Ледник «Вокруг света»

01 июня 1986 года, 00:00

Один из ледников Тянь-Шаня назван в честь журнала «Вокруг света». Читатели в своих письмах нередко спрашивают, какова история возникновения этого названия. Мы попросили рассказать об этом писателя Евгения Федоровского, работавшего в 50—60-х годах разъездным корреспондентом журнала.

Все началось с телеграммы, которая летом 1964 года пришла в редакцию...

Впрочем, сначала несколько слов о самом леднике. Ледник «Вокруг света» находится в бассейне реки Урмарал — притока Таласа. Высшая его точка лежит на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря. Подобно другим ледникам, он питает водой долины Киргизии.

Название леднику дал известный исследователь Тянь-Шаня Николай Васильевич Максимов. Возглавляя снегомерно-гидрографическую партию республиканского управления по гидрометеорологии и контролю природной среды, он более тридцати лет отдал горам, лавинам, снегам Киргизии. Маршруты его вытянулись бы на тысячи километров. В них входили такие величины, как пики Ленина, Хан-Тенгри, Победы, ледники Федченко, Иныльчек, Голубина. Он организовывал снеголавинную службу в республике, не обходилось без него строительство дорог, рудников, электростанций. Именно ему первому, как артиллеристу-фронтовику, пришла мысль «расстреливать» потенциальные лавины из минометов и орудий.

Дружба этого человека с журналом «Вокруг света» началась с Иныльчека. Точнее, с той самой телеграммы из Киргизии, о которой я упомянул. В ней сообщалось о намечавшейся экспедиции на ледник Иныльчек. Мы уткнулись в справочники и атласы. Иныльчек лежал в центре высокогорного массива и считался вторым по величине после ледника Федченко на Памире. Но если на Федченко побывало много ученых и в географической литературе он был достаточно известен, то Иныльчек представлял собой «белое пятно».

Много экспедиций пыталось проникнуть туда, но они отступали перед метелями, стужей, коварными трещинами. Немецкий географ и альпинист Готфрид Мерцбахер признался, что самым ужасным из походов по Альпам, Кавказу и Тянь-Шаню был для него поход на Иныльчек: «Высокие горы Тянь-Шаня — неподходящее место для удовлетворения любви к альпинистскому спорту».

Покорители семитысячников Хан-Тенгри и Победы добирались до вершин менее опасным путем, по боковой морене. Сам же ледник оставался столь же загадочным для науки, как и марсианские каналы.

И вот в гидрометеослужбе Киргизии нашелся расторопный человек, сумевший организовать экспедицию. На другой день после телеграммы я уже был во Фрунзе. Из аэрофлотовской гостиницы позвонил в управление, мне ответили, чтобы я ждал товарищей.

Они не замедлили явиться, будто стояли за дверью. Оба плотненькие, как боровички, в беретах, сапогах и штормовках. Торопкого в движениях, с выпуклым лбом и лысиной, рыжеватой бородкой и маленькими цепкими глазками звали Николай Васильевич Максимов, он возглавлял экспедицию. Замом по хозяйственной части был Юра Баранов, с глазами агнца, носом картофелиной и бородой разбойника. Они были как раз теми, кто собирался «рассеять мрак» на Иныльчеке. С первых же минут показалось, что мы давно знаем друг друга и непонятно, как обходились без встреч.

Николаю Васильевичу шел 44-й год. Остальные, за исключением меня, не вышли из комсомольского возраста. Максимов сказал, что завтра на вертолете мы добираемся до Пржевальска, куда уже заброшено экспедиционное имущество, оттуда постараемся подобраться к Хан-Тенгри и пику Победы. Мне уготовили «круглое катать и плоское кидать». Но, присмотревшись, Макс (так звали Максимова за глаза) поручил съемку фильма о нашей работе.

Опыт я уже имел, гоняя волков с вертолета на Кольском полуострове. Но тут пришлось столкнуться с совершенно иными условиями — ослепительным горным солнцем. Пленка оказалась очень чувствительной. Самый плотный оранжевый светофильтр и почти закрытая диафрагма все равно пропускали много света. Ужасную передержку я надеялся скорректировать при проявке, но негатив получился плотным и черным, как лицо сенегальца. На фоне ослепляющих снегов по экрану скакали ореольные тени, угадываемые разве что по знакомым ужимкам...

План работ тоже рухнул с самого начала. Из-за высокогорья вертолет не мог высадить нас в центре ледника, как намечал Макс. Мы приземлились в самом конце ледяной реки, у «языка» Иныльчека. Сюда же подогнал своих лошадей старый проводник Филипп Матвеевич Лизин.


Разбили лагерь в долине, заросшей мятликом и кустиками верблюжатника. За пенной шумливой рекой взбирались на склон седые тянь-шаньские ели, дальше высился снеговой пик Нансена, до которого когда-то добирался Мерцбахер.

Грохотом вертолетного мотора мы вспугнули тишину. Филипп Матвеевич разжег костер, стал варить в казане суп. Тишина вернулась, опустилась на огонь, на камни и черные скалы.

Я отошел в сторону, лег на камни. Стало знобить. С тревогой стал прислушиваться к сердцу. Оно билось неровными толчками, с трудом проталкивая загустевшую от высоты кровь. А ведь здесь высота всего три километра, что же будет на леднике, где высота пять, на вершинах, где семь?..

— Женя, готовь кружку! — крикнул Макс.
Я побрел к рюкзаку за кружкой, пил бульон, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.

Николай Васильевич понял мое состояние, сказал тихо:
— Это пройдет, старина. Акклиматизация.

Ночью слышались непривычные шумы живущих гор. Глухо, как подземка, грохотала река. Слабо посвистывали былинки мятлика. С вершин долетал унылый вой вьюги. Изредка погромыхивали протяжные раскаты обвалов.

Эти шумы и кислородный голод стали потом нашими постоянными спутниками. Караван из вьючных «киргизок» и людей поднялся на «язык» ледника, двинулся вперед и вверх. Попалась воронка. Точнее, кратер с антрацитно блестящим льдом. В отверстие мог бы провалиться грузовик.
— Макс, какая здесь толщина?
— Мощность? — переспросил Николай Васильевич.— Семьсот...
Из такой ковриги льда — шестьдесят километров в длину и семьсот метров в глубину — состоял Иныльчек.

Путь преграждали трещины. Чтобы прошли лошади, мы забивали трещины камнями, ставили пирамидки для ориентировки и опять бухали по льду стальными триконями ботинок. Шли второй, третий день, тупо думая лишь о дороге — чтобы ровней была она, о времени — чтобы скорей бежало оно, о минутах привалов — чтобы медленней тянулись они. Только опустимся на камни, распрямим онемевшие плечи, пошевелим отекшими пальцами, а Макс уже торопит:
— Ребята, пора. Подъем!

Мы готовы взбунтоваться. «Старик» суетлив, непоседлив, криклив. Однако заряжен на большее, чем мы. Молча взваливаем на плечи рюкзаки и бредем, потупившись, дыша друг другу в затылок, мечтая о том, чтобы быстрей проходил день. Макс убегал вперед, отыскивая более короткий путь. Будто он не устал и легче у него рюкзак.

Морена кончилась. Остался лед с воронками, трещинами, ручьями. Лошади дальше идти не могли. Из вьюков выбрали то, что несли они,— полешки дров, спальные мешки на собачьем меху, палатки, страховочные концы. Филипп Матвеевич распрощался и поехал обратно. Мы двинулись дальше, по пути делая разные замеры.

...Ноги потеряли чувствительность. Потрескались губы. Сквозь бинты на избитых руках сочится кровь. Шелушащийся нос мажем зубной пастой, губы красим женской помадой, но все равно это не спасает ни от обжигающего горного солнца днем, ни от лютого холода ночью.

Особенно тяжко приходилось тому, кто дежурил по лагерю. Сегодня, к счастью, не моя очередь. Я мучаюсь от бессонницы, слушаю торопливый стук часов, чиркаю спичкой — стрелки словно примерзли к циферблату, как примерз, но уже буквально, мой спальник ко льду...
Кто-то стучит по камням, ходит. Треск дерева — строгает лучины для растопки. Стало быть, наступил рассвет и поднялся дежурный Володя Зябкий. У него серые плутоватые глаза, курчавая русая бородка а-ля Макс. Это удивительно упорный парень, но все делает как бы шутя. С такими веселыми людьми всегда легко.

Володя напевает под нос, затевая какое-то варево, и кажется, что жить дальше не так уж страшно.

Вертолет у подножий Хан-Тенгри и пика Победы сбросил часть продуктов, дрова и осадкомеры. Поскольку зависнуть он не сумел, пришлось выбрасывать вещи на ходу. Осадкомер, похожий на большой самовар, состоял из железного резервуара на 250 литров, вверху — отверстие. По количеству попавшей туда влаги синоптики будут судить о размерах осадков, выпадающих в Центральном Тянь-Шане.

От ударов об лед поломались брусья упаковки, погнулись кое-какие детали. Мы извлекли из сугробов стойки, конусы, канистры с вазелиновым маслом, которое зальем в резервуар, чтобы не испарялась вода. Но осадкомер... Пайка на швах приемного конуса разошлась. А ведь требовалось, чтобы ни одна капелька влаги не вытекла, была учтена. Толстый железный обруч, соединявший верхний конус с приемным, согнулся в восьмерку. Потерялись в снегу болты...

Все это надо латать подручными средствами: мы не предполагали, что осадкомер разобьется, и не захватили инструментов. Вместо молотка пошел в дело гранитный обломок. Вместо кусачек — ножи. Хорошо еще, что взяли паяльную лампу...

Пайку закончили к вечеру. Налили в приемный конус бензин. На конце воронки появилась капелька — где-то течь. Ничтожную дырку можно залепить пластилином, ничего бы не сделалось за год-два. Однако Николай Васильевич хочет, чтобы прибор послужил лет сорок, пока не проржавеет. Он любит работу делать хорошо. Придется паять заново, а то неудобно перед потомками.

И вот наступил день, когда оставалось сделать последний бросок к вершине, чтобы установить осадкомер на место. Более недели мы подтягивали детали, передавая их из рук в руки. Прибор двигали вверх с упорством муравьев, взваливших поклажу больше себя. Впрягались в лямки, освобождаясь от них, чтобы попить кипятку и поспать в леденеющих палатках промежуточных лагерей.

Перед последней площадкой надо было одолеть стометровый уступ. Позже он часто снился мне, и я просыпался в холодном поту...

Готовиться к подъему начали затемно. В глубоком черном небе плыли серебряные облака. И камни седые, и горы седые, и палатки — все от луны. Она пряталась за вершинами, но весь воздух был наполнен ее светом! Легкая, почти невесомая снежная крупа вспыхивала блестками, как на новогоднем празднике.

Макс с Зябкиным ушли готовить площадку. Мы делаем из реп-шнуров петли, подобные тем, что применяют грузчики, когда поднимают по лестничным клеткам рояли и комоды. Юра Баранов у нас за старшего. От ветра, солнца, стужи его лицо почернело, облупилась кожа на носу и щеках, иссеклись губы. Прищурившись, он примерился к стенке и проговорил со вздохом:
— Ну, пошли!

Втискиваем плечи в петли, выпрямляемся — кости хрустят от тяжести. Шатаясь, скользя на осыпи, делаем шаг, второй, третий... В глазах плывут круги. Точно рыбы на суше хватаем ртом воздух. Ползем по камням, цепляясь за маломальские щели. Метр вверх. Остановка. Снова метр... Воздух втягиваем всей грудью, но его нет. Будто ты надел противогаз и какой-то мрачный шутник перегнул трубку.

Багряно горят снега. Скоро появится солнце. На остановках лежим рядом с осадкомером, не освобождая от петель своих плеч. От камней тянет холодом. Милая земля, дай сил, чтобы подтянуться вверх еще на три метра, потом еще, еще...

На высоте и килограмм—нелегкий груз. А мы тянем 160 килограммов. По тридцать с лишним на брата. Интересно, сколько наших шажков в ста метрах подъема? Любопытно, поднимемся мы когда-нибудь на площадку, где копошатся Макс с Зябкиным, долбя камень и вбивая крючья для тросов? И вообще, как будет выглядеть мир, когда мы одолеем эту отвесную каменную стену?..

«И какие-то люди в смешном катафалке...» — долетает дребезжащий тенорок Макса, почитателя песенок Вертинского.

— Идем,— сплевывая кровь, говорит Юра.— Честное слово, мы дотащим эту штуку!

И мы карабкаемся снова, буксуя на осыпях, срывая ногти на острых камнях. У нас нет подъемного крана. Только руки да ноги. Да злость. Злость на крутизну скалы, на горячее солнце, которое уже пекло как в Аравийской пустыне, злость на то, что такой же осадкомер надо еще устанавливать у пика Победы, потом спускаться по леднику, вмораживать стойки, делать замеры. Злость на избитую кожу, на обожженное лицо, на сердце и легкие, для которых так мало воздуха, чтобы обновлять усталую, отравленную высотой кровь.

И все же мы затаскиваем осадкомер!

И просто удивительно, как хватило сил поставить такой же прибор на Победе.

Спустившись с вершины, мы вдруг обнаружили, что вертолет сбросил продукты опять-таки с лета, не зависнув. Консервные банки разорвались как гранаты, крупа рассыпалась, ее склевали высокогорные галки. На семерых осталось всего-навсего три баночки сгущенного молока...

Неделю мы брели назад по льду и камням, заливая подбеленной водой бунтующие желудки. Добрались до первой травы и стали ее есть, словно ничего вкуснее и не пробовали. Свернув козью ножку из высохшего конского помета, я — лицо неподчиненное — напустился на Макса: и что не взяли рации, и что он не проинструктировал летчиков об упаковке продуктов. Где хлеб, где консервы или ружье, чтобы подстрелить горного козла и есть мясо, а не траву?.. Николай Васильевич возмущенно всплеснул руками:

— Вам что, Евгений Петрович, французскую кухню подавать?!
Дорогой Макс, прости за несправедливый мой тогдашний гнев. Невозможно было предусмотреть все. Любая дорога состоит из случайностей. Особенно такая, как наша. Мы могли бы все погибнуть, не будь тебя.

С тех пор мы, семеро, стали ближе родных братьев. Когда становилось тяжко, я уезжал к ребятам в Киргизию и всегда находил у них кров и покой.

После экспедиции на Иныльчек Макс и его ребята строили лавинные станции на горных дорогах, боролись со снежными обвалами, такими же беспощадными, как ураганы, наводнения, пожары. Организовывали снеголавинную службу на БАМе. Нет, они не давали ни хлеба, ни воды, ни угля. Но они добывали данные, которые помогали людям растить хлеб, получать и воду и уголь. Они охраняли дороги от заносов, оберегали поселки в горах, высоковольтные линии и овечьи отары. Они наблюдали за погодой и покровом ледников, откуда рождались реки и начиналось орошение полей далеко внизу, в долинах.

В журнале «Вокруг света» печатались очерки и рассказы об их делах. На смену «старикам» приходили молодые — М. Фирсов, В. Петякин, В. Скрипик, Р. Шайхутдинов, Г. Калиниченко... Они продолжали работу, начатую Максимовым. Николай Васильевич передал им свое беспокойство и горячую любовь к горам. Он оставил свой след в учениках своих. Им, молодым, он постоянно твердил в общем-то нехитрую, но справедливую истину:
— Берегите мгновение, час и день,— говорил он.— Не откладывайте на завтра своих дел. Идите к своим вершинам, пока молоды и есть силы. Потом можно не успеть. Неправда, что у старости есть свои радости. Это придумали старики, чтобы унять тоску по навсегда ушедшим годам. Помните пословицу: «День мой — век мой». Всякому делу свой час под небесами.

Точнее не скажешь...

Дружба, возникшая на Иныльчеке, получила неожиданное подтверждение. Николай Васильевич Максимов со своими ребятами заканчивал исследования гор республики, составлял единый каталог ледников Тянь-Шаня. И вот однажды гляциологи наткнулись на большой высокогорный ледник, который не имел названия. В знак своей любви к журналу они решили дать леднику имя — «Вокруг света». Под этим наименованием он и вошел в академическое издание ледников страны.

Евгений Федоровский

Ключевые слова: ледники
Просмотров: 4578