Миниахмет из рода Скачущего Всадника

01 мая 1986 года, 00:00

Фото Александра Зверева

Чуть слышно плещется Нугуш. Берега еще укрыты утренним туманом. Где-то близко отсчитывает годы кукушка, частит взахлеб, будто спешит отмерить век подлинней всем жителям деревни...

Деревня Галиакберово вытянулась в одну улицу на низком берегу Нугуша. 120 дворов, сельсовет, Дом культуры, школа, медпункт, два магазина, небольшое предприятие первичной обработки древесины. За рекой — заповедные земли: Нугушское лесничество.

В конце деревни, перед бродом у въезда в заповедник, живут Байгазины. На крепком подворье два дома. В одном — молодые, в другом — глава семьи, Байгазин Миниахмет Хамматович. Хозяйство общее: под навесом — снегоход «Буран», мотоцикл, сепаратор; в загоне — коровы, овцы; штакетником огорожена пасека.

Миниахмет Байгазин работает лесником-бортевиком, имеет обход за Нугушем, двадцать квадратных километров. Там, в заповеднике,— 26 бортей, и все он должен содержать в порядке. Да личные борти, доставшиеся от отца, в глухих незаповедных лесах, далеко от Галиакберово.

С рассветом начинается рабочий день Миниахмета. В зной и стужу, в ливень и пургу объезжает Миниахмет свои владения. Он так и зовет их — «свои». А как назовешь иначе, если здесь прошла вся жизнь?

За рекой совсем другой мир. Море света, море зелени. Прозрачные ручьи. На склонах гор настороженно молчит нехоженый лес, лишь на округлых, мягко очерченных вершинах он редеет, а в провалах и на затененных склонах дыбится темными волнами. Изредка сверкнет горная речка, мелькнет одинокая сторожка с копенкой возле или проплывет зазубренный утес, ощетинившийся мохнатыми елями. В дремучих зарослях бродят медведи, отсыпаются волки, таятся в тени ветвей рыси...

Густой парной воздух, слегка отдающий прелью, кружит голову медовушным хмелем. Где-то далеко громыхнет гром — и опять тихо вокруг и торжественно. Лошадь Миниахмета, утопая по брюхо в траве, бредет, протяжно вздыхая, знакомой дорогой. В вышине снуют невидимые глазу пчелы, и от их монотонного жужжания воздух кажется еще насыщенней и гуще.

Бортные поляны появляются неожиданно и в самых живописных уголках. Можно найти в лесу место, богатое медоносными травами, у воды, выдолбить великолепное дупло, оснастить его по всем правилам, а пчелы никогда не заселят его. Почему? Трудно ответить на этот вопрос. Возможно, в природе все проще и поведением пчел управляют более прозаические закономерности, не имеющие никакого отношения к красоте. Однако все «счастливые» борти Байгазиных расположены в живописных местах.

При объезде своих кварталов не минует Миниахмет огромную всхолмленную поляну меж гор. Стоят на ней, свободно и вольно, вековые сосны, разлапистые, с приплюснутой кроной. Сбоку над поляной нависает утес. Сафар Утар — название поляны. «Стоянка Сафара». Был такой бедный табунщик Сафар. Кочевал от пастбища к пастбищу с небольшим табуном лошадей, встречал и провожал солнце песней курая. Увидел он эту поляну, поразился ее красоте и сказал сам себе: «Остановись, Сафар!»

Найдет такую поляну бортник, выберет могучую сосну и примется долбить борть. Он еще не взял в руки ешкы — инструмент для окончательной отделки, а пчела уже вьется вокруг дупла. Заглянет внутрь, облетит, осмотрит, покружится возле летка. Принимает работу. Следом за ней прилетит другая, третья... Парами, в одиночку кружат пчелы вокруг борти и будут кружить до будущего года, пока она не подсохнет. А потом так же придирчиво осмотрят оснащение дупла, чтобы соты были от здоровой семьи, чтобы было чисто и никаких неприятных запахов. Вздумай бортник подняться к пчелам под хмельком, пропахший табачным дымом, в дурном настроении, озлобленный — изжалят немилосердно, никакая сетка не поможет.

Придет весна. Пробудится от зимней спячки лес. Выйдет на подлаз бортник и будет с волнением ждать. Заселят ли пчелы борть? Будет ли в этом году удача? Последнее слово за природой.

В начале прошедшего лета заморозки на Нугуше побили цвет липы и клена. Растительный мир Южного Урала богат цветковыми растениями, но бортевая башкирская пчела предпочитает всего несколько видов: клен, липу, дудник, дягиль, или, как его называют здесь, балтырган. Борть, что недалеко от Сафар Утар, заботит Миниахмета еще и потому, что зачастил туда медведь. Байгазин сворачивает с тропы и долго поднимается по склону горы. Энцефалитка — защита от клещей и слепней — сидит на нем ладно, не топорщится и не стесняет движений. На поясе нож в ножнах, зачехленный топорик. К седлу приторочены керам, лянге, курык — предметы промысла лесного меда, рюкзак, добротные, плетенные из полосок кожи веревки. Ничего не болтается, не гремит.

Черные густые волосы Миниахмета чуть тронуты сединой. Мускулистые руки, шея. Овал лица слегка удлиненный. Взгляд изучающий, умный, дружелюбный.

В зарослях балтыргана свежие следы медведя. Трава примята, не успела еще распрямиться. Миниахмет спешился, походил в раздумье вокруг. Сорвал сочный трубчатый стебель дягиля очистил от кожицы, пожевал. Мальчишкой в войну почитал это за лакомство, медведям нравится и пчелам. И повеяло от терпкого кисловатого привкуса трудным военным детством, далекой историей родного края.

...Лет сорок назад в Галиакберово и окрестных деревнях прошел слух, что за сотню километров от этих мест, в Мелеузовском районе, объявилась «обетованная» земля. Будто бы там удобные пастбища, есть электричество и леса такие же медоносные, благодатные — не хуже, чем по берегам Нугуша. Кто принес этот слух — теперь уж не помнят, видимо, кто-то из местных, возвратившихся с войны.

Всю зиму только и разговоров было, что о переселении. Не сразу, не вдруг решались бортники и скотоводы.

Прощались с родными местами по весне на вершине утеса Такия Сусан, что взметнулся напротив деревни. Жадно окидывали взглядами крутолобые косогоры, покатые лощины, поросшие сосняком и липой. Высматривали за хребтами брошенные делянки с колодами и бортями, завещанными предками вместе с секретами древнего промысла. Тяжело покидать родные места. Поутру унес Нугуш тяжело груженные плоты...

А следующей осенью из Мелеузовского района пошли в Галиакберово письма. Земляки писали, что места действительно оказались хорошие. Но вот пчелы погибли, не прижились на новом месте. Между строк сквозила тоска по Нугушу.

Байгазины жили тогда в Калгасау, пятнадцать километров от Галиакберово. Хаммат, отец Миниахмета, работал плотником в артели леспромхоза, держал пятьдесят бортей. Дети подрастали, уезжали в город кто учиться, кто работать.

Был Хаммат известным человеком в округе. Ходил один на медведя, знал толк в лекарственных травах, но более всего был удачлив в бортничестве. Выдолбленные им борти всегда заселяли пчелы: умел без ошибки выбрать место. А для этого опыта одного мало — талант нужен.

Были у него столетние борти, меченные родовой тамгой — изображением скачущего всадника, самые счастливые среди прочих, каждый год давали пуда по полтора меда. За такую борть в голодное военное время можно было и корову купить, но Хаммат не продал ни одной. Берег. По ним острил глаз, точил вкус к красоте, без понимания которой нет удачи в промысле бортника.

Старым себя не чувствовал. Во время обхода бортей он преодолевал сорок километров в оба конца. Но одна мысль не давала покоя: умрет он и кончится с ним родовой промысел, умрет опыт, собранный многими поколениями по крохам. Не нуждались дети в его знаниях. А ведь в лесу выросли, одной с ним красотой любовались. А может, и не любовались вовсе? Смотрели и не видели. Такое бывает, когда только глазами смотрят, а не сердцем.

На своем веку Хаммат повидал немало. Застал жизнь при баях, воевал в первую мировую и в гражданскую. Не гнался за богатством, не мечтал владеть несметными табунами. Род его издревле славился бортниками, охотниками, лекарями. Многие баи хотели бы видеть Байгазиных в числе верных прислужников, но ни силой, ни хитростью не удалось закабалить гордый род Скачущего Всадника.

Бортные поляны, укрытые в глухих труднодоступных отрогах Уральских гор, были недвижимым капиталом. Дороги к ним башкиры таили от чужих глаз, держали в секрете расположение медоносных делянок, строили хитрые ловушки и западни на подходах к ним. Баи владели по тысяче и больше бортей.

После революции сотни тысяч бортевых деревьев навсегда исчезли с башкирской земли: не желая отдавать борти трудовому люду, баи рубили их в слепой ярости.

Но и в те страшные годы Байгазиным удалось сберечь счастливые борти, меченные скачущим всадником.

Было Миниахмету тринадцать лет, когда Бейгазины переехали жить в Малиакберово. Отцу исполнилось шестьдесят пять. По-прежнему оснащал он борти и с собой брал на подлаз Миниахмета, младшего из пятерых детей. Крепенький остроглазый мальчуган ничем вроде не отличался от сверстников. Может быть, только глаза его, чуть пошире открытые, смотрели на мир с удивлением и восторгом. Летом с утра до вечера пропадал он на речке. Рыбачил, купался. С наступлением темноты приходил домой с нанизанными на прутик рыбешками, чувствуя себя добытчиком, полезным и нужным человеком в семье. В длинные зимние вечера любил слушать рассказы стариков, охотно приходивших в дом Байгазиных. Сидел Миниахмет тихо в уголке, не имея еще права участвовать в разговоре старших, и удивлялся их знанию лесной жизни, древних обычаев, плотницкого ремесла и бортевого промысла. Нравилась ему их ребячливость не по годам, веселый нрав, мудрость в суждениях. Особенно любили старики вспоминать веселые сабантуи — праздники весеннего сева. Были на них скачки, национальная борьба, состязания бортников. Побеждали в этих состязаниях наиболее опытные и ловкие, нередко шестидесятилетние старцы.

— Пока человек трудится, он не стареет,— часто говаривал Хаммат. Старики одобрительно кивали.

«Гвоздем» сабантуя был такой рискованный номер. Нужно было подняться по гладкому стволу как можно выше — пока дерево держит, метров на двадцать с лишним, имея при себе топор, керам (широкий ремень, сплетенный из полосок бычьей кожи, для лазания по деревьям) и срубить вершину. На лесных полянах такое приходится делать бортнику не раз и не два в году: так обрабатывают бортевые сосны, чтобы стояли они веками, матерея, твердея под стать камню.

Были смельчаки, самые искусные бортники, которые, срубив верхушку сосны быстрее соперника, будто слизнув, еще и лихо отплясывали на крохотном пятачке сруба, на головокружительной высоте, под тугими порывами ветра.

Когда Миниахмету исполнилось четырнадцать лет, отец стал обучать его бортничеству: как лазить по гладким без сучков стволам, открывать и закрывать борти, оснащать их. Два года длилось обучение Миниахмета на бортных полянах, а фактически началось оно с рождения и продолжается по сегодняшний день. Тогда-то и увидел впервые Миниахмет медведя. Зверь не торопился убегать в чащу, замер, прижав уши и сверля подростка крохотными злыми глазками. Долго стояли так друг против друга человек и медведь. Зверь уступил тропу человеку, потому что страха в Миниахмете было меньше. И с тех пор медведи стали словно избегать встреч с ним. Детей здесь учили мужеству раньше, чем тонкостям лесного промысла. Знание жизни дикой природы делало людей бесстрашными и удачливыми на лесных тропах.

Недалеко от Галиакберово, в горах; есть вершина с названием Аю-баш, Медвежья голова. По преданию, там обратился в камень медвежий бай. Он был хозяином леса. Но пришли люди и лишили его власти. Медведь поднялся под облака и окаменел, чтобы устрашать людей, чтобы всегда напоминать им: хозяин этих лесов — он.

Фото Александра Зверева

Миниахмет узнал эту легенду в раннем детстве. И когда над Аю-башем гремел гром, он слышал в нем рев окаменевшего зверя, видел, как дыбится елями шерсть на его загривке, а пустые глазницы мечут стрелы молний...

Однажды нугушских охотников переполошило появление медведя. Он пришел издалека, один, уверенный в себе, опытный матерый бродяга. Облюбовав глухое урочище, вдали от деревни, стал подбираться к бортям. Долго кружил возле каждой бортевой сосны, обнюхивал дерево, испытывал на прочность тук-мак — крышку, закрывающую продольную щель борти. Упорно и терпеливо искал он наиболее незащищенные борти: на всех бортевых деревьях оставил глубокие следы когтей и зубов.

Как-то во время медосбора в один день он опустошил две борти. У одной вывернул тукмак, другую прогрыз со стороны летка. Тогда-то его впервые увидели люди. Это был средних размеров самец, бурый медведь, проворный и поджарый. На небольшой поляне, в холодке, среди зарослей балтыргана, медведь беззаботно резвился, добродушно, вполголоса порыкивая. Почуяв людей, прежде чем те приблизились на расстояние выстрела, он огромными прыжками рванул в чащу, смешно вскидывая вывернутые внутрь ступни задних лап.

Бортники собрались на совет в доме Байгазиных.

— Аю надо убить,— сказал Садык, бесстрашный охотник, побывавший во многих переделках.— Этот медведь знает вкус меда. Он не успокоится, пока не сокрушит все борти...

— Надо перехитрить его,— возразил Хаммат.— Надо сделать прочнее тукмаки. Обить железом слабые стенки дупел.

— Тукмаки не помогали нашим предкам. Они вбивали лезвия кос в стволы деревьев.

— Это делали жестокие люди. Раненый зверь принесет нам зла больше.

«Аю надо перехитрить» — так решили все. Облаву на медведя устраивать не стали. Ненадежные тук-маки заменили более прочными. На слабых бортях навесили колотушки. Раскачиваясь, они злили медведя, и чем яростней он набрасывался на них, тем больней получал ответные удары. Так отвадили аю от бортей...

По окончании семи классов Миниахмет пошел работать. Он уже умел плотничать, кое-что смыслил в бортничестве, ходил на охоту. Умирая, Хаммат завещал сыну старинный плотницкий инструмент и предметы древнего промысла: керам, лянге, курык. Последними его словами Миниахмету были:

— Береги. Передашь сыну...

Почти сорок лет прошло с памятного переселения в Мелеузовский район. С тех пор на берегах Нугуша произошли большие перемены. Галиакберово разрослось. Всем миром рубили просеку под линию электропередачи. Часть окружающих деревню земель стали заповедными. Прибельский филиал Башкирского заповедника создали в 1959 году в целях сохранения уникальной бортевой башкирской пчелы, выдержавшей в природе суровый отбор на выживание.

Природа спрячет пни от срубленных, загубленных бортей, зарубцует и след трактора на Сафар Утаре, смоет с травы и деревьев заповедника желтый налет отходов химических предприятий, принесенных с дождем из Салавата, Ишимбая, Стерлитамака, вызеленит вытоптанные совхозными стадами уютные солнечные поляны по берегам Нугуша. Природа терпелива в стремлении к гармонии. Но и ей не под силу вернуть к жизни угасающий древний промысел, породивший самобытную систему миросозерцания в обширном регионе Южного Урала. В этом должен помочь человек.

...Лошадь Миниахмета останавливается у нужной борти без команды.

Миниахмет разжигает дымар-курык, настругав щепок от заранее припасенной сушины. Пристегивает себя к стволу широким ремнем — керамом, крепит на поясе курык и лянге — подставку для ног, снимает обувь и лезет к борти. Упираясь шеей в керам и передвигая его по стволу, он ловко поднимется по дереву, словно по лестнице. Движения его легки, точно рассчитаны, изящны, как у кошки. Трудно поверить, что ему сорок семь лет.

Фото Александра Зверева

У основания дупла на десятиметровой высоте Миниахмет укрепляет лянге, несколько раз пыхает из курыка и снимает крышку-тукмак. Работает Байгазин без сетки. Вокруг его головы роем кружатся пчелы и не жалят. В верхней части дупла, примерно на треть его, белеет воском первый взяток. В это время он мог бы быть больше, если бы не заморозки...

На закате дня Миниахмет возвращается в деревню.

В тот вечер заглянул к Байгазиным Сабир Зубаиров, плотник-бортевик. Любит он бывать у Миниахмета.

В доме Миниахмета светло и мирно. Удобная самодельная мебель. По стенам полки с книгами. Под зеркалом фигурки зверей, со вкусом вырезанные из дерева старшим сыном Миниахмета Гайнуллой. Он окончил Бузулукский лесохозяйственный техникум, работает в лесничестве. Пошел по стопам отца. Будет кому передать борти с родовой тамгой... У плиты весело хозяйничают две миловидные женщины, жена Миниахмета и сноха. Девочка лет десяти, дочь Миниахмета, присматривает за его внучкой.

На столе появилась сковорода с картошкой, жареные окуньки, маринованный дикий лук, крынка парного молока, каравай теплого еще хлеба. С разрешения отца сел за стол младший сын Миниахмета.

Зубаиров только что вернулся из райцентра.

— Слышал? На Шурале двух браконьеров задержали,— рассказывает он.— Случайно набрел лесник на обходе. «Путевка на посещение лесничества есть?» — «Путевка? А как же».— «Предъявите».— «Вот она, наша путевка»,— указал один из них на двустволку. Оказались инженеры из Белорецка. «Любители» природы.

— На Шурале и в старину водилась нечисть,— сказал Миниахмет, помолчал в раздумье и рассказал предание о злом демоне Шурале, которого проучил за жестокие забавы отважный батыр.

Неторопливо течет беседа о нуждах лесничества, о предстоящем медосборе. Живет пока бортничество трудно, заботами таких людей, как Миниахмет, переходит от отцов к детям, как старинные украшения и праздничные национальные наряды. На почетном месте стоит на столах потомственных бортников дикий лесной мед. Ароматный, с терпким привкусом балтыргана и сластью липового цвета.

Село Галиакберово, Башкирская АССР

Александр Савельев

Рубрика: Природа и мы
Просмотров: 5600