сработали ребята из нашего отдела: Андрей Проворкин и Георгий Баженов — специалисты по дешифровке и приему спутниковой информации...»

Встреча ледокола «Владивосток» с «Михаилом Сомовым» в рассказе Антохина выглядела неожиданно простой и спокойной.

— Вышли на хорошую дорогу, прошли тридцать миль по трещине прямо к «Сомову». За двадцать миль они увидели зарево нашего ксенонового прожектора. Связались по радиотелефону: «Наблюдаете?» — спросили. «Наблюдаем»,— ответили. К нашему приходу здесь, в районе дрейфа «Сомова», появились разрывы. Он стоял в «чашечке», вокруг него барьер непроходимых льдов, а в полумиле от него — чистая вода. Подошли с одной стороны, с другой. И начали окалывать...

Два часа работы ледокола — развернулись и сразу повели «Михаила Сомова» за собой... Вот и все,— поставил точку Геннадий Иванович.

Я испытывал такое чувство, будто меня обманули.

— Как! Проделали из Владивостока более десяти тысяч миль, чтобы за какие-то два часа околоть и вывести его?

— Выходит, так,— твердо ответил Антохин.

— И даже не остановились?

— Не остановились...

Надир Сафиев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6196