«Ищите золото в земле…»

01 мая 1986 года, 00:00

Жители окрестных деревень привыкли к полетам наших Ан-26. Но все-таки посмотреть на посадочную площадку всегда интересно.

Разведка в саванне

Продолжение. Начало см. в № 4.

Трое геологов в штормовых куртках невозмутимо сортировали письма, деловито доставая их из объемистого бумажного мешка:

— На буровую...

— Оставляем в городке...

— Ну, сейсмиков обрадуем...

Заметив мое любопытство, один из них, худощавый, спортивного вида, удовлетворенно пояснил:

— Новогодняя почта пришла. Заждались ее ребята в саванне…

Ан-26 — самолет советской нефтепоисковой экспедиции в Эфиопии — взял курс на равнины плато Огаден.

Под нами сменялись картины Эфиопского нагорья, «африканского Тибета», где высохшие русла рек петляли меж горных круч. Молодая амхарская пара — по нарядной одежде и радостному выражению лиц — молодожены, дружно ойкала, когда самолет проваливался в воздушные ямы, и еще крепче прижимала к себе плетеные корзинки.

Здесь началось мое знакомство с Владимиром Ивановичем Юрийчуком, техническим руководителем по бурению. Очень удачное для меня знакомство.

Прилетев в Дыре-Дауа, третий по величине и самый жаркий город в стране, я поначалу занес вещи в гостиницу городка советских специалистов. О таких домиках — с кондиционерами, ванной, кухнями с холодильниками и газовыми плитами — можно только мечтать в жаркой саванне.

Под балконом росли сиреневые джакаранды, розовые бугенвиллеи и тюльпановые деревья, красные цветки которых торчали из листьев вверх, как свечи,— сущий рай в пыльном Дыре-Дауа. Я пошел к Юрийчукам.

Две грядки были вскопаны перед их домом. На одной кланялись под африканским ветерком белые головки ромашек, на другой топорщились иголочки укропа.

— Жена по батькивщине тоскует,— кивает на грядки Владимир Иванович, обрезая с невысокого деревца под окном продолговатые зеленые плоды.— А это местная экзотика — папайя, весьма полезный плод. Все растет здесь быстро: папайя до пятнадцати сантиметров в сутки прибавляет. Теперь только знай урожай снимай — одно дерево кормит. Куст помидоров жена посадила, так подряд три месяца помидоры со стола не сходили. Конечно, вода нужна, да руки приложить требуется, а земля здесь настоящая кормилица...

В прохладной гостиной дожидался накрытый стол, обнаруживая вкусы хозяев, выросших явно не на эфиопской почве. Багровел украинский борщ, отварная рассыпчатая картошка белела в окружении лука и укропа, а в центре красовалась миска с квашеной капустой. Правда, за десертом мы отдали дань экзотике — разрезали вынутую из холодильника папайю, но зато из собственного сада.

Хорошо вернуться в такой обжитой дом из саванны, попариться в баньке, отдохнуть с семьей и снова на самолете, как на «вахтовке», лететь со своей сменой на буровую.

Словно прочитав мои мысли, Владимир Иванович поднялся:

— Встаем чуть свет — завтра летим на буровую. Завернем в поселок Годе, где сможете побывать у сейсмиков...

На базу сейсмической партии чуть не опоздали: старый знакомый топограф Василий Петрович Шапкарин уже ждал в машине.

«Уазик» запылил по дороге, уходящей к белесому горизонту ровной просекой среди пожухлой от жары травы и колючих кустарников.

— Сейчас едем в район работы сейсмостанции. Там сейсмики работают на профилях, а мы, топографы, эти профили, маршруты для них разбиваем на карте и непосредственно на местности. Видите, на этой сковородке и топографу глазом не за что зацепиться,— Шапкарин рукой обвел безбрежно-унылые просторы саванны.— На дорогу обратите внимание: чисто, под корень все срезано. Тут постарались Гетачеу Чекола и Фирев Абеба, эфиопские бульдозеристы. Мы с ними вместе на базе живем — без их помощи с таким объемом работы не справились бы.

Бульдозеристы первыми прокладывают путь сейсмостанции в саванне. А это непросто. Особенно на скальных участках. Впереди крутой склон, а идти ведь надо строго по проложенному маршруту. Фирев рассудителен, осторожен — ползет серпантином. Гетачеу норовит проскочить побыстрее, вгрызается в грунт, аж искры летят. Бывает, машина на скале повисает, бульдозерист ничего не видит. Приходится команду снизу подавать, только тогда он действует. Подчас и гусеницы летят, рвутся. В общем, занятие не для робких...

По краям дороги замелькали колышки-пикеты, обозначающие место установки сейсмографов.

— Видите, от сейсмографов тянется кабель для передачи сигналов на сейсмостанцию. А вон и станция. Целая передвижная лаборатория.— Шапкарин выскакивает первым из «уазика» и подходит к одному из четырех вибраторов с поднятыми «лапами» — железными плитами.

— Иван Алексеевич,— кричит он в высокую кабину машины,— принимай гостей...

Карабкаюсь по ступенькам, и Иван Алексеевич Кривоногое, оператор, втягивает меня за руку в кабину и поспешно захлопывает дверцу: «Давай быстрее, весь холод выпустишь». Я опускаюсь на чистенькое сиденье, и прохлада охватывает Меня — блаженство после раскаленного пекла саванны.

— Неплохо живем? — шутливо спрашивает Кривоногое, заметив, как я оглядываю обтянутую материей кабину с кондиционером, наглухо изолированную от внешнего мира.— Сейчас поймешь, зачем это надо...

Из микрофона вдруг раздается голос:

— Поднять давление...

— Володя Маринин командует, оператор сейсмостанции, земляк мой, тоже саратовский,— комментирует Иван Алексеевич — и в микрофон:

— Включаю пульт...

Он неторопливо проделывает какие-то манипуляции на пульте. Затем строгим голосом:

— Второй готов...

Значит, так же отвечают остальные операторы. Одновременно у всех четырех вибраторов ступни металлических плит тяжело опускаются на землю. С сейсмостанции раздается команда: «Работаем!», и там нажимают кнопку «Пуск».

От вибраторов идет глухой гул, трясет даже в кабине. Когда же стоишь на земле, то подошвами чувствуешь, как она содрогается. Начинаешь физически воспринимать избитую фразу: «Земля задрожала под ногами». Из-под плит вибратора вспухают клубы пыли, и в кабине становится сумрачно. А механику хоть бы что, он еще мне объясняет:

— Теперь оператору надо быть внимательным: вибратор ведь работает на одном месте восемь секунд, затем автоматически выключается, плиты поднимаются. ...Итак, поехали! Четыре метра — стоп! И тут нельзя зевать — вместе со всеми успевай опускать плиты на землю. Опоздал — вибратор включился, а плита еще в воздухе, значит, «схватил трясучку»... Вибратор из тебя всю душу вытрясет. Пыль столбом — ничего не видать, ад кромешный...

Бывает иногда, что опорные плиты попадают на камни и трескаются. Опять же нужно глядеть в оба, чтобы на мину не угодить. Таких случаев у нас не было, но эфиопские саперы до сих пор мины находят — следы интервенции неспокойного соседа — Сомали.

Проходят секунды, кончается тряска, плиты ползут вверх. Кривоногое нажимает педаль, и машина делает новый рывок вперед. Снова гул и дрожь земли. Сквозь пылевую завесу лишь маячит красное солнце саванны. А в недра разбуженной земли вибраторы сейчас посылают сейсмические волны. Отразившись от пластов разной глубины залегания, они возвращаются наверх. Здесь отраженные сигналы улавливает аппаратура станции, обрабатывает их на ЭВМ. Кассеты с магнитограммами отправляют на самолете на базу нефтепоисковой экспедиции в Дыре-Дауа. Там в вычислительном центре их расшифровывают и составляют геологические структурные карты. По ним определяют уже новые, перспективные точки бурения. Сейсмостанция с вибраторами переезжает на другое место, продолжая свой путь по саванне...

На прощание Кривоногое наливает мне кружку чая из термоса:

— С лимоном, очень полезно в здешних местах.

— А вы как же? — пытаюсь отказаться.— У вас же целый день впереди...

— Я уже привык к жаре,— добродушно бурчит Иван Алексеевич.

Вездеход Шапкарина доставляет нас в срок на аэродром в Годе, и Ан-26 летит на буровую.

В самолете каждый устраивается как может: кто на сиденьях, подпираемый какими-то запчастями, мешками с продуктами и даже жестяными коробками с кинолентами, а кто прямо на ящиках, покрытых брезентом и стянутых веревками. Со мной рядом Юрийчук и эфиопский геолог.

— Знакомьтесь, Абдульфаттах Ибрагим,— представляет Владимир Иванович кудрявого молодого человека с остренькой бородкой,— набирался вначале опыта у нашего старшего геолога Ивана Николаевича Малярчука, а теперь работает самостоятельно.

Неожиданно тот заговаривает со мной по-русски. В поездке мне уже неоднократно приходилось убеждаться, что эфиопы очень способны к языкам и часто владеют несколькими. Абдульфаттах же кончил недавно Горный институт в Ленинграде.

Здесь, над безводной саванной, странно и приятно слышать о прохладных белых ночах Ленинграда, влажной зелени Летнего сада, завесе дождей над Невой...

Во время работы вибраторов звери прячутся подальше. Гепарды иногда несутся наперегонки с грузовиками по красной дороге.

Оказалось, что Абдульфаттах местный, вырос в деревеньке под Дыре-Дауа.

— Вернулся после учебы домой — ахнул, как все изменилось!— восклицает Абдульфаттах.— Строительство в Дыре-Дауа, поиски нефти в саванне. Знакомую с детства деревню не узнал: создан кооператив, открылись школа и детский сад, а мой неграмотный сосед, отроду не бравший в руки книги, сел за школьные учебники.

Перед прошлыми майскими праздниками (правда, по нашему календарю это 23 миазиа, и год сейчас не 1985-й, а 1977-й) я был в унылые просторы саванны.— На дорогу обратите внимание: чисто, под корень все срезано. Тут постарались Гетачеу Чекола и Фирев Абеба, эфиопские бульдозеристы. Мы с ними вместе на базе живем — без их помощи с таким объемом работы не справились бы.

Владимир Иванович с уважением говорит об упорстве эфиопских друзей в настойчивом поиске природных богатств в Огадене. Исходя из геологического строения района в Огаденском бассейне, здесь весьма вероятны залежи фосфоритов. Но главное, конечно, нефть. Поисками ее и раньше занимались различные западные фирмы, но нашли лишь немного газа.

— Дело даже не в немедленном результате — поиск может быть длительным. Американцы держались замкнуто, вели себя высокомерно, показывали свое превосходство над эфиопами и вызывали к себе недоверие.— Юрийчук умолкает на минуту.

— Припоминаю один случай. Мы бурили первую скважину, и я заметил, как один эфиопский рабочий приглядывается к сливной яме. Подхожу ближе и вижу, как он нюхает слитое, уже отработанное дизельное масло. Потом подружились, и он признался: «Думал, нашли нефть и скрываете...»

Весь народ ждет открытия нефти. Когда к нам прилетел товарищ Менгисту Хайле Мариам, я водил его по буровой. Генеральный секретарь ЦК РПЭ держался по-деловому, интересовался советским оборудованием. Он сказал, что сейчас стране нефть обходится дорого, приходится за нее платить золотом, хлопком, кофе. Поэтому поиски своей нефти, ее открытие — важнейшее дело для народного хозяйства.

Все в нашей экспедиции хорошо понимают это. И не только сами не жалеем сил, но и готовим эфиопских специалистов. Первое время они со сменой работали, стажировались, теперь на курсах учатся.

Уже после моего отъезда в Дыре-Дауа побывал министр шахт и энергетики Текезе Шоа Айитенфису. Он вручил дипломы эфиопским бурильщикам, окончившим технические курсы, где преподавали советские специалисты...

— На посадку идем,—выглядывая из пилотской кабины, предупреждает командир самолета Юрий Алексеевич Казанцев.

Фото И. Малярчука и В. Михайлова

Еще перед вылетом из Дыре-Дауа, знакомя меня с экипажем, он пошутил:

— Команда «воздушного трамвая». Буровиков на работу возим. Правда, подчас легче в Аддис-Абебу слетать, чем их из саванны доставить. Здесь налетали больше, чем за всю жизнь. Возим все, даже воду. Одним словом, обеспечиваем бесперебойную работу бурового оборудования.— Затем добавил:—Но мирные полеты любые хороши.— Казанцев кивнул в сторону соседней взлетной полосы. Там замер пузатый и пятнистый транспортный самолет ФРГ. Рядом с черным крестом и военной геральдикой на фюзеляже, по которым можно даже определить подразделение бундесвера, откуда прилетела машина,— голубая надпись: «Полет милосердия». С самолета выгружали мешки с канадской пшеницей.

Хотя на эфиопских аэродромах самолетов ФРГ и США меньше, чем Аэрофлота, но хорошо, что они не участвуют в военных маневрах у берегов Африки, а прилетели сюда с мирными грузами.

Наш Ан-26 снижается, делает заход над небольшим полем с пожухлой травой. Этот травяной аэродром уезжен до такой степени, что, когда мы садимся и самолет начинает подпрыгивать, за его хвостом возникает роскошный шлейф пыли. Пожалуй, в сезон дождей, когда эта пыль превратится в грязную кашу, сесть будет нелегко.

Наши летчики порой совершают невозможное в незнакомом небе Эфиопии. Они по карте прокладывали первые маршруты для спасения голодающих в засушливых районах северо-востока. Точно сажали тяжело груженные продуктами и медикаментами самолеты на короткие каменистые полосы. Вертолетчики умудрялись приземляться на крохотные пятачки площадок над ущельями в горах. Исчертив своими маршрутами небо почти над всеми провинциями страны, сделав тысячи вылетов — в любое время суток, чтобы уберечь людей от голодной смерти, летчики помогали чем могли, делились своим пайком и глотком воды с бедствующими...

У края травяного аэродрома ждут автомашины: прибыли за новой сменой и грузами. Вначале я не понимаю, почему мне предлагают сесть в кабину именно головного грузовика. Но через несколько километров все становится ясно.

Каменистый участок дороги кончается, и колеса машины погружаются в глубокие разбитые колеи, заполненные мельчайшей пылью.

Машина по кузов плывет в ее мягких, упругих волнах. Жирная красная пыль забивает нос, глаза, уши, покрывает руки таким толстым слоем, что можно на коже писать и рисовать.

По сторонам верстовыми столбами мелькают красные термитники. Одни похожи на пирамиды, другие — на глиняные вазы с растущими прямо из них ветками. Обожженная солнцем красная земля термитников кажется мертвой. Но только кажется. Под спекшейся крепче цемента коркой творит свой таинственный круговорот жизнь. Термиты — древнейшие насекомые, предки которых парили над гигантскими папоротниками еще четверть миллиарда лет тому назад...

За термитником видна вышка буровой.

Дорога уводит нас дальше в глубь саванны, и начинаешь обнаруживать ее обитателей. Вот два мангустика, вытянув пушистые хвосты, проскочили перед самым носом машины. Можно было даже заметить поперечные полоски на их спинках.

— Облегчают нашу жизнь эти зверьки,— замечает сидящий со мной в кабине Юрий Житченко, комсорг с буровой.— Как только на новое место переезжаем, под вагончиками тут же поселяются змеи. Сильно ядовитый укус у них, говорят эфиопы. Ну а мангусты, известные ловцы змей, их в страхе держат. По утрам ноги в сапоги не вздумай сунуть — сперва их требуется вытрясти как следует. Не только змеи — скорпионы частые гости. Вообще, экзотики хватает...

Наворачиваются на колеса километры красно-бурой саванны. Трудно представить эту выжженную плоскость в зарослях колючек, канделябрового молочая зеленой и цветущей. Такая она, как говорят, в сезон дождей. А Житченко тем временем продолжает про экзотику.

— В письме из дома про львов спрашивают. В здешних местах они, конечно, водятся, но сейчас к реке отошли, километров за пятьдесят от нас. Там места повлажнее — дичи больше. Зато нам житья не дают гиены: кружат вокруг буровой, стащить что-нибудь съестное норовят. В Дыре-Дауа они аж на городские окраины забегают, вертятся около свалок. Ночью на охоту выходят, глаза сверкают красным огнем. И спать не дают — пригнут морду к земле и воют. Если антилопу настигнут, сразу перебранка начинается, вроде хихиканья — добычу делят.

...Из придорожных кустов выпорхнула странная птица, похожая на сороку, но с желтой головой. Стаей промчались легконогие маленькие антилопы с закинутыми назад острыми рожками, мелькнув белыми задиками. Следом желтой молнией сверкнул, словно спринтер, рвущий финишную ленту, стремительный зверь.

— Ух, как гончая пролетела...— вздохнул мгновение спустя Юрий.— Чемпион среди зверья по бегу — гепард. Гнал «томми» — газелей Томсона. Они быстрые, увертливые, их в саванне много. Но «томми» от гепарда не убежать. Иногда едешь, а он вдоль дороги несется, в момент машину обгонит, и нет его — исчез за кустами. Но о гепарде все знают, что он хороший охотник, а ведь гиены, если стаей накинутся, много могут антилоп порезать.

Поселок буровиков в саванне. Здесь поселились заблудившиеся страусята.

До приезда в Эфиопию мне, как и многим, казалось, что гиены трусливые и способны лишь воровать остатки добычи у львов или леопардов. Оказалось, однако, что пятнистые гиены сами неутомимые и смелые охотники, а крупные хищники часто лишь отгоняют их от законно принадлежащей им добычи. Гиены к тому же хитры и изобретательны: заходят в города, даже в Аддис-Абебу, проникают в хозяйственные постройки, губят домашний скот и даже могут напасть на человека. По африканским поверьям, нос убитой гиены дает охотнику необыкновенное чутье и приносит ему удачу...

На плоской саванне, которую слегка разнообразили лишь приплюснутые шапки зонтиковидных акаций, возникла резкая вертикаль.

— Вышка,— показал вперед Житченко.— На пятьдесят метров поднимается, как семнадцатиэтажный дом. Собираем ее вначале в горизонтальном положении, потом ставим. А вот с перевозкой мучились. Но наши буровики придумали свой способ, как легче такую махину транспортировать...

Выпрыгнув из машины, мы на ходу отряхиваем пушистую пыль, и Владимир Иванович Юрийчук и Абдульфаттах ведут к буровой установке.

У пульта бурильщика коренастый Житченко в испачканной мазутом майке и желтой каске на голове. Советские бурильщики работают вместе с эфиопскими — Абрахамом Бизунехом и Алему Мулеттой, прошедшими хорошую стажировку. Шел подъем бурильного инструмента после отбора образца керна с больших глубин.

— Буровая установка у нас надежная, и люди умелые. Возьмите хоть Малярчука: всю жизнь при скважине, он ее как живую чувствует.— Владимир Иванович опирается о железные перила смотровой площадки, вглядываясь в широко распахнувшуюся равнину, и вдруг улыбается.— Остается лишь на ловушку-пустоту с нефтью наткнуться. Тут уж сейсмики нас не подведут...

Позже, в лаборатории, я видел, как Малярчук и Абдульфаттах, обсуждая последние результаты бурения, ласково поглаживали образцы керна.

Уже когда я садился в машину, чтобы отправиться в обратный путь к самолету, подошел Иван Николаевич Малярчук и протянул черный пакетик:

— Это снимки страусов. Вы вот о животных саванны расспрашивали, а они у нас на буровой жили.

Фото И. Малярчука и В. Михайлова

Началось с того, что однажды к вечеру в кустах заметили за красными термитниками торчащие на длинных шеях головы страусят. Вероятно, отбились от семьи, хотя обычно молодежь опекает страус-папаша. Он выкапывает ямку и насиживает яйца, которые ему подкатывает страусиха. Папаша и разговаривает со страусенком, когда тот подает голос из яйца. Наконец страусенок пробивает себе путь к свету сквозь скорлупу. Это нелегко, ибо у страусиного, самого большого в природе яйца, стенки не уступают по толщине фаянсовой чашке. Заботливый папаша охраняет птенца от гиен и других опасностей. Но этих, видно, не уберег, вот они и прибились к буровой. Они очень привыкли к людям и семенили за ними, словно собачки. Особенно полюбили они эфиопских поваров. Страусята вопреки всем учебникам зоологии с огромным удовольствием выхватывали прямо из алюминиевых тарелок буровиков куски мяса. В своей прожорливости они доходили до того, что проглатывали гайки и другие предметы, особенно блестящие. (Рассказывают, что один африканский страус проглотил пятьдесят три алмаза. Желудки страусов, погибших в зоопарках, напоминают свалку, хотя чаще всего к печальным последствиям это не приводит — камешки, которые птицы заглатывают с пищей, могут перетереть самый невероятный предмет, попавший волею случая в желудок.) Отдыхая или играя, страусята любили прятаться в кустарнике, ложась и вытягивая на земле свои шеи. Пожалуй, эта особенность их поведения породила древнюю легенду, будто страус от испуга прячет голову в песок. Попробуйте подойти к такой проводящей «страусиную политику» птице поближе, как она моментально вскочит и убежит. Когда пришло время буровой переезжать на новое место, страусята уже выросли и могли остаться без опеки...

Обратный путь по красной изнурительной дороге подарил нам еще одну встречу.

Когда машина выбиралась из очередной колдобины, из-под колес метнулся коричневый ушастый клубок.

— Ну чисто як зайчик,—охнул шофер.— Чуть не придавили.

Крошечная антилопа, отбежав немного, остановилась под колючим кустарником, казавшимся ей, такой маленькой, надежной защитой от рычащего чудовища. Она удивленно смотрела нам вслед, и мне почему-то сразу вспомнился перевод слова «антилопа» — «ясноглазая». Конечно, из машины не было видно выражения ее огромных глаз. Но фигурка ее до сих пор перед моими глазами: хрупкая, на тоненьких ножках, стоит она, беспокойно насторожив ушки. Если бы оказаться рядом с тем колючим, спрятавшим ее кустом, то можно было бы услышать короткие звуки: «дик-дик», которые всегда издает это хрупкое существо от испуга.

Поэтому и называют эту антилопу, рост которой не превышает тридцати сантиметров, дикдик.

Может быть, небольшой рост да быстрые ноги — главное преимущество дикдика, когда он спасается от хищника. Вряд ли тот сунет свою морду в колючие заросли. Обычно дикдики живут парами, а появившемуся детенышу нужно надеяться на свою защитную окраску и тихо сидеть в кустах. Но вскоре он, как и родители, тоже «живет на бегу», надеясь на свой великолепный слух, обоняние и ноги.

К человеку дикдики весьма доверчивы. Слишком доверчивы. Они подпускали к себе жителей саванны, и те убивали беззащитных животных броском палки. Из нежной кожи этих антилоп делают отличные перчатки. Но одна маленькая антилопа — одна перчатка. Поэтому требуется много шкурок. В шестидесятые годы, например, из Сомали ежегодно вывозили сотни тысяч шкурок дикдиков.

Об этом я узнал позже, и вспомнился мне робкий дикдик, глядящий вслед нашей машине с обочины красной дороги...

Уставшие буровики безмолвно улеглись в самолете на сиденьях и грузах.

...Большой день саванны подходил к концу. Солнце касалось горизонта, когда самолет разбежался по полю, взлетел. Саванна тихо растаяла внизу в красных тучах взметнувшейся пыли.

Аддис-Абеба — Дыре-Дауа — Москва

В. Лебедев, наш спец. корр.

Просмотров: 4594