Корробори у пинтуби

01 июня 1986 года, 00:00

Всякий раз, когда я собираюсь в очередное путешествие, находятся люди, которые пристают ко мне с расспросами: «Как ты можешь отправляться (словно я иду на верную смерть) к этим дикарям?»

Такие разговоры лишний раз убеждают меня, что существует прямая аналогия между отношением богатых людей к бедным и «цивилизованных» к «дикарям». Обе эти категории — богатые и «белые» — частенько полагают без тени сомнения, что принадлежат к «высшей расе», которая должна учить других (бедняков и «дикарей»), как им жить в материальном и духовном смысле.

Утверждение, что только мы — самые рациональные, цивилизованные и справедливые существа на земле,— сущее невежество.

Во время странствий мне приходилось жить среди эскимосов, конголезских негров, гималайских и андских горцев, среди племен, населяющих зеленый ад Амазонии и австралийскую пустыню. И я не могу взять в толк, чего ради эти народы, которым прилепили ярлык первобытных, лишенные материальных средств и довольствующиеся простейшими формами человеческого общежития (то есть попросту не имеющие многого из того, что сковывает и душит белого человека), должны считаться низшими и в силу этого находиться под пятой нашей цивилизации? Кто из белых, за редчайшим исключением, когда-либо совершал попытку познакомиться поближе с так называемым «примитивным» человеком, прислушаться к его словам?

Захватывая чужие земли, европейские завоеватели, люди с белой кожей, сплошь и рядом уничтожали представителей других рас (вспомним Тасманию, Огненную Землю, определенные территории в обеих Америках), а остатки туземного населения принудительно заключали в рамки своей цивилизации.

Требуются основательные сдвиги в самых глубоких недрах человеческого сознания, чтобы понять: существуют отдельные люди и людские сообщества, которые, будучи лишены материальных благ, отнюдь не уступают нам в разуме, мужестве и доброте (а тем, кто разглагольствует о врожденной жестокости «дикарей» Новой Гвинеи, я хочу напомнить о зверствах, совершенных нашей в высшей степени цивилизованной и изысканной Европой во времена военных конфликтов).

«Прямая ровная дорога увлекает меня в центр материка...»Горы научили меня стойко переносить любые лишения: холод, жажду, голод, и это дает мне хотя бы частичное понимание тех народов, которые практически без всяких средств ежедневно, причем не интереса ради, а в силу жизненной необходимости, испытывают лишения на пределе человеческих возможностей. Каждое мгновение их существования, протекающего в постоянной борьбе за жизнь в естественных условиях, можно отнести к «высшей категории трудности». Нечто подобное я испытывал на вертикальных стенах высоких гор.

История свидетельствует, что белый человек, прибывший в Австралию, травил аборигенов, словно кенгуру, подсовывал им ядовитую пищу, приучал к алкоголю, науськивал племена друг на друга.

Австралийские аборигены (сегодня их насчитывается пятьдесят тысяч) — вечные кочевники. Это — собиратели. Они не сеют, не занимаются животноводством, а собирают то, что дает им природа, и тем самым находятся в пассивной зависимости от нее. Они не желают верить, что растения вырастают из семян и что именно от мужчины и женщины зависит рождение детей. Для аборигена все сущее есть творение самой природы, все кругом — чудо, волшебство.

Я на берегу реки Дейли, в Северной Австралии. Отправляюсь на охоту с Патриком и Джинджером, аборигенами племени малак-малак.

Перед началом охоты Патрик и Джинджер разрисовывают свои тела глиной. Этот ритуал — часть их культа природы: покрывая себя глиной, они уподобляются природе и тем самым как бы испрашивают у нее средства на пропитание.

Сегодня каждое племя (их насчитывается несколько сотен, всякое — со своим языком и наречиями) обладает определенной территорией, где добывает пищу — коренья, змей, мышей, червей, кенгуру, опоссумов, наконец, семена, которые молотят камнями на ветру, чтобы уносилась прочь мякина. Хлеб выпекают над костром, разложенным из эвкалиптовых дров.

Территории для поиска пищи обширны. Одни чрезвычайно благоприятны для охоты и рыболовства, другие — наоборот. Необходимость искать пищу заставляет каждую семью перемещаться в день на два-три десятка километров.

Впрочем, аборигены кочуют не только в поисках пропитания. Они вновь и вновь проходят путями своих предков и устраивают таинственные церемонии. В определенное время аборигены покидают пределы поселения, где им предложено жить, и возвращаются к исконной жизни, на свои священные места. Белые называют эти вылазки «walkabout» — хождение по кругу.

Для охоты и рыболовства аборигены племени малак-малак пользуются копьями. Копье метают при помощи «вумерры» — копьеметалки, которая сообщает снаряду необходимую скорость и точное направление. Тончайшая техника изготовления многих видов оружия и необычайное искусство его отделки свидетельствуют о высочайшем уровне ремесла у аборигенов.

Австралийский континент — это остров, удаленный от прочих материков, и посему данная человеческая раса не испытывала нашествий. Вплоть до недавнего времени, когда белый человек все-таки подмял ее под себя, она оставалась чистой и нетронутой.

Среди аборигенов я испытывал ощущение, будто нахожусь среди моих предков, я словно осязал нить, связующую меня с давно прошедшими веками. Австралийский абориген более, чем представители прочих рас, вызвал в моем сознании образ древнего европейца, древнего белого человека.

...Уже несколько часов мы шагаем по светлому эвкалиптовому лесу в поисках кенгуру, игуан и змей. Поскольку время зимнее, змеи сидят в норах. С моими спутниками Патриком и Джинджером я изъясняюсь на языке жестов, а также при помощи нескольких английских слов. Они разводят костер из сухой травы, причем так, что уже через несколько мгновений разгорается внушительное пламя. От жары и дыма в страхе разбегаются страусы эму и валлаби — самые маленькие из кенгуру. Не знающее промаха копье Джинджера настигает одного из валлаби. Мы подбегаем к добыче и видим, что это самка: из ее сумки вылезает малыш, который еще и на ногах-то стоять как следует не умеет. Осиротевший трогательный звереныш вызывает у меня чувство жалости, но Патрик с Джинджером спокойно убивают его, радуясь не как варвары-убийцы, а как люди, добывшие себе пропитание.

Вскоре мы приступаем к трапезе. Вначале я недоверчиво отношусь к изжаренному на костре мясу, но оно оказывается очень вкусным. В качестве гарнира Патрик и Джинджер предлагают мне стебли водяных цветов, собранных в ближайшем озерце.

Я прошу моих новых товарищей подарить мне несколько бумерангов, но те объясняют, что их племя бумерангами не пользуется. Это беспокоит меня: все-таки моя цель — ознакомиться с обществом, в чьей культуре бумеранг занимает прочное место. А я уже встречался здесь с племенами, которым он вообще неизвестен. Что же я буду потом рассказывать, если не найду туземцев, пользующихся бумерангом? Подумать только: в Сиднее бумеранги выставлены чуть ли не в каждой витрине!

Приезжаю в Порт-Китс с его католической миссией, объединяющей ряд племен: мурин-бата, мурин-нгарр, муин-ябин, нгармор. До миссии можно добраться самолетом или же, как поступил я, проделав захватывающее путешествие на грузовичке.

Мы на полуострове Арнемленд. Здесь чрезвычайно развито художественное творчество. Красками, полученными в результате растирания цветных камней, аборигены изображают на коре эвкалипта сцены из своей жизни.

Уже более пятнадцати дней я пытаюсь попасть к племени пинтуби, в самый центр пустыни. Патрик и Джинджер покидают меня, так как земля пинтуби — не их земля. Заметно волнуясь, они признаются:

— Нам с тобой было хорошо. У нас с тобой все было общее. Мы пили из одного стакана, курили одну сигарету, спали в одной палатке. Другие белые люди так с нами не обращались. Они нам платили, одевали нас, но близко к себе не подпускали.

Я оставляю обоим несколько долларов в надежде, что эта сумма не будет истрачена на алкоголь. Они послушно обещают не пить, хотя неподалеку от миссии, как всегда, пригрелся магазинчик: хозяину, правда, запрещено спаивать аборигенов, но ради прибыли он не останавливается перед нарушением закона.

Кстати, в Дарвине достаточно «цивилизованных» аборигенов. Они посиживают на камушках возле дверей какой-нибудь пивной. Как-то я подошел поближе, чтобы сфотографировать их, но меня с угрозами отогнали. Для этих несчастных мужчин и женщин, лишенных традиционного культурного наследия, как и вообще для многих людей, утративших цель и смысл существования, алкоголь служит наркотиком, дающим обманчивую иллюзию жизни. Алкоголь — яд, который наша «цивилизация» дотащила даже сюда,— вызывает сомнительную радость, очень скоро сменяющуюся опустошенностью, озлоблением, разложением.

Приехал мой товарищ Адальберто Фриджерио, банковский служащий. Он взял на работе полугодовой отпуск за свой счет, добрался до здешних мест и снимает аборигенов на кинопленку.

Мы покидаем влажный город Дарвин и едем в Алис-Спрингс. Тысяча шестьсот километров прямой ровной дороги увлекают меня в центр материка.

Двигаясь по этой бесконечной равнине, я воздаю должное альпинизму. Гора представляет собой вполне определенную видимую цель; вершина горы — главная точка отсчета, за которой твой путь вверх прекращается. Гора — идеальный пункт, откуда можно обозреть широкое земное пространство. А в безбрежной пустыне нет никакого целевого рубежа, разве только недостижимый горизонт. Здесь, в огромном, вечно однообразном пространстве, человек абсолютно не ощущает движения и теряется настолько, что начинает чувствовать себя неподвижным и бессильным.

Все вокруг покрыто золотом солнца. Теперь и дорога, по которой мы едем, пролегает по красной земле. Красными становимся и мы, и наш багаж. Повсюду валяются трупы погибших от засухи кенгуру. Проползла крупная змея, мелькнула игуана — доисторическое животное с длинным, свернутым рулетом, раздвоенным языком, которым она то и дело «стреляет» изо рта.

В резервации Папуния проживает около девятисот аборигенов. Чем они занимаются? Большинство приучаются к цивилизованной жизни в обычных домах (что для аборигена чрезвычайно трудно, поскольку он привык спать под открытым небом), обучаются земледелию, скотоводству. Иными словами, резко переходят от кочевой жизни к оседлой.

В Папунии шесть племен: валлбири, луритья, аранда, арунта, амнитьяра и, наконец, недавно присоединившиеся к ним пинтуби, живущие пока что за пределами поселения.

На рассвете я отправляюсь в лагерь пинтуби. Достаточно холодно. Под листвой деревьев, возле еще тлеющих костров, спят вместе с многочисленными собаками обнаженные аборигены, ожидая, когда воздух прогреется солнцем. Голова какого-то старика покоится на теле собаки, которая всю ночь служила ему подушкой. Первыми навстречу выбегают дети.

Никогда не забуду чувство, которое я испытал, впервые увидев пинтуби. Они держат себя совершенно невозмутимо. Ничто из принадлежащих мне вещей — ни автомобиль, ни фотоаппараты, ни одежда — не вызывает у них любопытства. Мои «богатства» их не привлекают... Под их взглядами я чувствую себя мальчиком, играющим во что-то и не подозревающим, сколько событий и впечатлений уготовано ему жизнью. Неужели этим людям ведомы более реальные и существенные ценности, чем наши? Вероятно, их приближенная к природе, созерцательная жизнь обострила в них понимание некоторых «тайн бытия». Иначе как бы они могли воспринимать все происходящее в этом мире без тени отчаяния? Ведь их в полном смысле слова трагическая жизнь висит на волоске...

Дети грязны с ног до головы. Их моют только дожди, проливающиеся здесь не так уж часто. Их покрывает пыль родной земли — земли, которая для них все: и постель и трапезная. Как почва усеяна пучками золотистой, выжженной солнцем травы, так и детские головки покрыты шапками выгоревших светлых волос. Таких же светлых, как и у моих детей.

Брак у пинтуби совершается не по любви. О том, что такое красота и любовь в нашем понимании, здесь не слыхали. Существует лишь семейная солидарность в борьбе за существование. Девушку могут обещать мужчине еще до ее рождения. Женщина рассматривается как реальное достояние, «капитал», регулирующий и сохраняющий связь племени с природой; «капитал», который связывает и роднит мужчин друг с другом, объединяя их в этом загадочном мире, где необходимо продолжать род.

Время здесь измеряется не днями, месяцами и годами, а различными стадиями жизни. Мальчиков, вышедших из детского возраста и вступивших в период созревания, отнимают от матерей и отстраняют от коллективной жизни для посвящения посредством разнообразных, нередко жестоких процедур (обрезание, удаление зуба, нанесение на торс и руки глубокой татуировки). Во время этих болезненных церемоний, сопровождающихся долгими и мучительными воздержаниями от пищи, молодой человек, словно перед сдачей экзамена не зрелость, перенимает у старейшин тайны родовой мифологии...

На заходе солнца я оказался свидетелем «корробори».

Корробори — это одновременно и танец, и музыка, и пение, и священная церемония. Музыку сопровождает танец, изображающий сцены из повседневной жизни, охоты, либо передающий содержание легенд. Многие корробори и по сей день сохраняются в тайне от белых и исполняются лишь в определенные периоды на особых священных участках земли. Их тайна ревностно охраняется старейшинами племени. Поэтому многие обычаи и ритуалы пинтуби обречены на вымирание вместе с их цивилизацией.

Перед началом корробори мужчины и женщины разрисовывают свои тела разноцветными пятнами и полосами. Наиболее характерный музыкальный инструмент — «диджериду»: длинный полый ствол дерева, в который музыкант дует как в рог, извлекая глубокий глухой звук. Другой музыкант при помощи пары чурок задает ритм. Сидящие вокруг женщины хлопают себя ладонями по бедрам в такт музыке. Дети с восторгом следят за танцем или носятся вокруг танцующих, поджигая кучи хвороста.

Я прошу моего гида перевести содержание песен. Вот что поют пинтуби. «Оглянись, отец,— умоляет сын, подползая к старику на коленях.— Я твой сын. Прости меня за непослушание и не отворачивайся от меня»; «Поднимается мужчина на высокую гору, а там — мед; гора ему говорит: «Здесь много меда. Съешь его весь и останься со мной». Но женщины говорят мужчине: «Возьми весь мед и вместе с ним возвращайся домой»; «Каньептар — песчаный берег моря. Гром и молнии испугали детей. Тогда все мужчины собрались вместе и запели, чтобы почувствовать единство».

Вместе с несколькими пинтуби я отправляюсь на поиски пищи.

Разделенные на семейные ячейки, аборигены в поисках пищи преодолевают ежедневно десятки километров. Но земля пустынна. Есть нечего, не хватает воды. Аборигены питаются кореньями, червями, змеями, мышами. Необходимость поиска пищи обостряет в них наблюдательность. Любой след, малейшее пятнышко на песке служат им указующей строкой, в которой они прочитывают, какая будет погода, есть ли поблизости вода, прошел ли тут зверь или человек.

Даже полиция белых австралийцев пользуется «блэк трэкерс» — «черными сыщиками», то есть аборигенами: с их помощью разыскивают скрывающихся преступников, а также путников, заблудившихся в пустыне. Аборигены ориентируются на местности «лучше всякого компаса», сказал мне один полицейский.

Идем к западу. Немилосердно жжет солнце. Пока мы ничего не обнаружили — ни одного кенгуру, ни единой змеи. И все же пинтуби не теряют терпения. Думается, умение терпеть — их главная отличительная особенность.

Наконец мои спутники останавливаются и раскапывают песок, пользуясь лишь деревянными орудиями. Вытаскивают из норы несколько мышей — прекрасный ужин. Один из аборигенов несет с собой постоянно тлеющую головешку, чтобы в любой момент разжечь огонь.

Неожиданно кто-то из них замечает какой-то особый куст. Все подбегают к нему, принимаются с энтузиазмом копать, вырывают из земли корни и вытаскивают из-под них белых жирных червей, которых немедленно принимаются с наслаждением сосать. Черви напоминают шелковые коконы. Мне тоже предлагают одного, но я не настолько голоден, чтобы разделить с ними удовольствие. Покрытый чешуей цивилизации, я гляжу на аборигенов и завидую их здоровому аппетиту.

Вечером мы возвращаемся в лагерь. Я встречаю там женщин и малышей, которых уже видел утром, когда те с деревянными мисками выходили собирать семена сухой травы. Сейчас они заняты выпечкой хлеба. Раздробив семена камнями, женщины кладут на тлеющие угли костра мышей, а вместе с ними и тесто, сделанное без всяких дрожжей, без соли; тесто не имеет никакого вкуса, оно пахнет золой и песком. Я же, укрывшись в своей палатке, питаюсь совершенно другими продуктами: консервированными, стерилизованными. Но если бы я родился и вырос среди этих людей и был бы одним из них, то преспокойно жевал бы червей, змей, коренья, отдающий золой хлеб из семян и получил бы тот же результат — не умер бы с голоду.

Наконец-то после многодневных исканий я нашел бумеранг. Выхожу на охоту вместе с пинтуби, которые шагают медленно, неторопливо, и разглядываю их оружие: копья и разнообразные бумеранги. Посчастливится ли мне увидеть их в действии?

Прошагав полдня и порядком измучившись, я наконец-то своими собственными глазами наблюдаю, как пользуются бумерангом. У себя дома в Италии я, помнится, невесть что воображал об этом оружии. Постигло ли меня разочарование? В какой-то мере да. Мне демонстрируют разнообразные типы бумерангов, но среди них только один, улетая, возвращается: легкий, словно игрушка, он годится, вероятно, лишь для охоты на птиц. Его запускают, бумеранг описывает круг в сотню метров и падает у ног метнувшего орудие охотника. Прочие бумеранги имеют более внушительный вид. Они тяжелее и острее. Ими пользуются для охоты на крупных животных. Благодаря своей форме они стремительно вращаются в полете и набирают такую скорость, что могут снести голову человеку или же срезать на приличном расстоянии достаточно большое растение. С аэродинамической точки зрения бумеранг представляет собой совершенное орудие. Аборигены интуитивно пришли к результату, для достижения которого другим потребовались бы годы расчетов и исследований.

Мое путешествие по Австралии завершается возле возвышенности Айерс-Рок, высящейся, словно монумент, посреди белесой пустыни Центральной Австралии. Это наиболее странное геологическое образование континента: красная, обточенная ветром скала, которая в результате игры солнечных лучей то и дело меняет свою окраску.

Сегодня скала носит имя ее белого первооткрывателя, но для аборигенов она по-прежнему остается Уруру, что означает «святилище». Я ходил вокруг нее и забирался в пещеры, где аборигены устраивали свои ритуалы. Есть пещера плодородия, пещера посвящения, пещера созерцания — с простыми, но выразительными наскальными рисунками.

По отвесным красным стенам я поднимаюсь на Айерс-Рок. Добравшись до вершины, сажусь поглядеть на пустыню, которая теряется за горизонтом, где, видимо, и оканчивается мир...

Вместе с сотнями туристов я ожидаю заката. Мы приехали сюда полюбоваться Айерс-Рок — уже не храмом, а памятником природы, который охраняется законом о национальных парках и за посещение которого нужно платить деньги.

И вдруг все замолкают: Айерс-Рок, Уруру, освещенная последними лучами солнца, превращается в то самое Нечто, становится той самой Силой, которой обладает лишь природа и перед лицом которой всякий человек, как в смерти, равен всем остальным.
В этот самый момент я ощущаю, как наполняется и становится осязаемым «пространство времени», связывая меня со всеми людьми, ушедшими и нынешними.

Карло Маури, итальянский путешественник

Перевел с итальянского Николай Живаго

Просмотров: 5325