«Ищите золото в земле...»

01 апреля 1986 года, 00:00

Фото ТАСС

«После продолжительного периода засухи почти по всей Эфиопии идут долгожданные дожди...» Даже вдали от Африканского континента эти газетные строчки вызывают облегчение. Как же радуются сезону дождей миллионы жителей Эфиопии, крестьянской страны! Правда, дождь не всегда благо — в некоторых районах страны проливные дожди в прошлом году вызвали наводнения. Вся эфиопская земля жаждет живительной влаги. Стране, не зря получившей в древности название «хлебной корзины Востока», очень нужен сейчас хороший урожай.

Особенно ждут дождя иссушенные зноем северо-восточные районы, которые всего более поразила засуха. Читаешь это жесткое слово «засуха», и перед глазами снова встают врезавшиеся в память картины...

...Вертолет Ми-8 летит над первозданным сплетением коричневых хребтов, которые перемежаются рифтовыми долинами, выжженными до белесой желтизны безжалостным солнцем. Словно линии марсианских каналов, прорезают растрескавшуюся землю вади — русла высохших рек, в ложе которых ветер гоняет маленькие пыльные смерчи.

У пустынных клочков полей, отороченных бесполезной оградой из камней, жмутся заброшенные жилища. Около них не то что человека — собаки не сыщешь, На прежде зеленые склоны и долины засуха бросила черную тень бесплодия и смерти.

Прямо по курсу светлеют ряды палаток. Садимся на небольшой пятачок посадочной площадки, где в ожидании вертолета застыла толпа людей в белых накидках. Рядом груда нехитрых пожитков: корзинки, посуда, джутовые мешки с одеждой. За ними под тентом раздают изможденным людям еду, а в большой палатке работают врачи и фельдшера. Вдали, у подножия холма, видны бугорки могил, и несколько человек копают новые — очень много жизней унесли засуха и болезни. Поэтому здесь так ждут прилета спасительных советских вертолетов.

Эти палаточные городки переселенцев — настоящие оазисы в районах засухи.

До сих пор я слышу: еле шелестят сухие губы седого крестьянина (у него умерла вся семья, кроме худющей, большеглазой внучки): «Земля высохла. Воды нет. Скот погиб. Еда кончилась. Вымерла бы вся деревня, все мы, если бы не правительство и ваша помощь...»

Маршруты советских Ан-12 и Ми-8 пролегли над многими провинциями Эфиопии. С продовольствием, медикаментами, одеждой они сделали тысячи вылетов, садились на неподготовленные аэродромы, крохотные пятачки, унося от смерти десятки тысяч людей из района засухи. А сколько раз мы видели взбирающихся на горные кручи и на равнинах в клубах красной пыли колонны наших ЗИЛов, везущих самые необходимые грузы в южные и западные районы страны.

...На этих целинных землях уже в прошлом году стали строить новую жизнь более миллиона людей. Подобное переселение практиковалось революционным правительством в засушливые годы и раньше, так что уже можно посмотреть реальные всходы этой кампании.

Во время поездки с советскими специалистами в провинцию Харэрге мне удалось увидеть старый деревенский быт и побывать в новом сельскохозяйственном кооперативе...

Земетча в деревне

За поселком Годе — база сейсмической партии, входящей в состав советской нефтепоисковой экспедиции в Эфиопии. Я напросился в маршрут с Василием Петровичем Шапкариным. Старый топограф в очередной раз отправлялся в caванну привязывать маршруты «сейсмиков» к местности и обещал показать мне известную в стране реку Уаби-Шэбэллу.

...Видавший виды «уазик» с утра бороздит бескрайнюю саванну. Своим однообразием она так похожа на море, что напрашивается фраза: «Мы плывем в просторах саванны». Но определение это явно не подходит, так как на буграх сильно подбрасывает, и руки мои, вцепившиеся в сиденье машины, уже занемели. Кажется, душу машина вытрясла не из меня одного, а сама неутомимо позвякивает своими разболтанными частями. Стекла опущены — в машине клубится липкая смесь горячего воздуха с мелкой пылью. Седые волосы Василия Петровича потускнели от пыли. Я чувствую, что даже ресницы стали тяжелыми.

Справа и слева от машины закручивались высоченные смерчи, стараясь, словно злые духи, поймать нас в свои пыльные объятия. У горизонта в белесом жарком небе лениво парили стервятники.

— Жилье, пожалуй. Заглянем? — предложил Шапкарин и погнал машину вперед.

Обогнув бурые обелиски двухметровых термитников, мы попали в свой же пылевой шлейф. Пыль плавно оседала, и как мираж перед глазами проявлялся палаточный городок. Паслись белые овцы, все — черноголовые, такая, вероятно, порода. Подальше жевали траву козы.

Их стерегла девочка в красной рубашке, стройная, как статуэтка из черного дерева.

Мы двинулись по тропинке к жилищам кочевников. Перед нами неторопливо прошествовал марабу. С достоинством нес он большое тело на негнущихся ногах, важно покачивая огромным носом. Ни дать ни взять чопорный чиновник на прогулке.

Рядом шел караван — три одногорбых верблюда-дромадера. Именно их Брем называл самым неприятным созданием природы, высмеивая трясущиеся во время бега губы и неизящную манеру передвигаться словно на ходулях. Может быть, в период гона самцы-дромадеры являют собой и не самое привлекательное зрелище: они прыжками гоняются за соперниками, злобно кусают и бьют ногами друг друга, издавая жуткие, стонущие звуки. Но когда видишь караван в пустыне, верблюдов-тружеников за работой, невольно напрашиваются применительно к ним эпитеты «величавые», «благородные». Среди домашних животных верблюд вообще уникален, а кочевник без него просто пропал бы в пустыне. Шагая от восхода и до заката солнца, караваны верблюдов везли на себе золото и пряности, соль и чай, другие товары, устанавливая контакты между странами и народами. С верблюдами выигрывали сражения, и верблюдами платили выкуп за невест.

Праздник на деревенской площади.

Дромадеров, идущих сейчас рядом с нами, вряд ли можно назвать красавцами. Они довольно уныло тянулись за своим погонщиком, связанные, как говорится, одной веревочкой. Высокий худощавый человек держал за повод одного верблюда, а второй и третий были привязаны поочередно поводками к хвосту предыдущего. С боков клочьями свисала свалявшаяся шерсть, а горбы понуро клонились набок. Но эти несытые животные тащили на себе довольно солидный груз. К деревянным крестообразным каркасам, надетым на спину, были приторочены вязанки хвороста, а у последнего верблюда — деревянные кувшины с водой.

Вероятно, сомалийцы — один из кочевых народов саванны — в поисках корма для овец и коз (верблюд-то может закусить и ветками растений, похожими на колючую проволоку) откочевали далеко от источников воды и теперь подвозили ее к стоянке. Кроме воды и дров, почти все остальное необходимое в хозяйстве кочевника дает верблюд: мясо, жир и молоко — основные продукты в рационе пустынного жителя. Верблюд же дает жир для светильника и смазку для кожи. Обувь, сосуды для хранения жидкости делают из верблюжьей шкуры, и ею же обтягивают стены шатров. В здешнем, правда, стойбище жилища возводились из веток, оплетенных травой.

С разрешения погонщика верблюдов мы заглянули в его жилище. Перед входом обошли загородку для скота из колючего кустарника — защиту от ночных хищников. Ближе к дверям была мужская половина, а дальше — женская, где мелькнула чья-то белозубая улыбка. Хозяин объяснил, что такую хижину разбирают в считанные минуты. Ее грузят на верблюдов, укладывая на тот же каркас, что и дрова. И караван может снова отправляться на новые места...

По дороге к реке нам повезло. В небольшом поселке — единственную его улочку составляли лавочки с разными нужнейшими товарами для кочевников — мы встретили секретаря районного комитета РПЭ Гетачеу Таддесе. Невысокий, с короткой стрижкой, он вежливо протянул узкую руку с длинными пальцами и сказал, что встречался с нашими геологами в городке советских специалистов в Дыре-Дауа. Затем радушно пригласил нас поехать вместе в один из сельскохозяйственных кооперативов:

Крестьянка на минуту оторвалась от домашних забот и позвала детей, чтобы запечатлеться на фото.

— У меня там дела, а вы посмотрите, как привыкают к оседлой жизни кочевники, как освоились на новом месте переселенцы из засушливых районов, прибывшие к нам несколько лет назад. Кстати, Дохерер стоит прямо на берегу Уаби-Шэбэлла, к которой вы направляетесь,— добавил секретарь.— В похожей деревне в крестьянской семье в провинции Арси прошло и мое детство...

В дороге товарищ Гетачеу рассказал о своей жизни, сложившейся, как и у многих двадцатилетних после революции, необычно для простого эфиопского крестьянина. Он и сейчас любит навещать свой дом в местечке Чанге-Лоде. Когда отец и старшие братья строили этот обычный амхарский (Эфиопию населяют многие народы, говорящие на 95 языках. Два основных народа, амхара и оромо (в литературе их еще называют галла), составляют около 80 процентов 42-миллионного населения страны. (Прим. авт.)) тукуль, Гетачеу не отходил от них. Он смотрел, как вбивают по окружности колья для стен и зарывают в землю центральный столб — основание для крыши. Мать приносила солод — символ плодородия, и клала в ямку под столб, поливая землю из кувшина самодельным пивом — «телла», чтобы в доме были достаток и благополучие. Промежутки между столбами закладывали хворостом, а затем стену обмазывали глиной, смешанной с соломой. Гетачеу таскал гибкие ветви деревьев — их сворачивали в кольца, прикрепляли к верхушкам кольев, и на них держалась конусовидная крыша: сверху солома, а основа — из веток можжевельника, защищающего хижину от термитов.

Гетачеу часто скрывался в раскаленный полдень в новом тукуле, где пол приятно холодит ступни ног и от конской сбруи, развешанной на крюках по стенам, знакомо пахнет кожей. В дождливые холодные вечера он забирался с ногами на «алгу» — постель, деревянную раму на подставках, заплетенную тонкими ремнями. Натягивал на себя шерстяное одеяло и слушал, как стучит глиняными горшками мать, готовя на ужин тушеный лук с яйцами и острой приправой. Потрескивал хворост в каменном очаге, от дыма щекотало в носу, и Гетачеу потихоньку засыпал...

Ему снилось, как от него убегают козы и овцы, а он, совсем маленький, никак не может согнать их вместе. Испуганный, он кричит; «Отец! Отец, помоги...» И сон прерывался.

Как многие амхарские дети, он начал работать по хозяйству в четыре года. Вообще эфиопские дети взрослеют очень рано: после десяти лет мальчики получают клочок земли, на котором выращивают урожай, а девочки ведут домашнее хозяйство: убирают дом, стряпают, прядут, приносят воду и дрова. Так же рано начинается семейная жизнь — для девушек в тринадцать-шестнадцать, для юношей — в семнадцать-двадцать.

Обычно сватают молодых родители, и они же потом помогают новой семье обзаводиться собственным хозяйством.

Конечно, Гетачеу больше всего нравились праздники, например, Новый год и Мэскэль — в сентябре, после окончания сезона «больших дождей»,

С вечера сельскохозяйственные орудия убирают в кладовку, птицу загоняют в загородку в хижине, а лошадей и коров в небольшую пристройку. Наступает утро, и ты свободен. Отец надевает белейшую праздничную шамму — накидку с цветной каймой, мать наряжается в длинное платье с широкими рукавами, украшенное вышивкой, и вся семья направляется в церковь (Амхарцы исповедуют христианство монофизитского толка. (Прим. авт.).).

Так бы и шла обычным порядком жизнь амхарского паренька из провинции Арси: с утра до вечера гнуть спину на пахоте, ночью — короткий отдых в тукуле, а созреет урожай — отдавай почти весь хозяину.

О крестьянской жизни образно сказано в памфлете, ходившем по рукам в Эфиопии в начале XX века: «Велики беды человека, желающего жить крестьянским трудом в нашей стране. Он еще и борозды не провел, как является начальник со словами: «Неси налог!» Когда он возвращается домой, проработав весь день, он видит, как солдаты толкают его жену, говоря: «Пеки хлеб, готовь приправу!» Всякий раз, когда господа ему велят, он бросает дело по своему дому и работает безвозмездно, как раб, в их доме. Он не знает, как расплатиться со своими ежегодными долгами, живет в вечной тревоге».

— Бедствовал эфиопский крестьянин при императоре Хайле Селассие,— качает головой Гетачеу.— Половина крестьян вовсе не имела земли, а остальные владели участками не больше гектара. Почти вся земля была поделена между императорской семьей, светскими и духовными феодалами и монастырями. Вы не поверите, рас (князь) Месфын Сылеши имел два миллиона гектаров земли — это не считая владений здесь, в Харэрге. В нашей деревне за аренду помещичьей земли крестьяне выплачивали землевладельцу до трех четвертей урожая. А на праздники, взять хоть бы тот же Мэскэль, мы с отцом обязаны были тащить хозяину подарки: курицу или овцу от всей деревни. Так бы и продолжалась эта подневольная жизнь, если бы революция в 1974 году круто не изменила крестьянскую судьбу. И мою тоже.

С детства отец повторял мне заповедь из эфиопской сказки: мудрый старик советует своим сыновьям: «Ищите золото в земле... Вскапывайте землю, ухаживайте за злаками, которым она дает жизнь, и богатый урожай принесет вам счастье». Поэтому, отходив положенное число лет в ближайшую (всего пять километров от дома) школу, я поступил на открытые новой властью для бедноты сельскохозяйственные курсы...

Как в той эфиопской сказке о тайнах земли, эти годичные курсы открыли перед Гетачеу целый мир. Он познавал, как выращивать кукурузу и тэфф, арбузы и ананасы, овладевал наукой орошения земли и учился считать затраты и прибыли сельского хозяйства в интересах революционного государства. Гетачеу становился специалистом и одновременно все яснее понимал свое место в борьбе с врагами своего государства.

Он беседовал с молодыми ребятами, объяснял им выгоды совместной работы в кооперативе. Лучше всех слов агитировала аграрная реформа, сокрушившая старые порядки в деревне.

Гетачеу никогда не забыть сияющие лица односельчан, получивших впервые в жизни свою землю, которая стала «собственностью народа». Они радовались, что теперь ничего не должны хозяевам, радовались, что землю их семьи никто не сможет отнять, заложить, продать за долги. Семья Гетачеу первой вступила в крестьянскую ассоциацию — ячейку новой формы самоуправления на местах. Всему этому отчаянно сопротивлялись бывшие помещики.

Правительство обратилось за помощью к молодежи. Десятки отрядов, тысячи школьников и студентов-добровольцев разъехались в ответ на революционный призыв по всей Эфиопии, образовав в самых глухих уголках провинции около полутысячи лагерей. Используя опыт Кубы, эта кампания под названием «Развитие через сотрудничество» (по-амхарски «земетча») ставила своей целью разъяснение смысла перемен, значение доктрины «Итьопия — тэкадема!» («Эфиопия — прежде всего!»), обучение крестьян грамоте, осуществление аграрной реформы, оказание медицинской помощи.

Гетачеу, захлестнутый волной перемен, развил бурную деятельность в своей деревне. Он устраивал быт приехавших студентов, вместе с ними учил крестьян современной агротехнике, а по вечерам «всем миром» начали строить больницу.

Но глухое недовольство богатеев переросло в открытую вражду к революции. Враги стали нападать на лагеря добровольцев, убивать из-за угла.

После уборки урожая. На току.

Гетачеу организует отряд из местных юношей и девушек. Когда в кооператив, где он стал работать агрономом, ночью ворвалась банда, его молодежный отряд отразил нападение, спас от огня хозяйственные постройки. Одному из ребятишек удалось вызвать помощь -— подоспело ополчение, и бандиты бежали. Гетачеу смог через семьи знакомых крестьян встретиться с молодыми парнями из банды, побеседовать с ними по душам и привлечь их на сторону революции. После этого многие бывшие бандиты пришли в кооператив, получили землю, стали заниматься мирным трудом.

— Затем я стал председателем местной организации Ассоциации молодежи революционной Эфиопии, вступил в члены РПЭ, перешел на партийную работу в госхоз, а после окончания партшколы в Аддис-Абебе меня направили работать сюда, в саванну.

Продолжая говорить, Гетачеу показывает вперед:

— Вон она, наша Уаби-Шэбэлла. Я смотрю на эти зеленые берега, меж которых струится бесценная влага, и в голове вместо поэзии сплошные хозяйственные расчеты, совсем как компьютер стал.— Лицо его освещает мягкая улыбка.— Побольше бы у реки создать кооперативов, переселить сюда людей — ведь засуха отразилась и на нашем районе. У нас во многих деревнях еще сидят при светильниках, а какая силища в реке, сколько от нее можно получить энергии...

Хорошо знают специалисты в Эфиопии, особенно обучавшиеся в Советском Союзе, слова Ленина о значении электрификации в строительстве новой жизни. Знает это и Гетачеу Таддесе, связывая планы развития своего района со строительством ГЭС. На реке Уаби-Шэбэлла сооружают при техническом содействии советских инженеров гидроэлектростанцию.

— Будет ГЭС, пойдет ток по проводам к нашим поселкам, и оживет саванна,— восклицает Гетачеу.— В садах станут зреть фрукты, а пшеница разольется по саванне золотым морем, как на моей родине в Арси. Все это дадут электричество и вода. А то видите, как примитивно устроено орошение сейчас...

Советские специалисты на опытных полях Амбо под Аддис-Абебой.

Секретарь легко выпрыгивает из машины и просит нас обождать у реки, пока он предупредит хозяев. Затем стряхивает пыль со своего аккуратного серого костюма и направляется через реку по мосту. На том берегу видны среди деревьев дома. Лишь орлы-рыболовы лениво парят в жарком полуденном воздухе над рекой.

Мы ждем его на берегу узенького канальчика, идущего к поселку Дохерер. Насосы гонят в него по желобам воду из реки.

— Рыбки половить не хочется? Удочка есть в машине,— предлагает топограф Шапкарин.— А что, здесь хорошая рыбалка: ребята здоровых сомов вытягивают. Леша Корунаев отличился — на донку, на мясо, черепаху подловил.

Спускаемся по глинистому берегу реки к самой кромке мутно-желтой воды. Сразу ощущаешь хрустящий песок на зубах, пыльную, пропотевшую ковбойку — так и хочется окунуться. Но в голове всплывает фраза из какого-то африканского пособия для путешественников по Эфиопии: «Подходить к берегам рек следует с опаской, поскольку повсюду множество крокодилов». Опускаю руку в воду — совсем теплая.

— Мы вот тоже от жары мучаемся, но не купаемся. Местных, особенно ребятишек, крокодилы таскают. Без рук, ног остаются. Знаете, как тут скот поят? Стучат по воде палкой или кидают камни — отпугивают зубастых.

Шапкарин не преувеличивал. Мне запомнился эпизод из любимого мною труда одного из первых русских путешественников по Эфиопии, первопроходца Кэфы в конце XIX века, Александра Ксаверьевича Булатовича «С войсками Менелика II»: «...принесли только что покусанного крокодилом солдата, и раненый был так перепуган, что лицо его казалось зеленоватым. Он купался вместе с товарищами, и крокодил, схватив его пастью поперек всего тела, потащил под воду. При виде этого солдаты подняли крик, и крокодил выпустил свою жертву. На плечах и на груди у солдата было 12 глубоких ран, нанесенных как будто острыми зубцами пилы... Я зашил ему раны и наложил 32 шва. Через несколько дней он выздоровел...»

Но как мы ни всматривались в мутные глубины реки, ничего похожего на крокодила обнаружить не смогли. Разве что бревно-топляк выглядело подозрительно.

С другого берега нам уже махали рукой — приглашали в поселок. Сразу за мостом нас встретил председатель кооператива Юсуф Тесемма. Он хотел показать нам поля. Пока мы шли меж зеленых посевов, он то и дело указывал рукой на делянки и с гордостью пояснял:

— Здесь у нас кукуруза, а тут лук; бананы вы, конечно, знаете, а на этих деревцах, видите, небольшие плоды — это папайя. Выращиваем перец, свеклу — наш кооператив овощеводческий. Вы уж извините, секретаря райкома нет. Он осматривает машину,— в его голосе зазвучала нескрываемая гордость.— Государство нам передало бесплатно трактор. Когда-то он принадлежал крупному землевладельцу, но тот вскоре после революции сбежал. Теперь трактор достался крестьянам. Вы знаете, производственные кооперативы нашей провинции за хорошую работу получают тракторы «Назрет».

Я уже знал, что в городе Назрет построен по советскому проекту тракторосборочный завод, выпускающий близнецов минских «Беларусей».

— Мы уже купили дисковые бороны — у кооператива есть счет в банке,— продолжал председатель.— Теперь есть где хранить овощи и фрукты: в столице советские инженеры помогли построить большой холодильник и еще строят четыре. Рефрижераторы «Этфрут» могут увозить урожай из Харэрге прямо в Аддис-Абебу, в хранилища-холодильники. Это очень хорошо...

Мы вступаем под густую тень улицы-аллеи. Вдоль главной и единственной деревенской улицы выстроились жилые и чуть вдалеке — хозяйственные постройки. У первого дома нас приветствует голосистым кукареканьем петух. Он гулко хлопает крыльями у дверей нового дома. Это не хлипкий травяной шалаш кочевников, а солидное жилище сельского хозяина. Стены из стволов молодых деревьев обмазаны глиной, крыша покрыта рифленым железом.

Наступил полдень — время обеденного перерыва. Женщины хлопочут перед домами у открытых очагов — варят что-то на огне в глиняных горшках. Входы домов прячутся в зелени деревьев, по ветвям которых перепархивают изумрудные абиссинские скворцы. За одним из домов среди листьев банана выделяются красные и желтые кофточки женщин, рубашонки детей. Хозяйки, сидя на корточках, мелко рубят какие-то волокна, превращая их с помощью палок, похожих на скалки, в белую массу.

— Правда, рощица похожа на банановую? — спрашивает лукаво председатель.— Но это — энсет, кормилец наш.

Позже я узнал, что «музу энсете» — это многолетнее растение, называемое еще ложным бананом, которое кормит миллионы эфиопов. Большие листья, напоминающие листья банана, идут на крыши хижин, из них делают также циновки и корзины. Но выращивают энсет не из-за мелких плодов, появляющихся на деревьях всего лишь раз за их жизнь, а ради корней, из которых приготавливают муку для лепешек. Чем больше выдерживают энсет, обернутый в широкие листья, зарытым в ямах, тем выше он ценится.

— Хлеб из муки энсета называется «кочо», а если мука выдерживалась в яме больше года — «булля». Самый вкусный! — причмокивает Юсуф.

Минутку мы ждем, пока ребятишки перегонят через дорогу коз, и переходим на другую сторону улицы, где в центре деревни, на помосте под соломенной круглой крышей, сидят люди. Они разложили перед собой книжки, тетради, что-то пишут карандашами. Эти крестьяне работают целый день на полях, сейчас — в перерыве — готовят уроки, а вечером занимаются в школе, которая стоит неподалеку, на той же самой главной улице.

В Эфиопии — стране древней культуры, где на протяжении двух тысячелетий велись хроники исторических событий,— население было почти поголовно неграмотно.

Борьба с неграмотностью, начавшаяся сразу после революции, не прекращалась ни на день, а с 1979 года стала всенародной кампанией. Во всех провинциях десятки тысяч студентов, школьников, среди них многие — члены АМРЭ, учили людей в школах и на курсах. Только в одной провинции Харэрге было построено за это время сто школ. Стоит сказать, что более половины взрослого населения страны научились читать и писать, а до революции лишь 6,3 процента народа было грамотным. Недаром Эфиопии ЮНЕСКО присудило международную премию имени Н. К. Крупской за успехи в области просвещения.

— Видите, ребята даже в свой обеденный перерыв занимаются,— говорит секретарь Гетачеу Таддесе, подходя к помосту и подсаживаясь к нам в тень.— Совсем другие люди растут, с новым, отношением к труду, к своей земле. Ведь в этой деревне переселенцы все сделали своими руками — построили дома, прорыли канал, вспахали поля. Сами придумывают названия кооперативам, например: «Под руководством пролетариата сделать нашу землю зеленой» или «Светлое будущее».

Сейчас партия послала в новые деревни добровольцев — молодежь, специалистов сельского хозяйства: они помогают переселенцам из засушливых мест. Все работают там не для себя — для спасения людей, для революции. А наши недруги не видят перемен, хотят зачеркнуть все хорошее в Эфиопии. Вы читали выступление Буша перед поездкой по Африке?

Позже я нашел речь, произнесенную вице-президентом США Джорджем Бушем в Национальном клубе печати в Вашингтоне: «Если бы современный эфиопский фермер последовал примеру Иосифа и в урожайные годы делал запасы на неурожайные, его обвинили бы в капиталистическом «накоплении»... И если бы он захотел продать свой урожай кому-нибудь, кроме правительственного агента по закупке зерна, по любой цене, кроме установленной правительством, его обвинили бы в капиталистической «эксплуатации».

Вроде бы беспокоясь о голоде в Эфиопии, Буш, недовольный социалистической ориентацией страны, походя пытается принизить советскую помощь и заодно поучает эфиопов как жить.

— Вашу помощь не заметит только слепой,— продолжает Гетачеу,— хотя бы в сельском хозяйстве, которое мне ближе. У меня специальность — защита растении, я побывал в Амбо и слушал лекции советских фитопатологов. То, что я увидел в этом городке,— просто чудо на нашей земле. Мы теряем чуть не треть урожая из-за болезней растений, вредителей, а ваши ученые исследуют тысячи сортов злаков и овощей — от пшеницы и тэффа до перца и энсета, даже картофель,— чтобы отобрать лучшие, более устойчивые сорта для здешних условий. Оборудование лаборатории полностью привезено из СССР, в том числе единственный в Восточной Африке электронный микроскоп. Мало того, что советские ученые читают лекции в сельскохозяйственном техникуме, готовят эфиопских специалистов, они, имея опытный участок в соседнем кооперативе, наглядно показывают нашему крестьянину силу науки. «Амбо» переводится как «соленая земля», но у этого места есть другое название — «Агэрэ-Хыйуоте», что значит по-амхарски «земля, где цветет жизнь». Это более точное название.

...Большой день уже кончался, но госте при ильные хозяева кооператива не хотели отпускать нас без традиционного эфиопского обеда. Посреди большой комнаты нового дома стояли грибками круглые, плетенные из соломки столики. На каждом лежали толстенными стопками тончайшие блины. Они были такие белые и тонкие, что поначалу мы их приняли за салфетки. Хозяева по обычаю вежливо приглашали нас, мы отказывались, но затем, омыв руки из кувшина, вместе уселись за столики. Прежде чем предложить что-либо из кушаний, хозяева называли, что это такое. Блины-ынджера, несколько рыхловатые, кислые на вкус, пекут из муки тэффа. За обедом они — традиционно для амхарского стола — служат и тарелкой. На них можно было положить проперченный «тыбс» — жареные кусочки мяса, которые обмакивают в «уот» — разные острые соусы: овощной, рыбный, и еще бог знает из чего, но обязательно огненные, с красным перцем. Нас не угощали только сырым мясом, излюбленным в здешних краях, но непривычным для нас. Из уважения к гостям ячменного пива наливали обязательно так, чтобы лилось через край. Когда секретарь или председатель хотели оказать нам честь, они потчевали нас лучшим куском из собственных рук.

Теперь, когда я встречаю названия «Огаден», «Харэрге» — то перед глазами всплывает не только выжженная до желтизны плоскость саванны, но и зеленый берег над Уаби-Шэбэллой. Я вижу, как от домиков спрятавшихся в бананах, идут опаленные солнцем эфиопские крестьяне работать на своих полях.

На земле, подаренной им революцией.

Окончание следует

В. Лебедев, наш спец. корр.

Просмотров: 5901