Салака с брусничным вареньем

01 марта 1986 года, 00:00

Рисунок А. Гусева

Не сразу до меня дошло, отчего это Иоханнес вдруг заскучал, замкнулся в себе и стал сторониться. Давно уже между краем моря и солнцем — широкий просвет, мы успели обойти несколько банок, а рыбы взяли самую малость.

Обрадовавшись Хели, девушке из Пярну, хорошо знавшей остров Рухну, где я бывал, совсем некстати пустился я в праздные рассуждения: вспоминал, как тамошние рыбаки вот на таких же двух деревянных рыболовных ботах — малом и большом — хорошо брали салаку и как потом в гостях у островитян я ел свежезажаренную рыбу с брусничным вареньем...

— Ei lahe, не идет, — говорила уже который раз Хели тихо и вкрадчиво, так, будто не подтверждала, а успокаивала Иоханнеса.

Старый рыбак перевел взгляд с удаляющихся поплавков на Хели, а потом, рассеянно оглядев палубу с поблескивающей рыбой, уставился на темнеющий вдали остров. Заговорил, и тоже тихо, по-эстонски. Непонятно было: то ли он отзывался на слова девушки, то ли говорил сам с собой. А я, зная лишь условия лова на этом северо-восточном побережье острова Хийумаа, мог предполагать, что Иоханнеса заботит ветер. Он дул с берега, но не был таким сильным, порывистым, каким нам казался.

Холодную пелену над серым пространством воды будоражила и разрывала на скорости наша эрбешка, и влажный дождевой воздух, разлетаясь в стороны, лупил нас по лицам, раздирал одежду.

— Он говорит... надо немного ветер, — услышал я за собой рыбака, самого улыбчивого на боте, но до сих пор не проронившего ни слова.

Почувствовав, что я рад ему, хочу спросить о чем-то, он сказал:

— Меня зовут Эндель.

Эта несвойственная эстонцам поспешность расковала меня и, кажется, придала моему вопросу шутливый тон.

— Скажите, Эндель, а что, если рыбы больше не возьмете сегодня?

Прежде чем ответить, он плутовски скосил глаза на Иоханнеса.

— Разговор будет.

Мне показалось, его облику придавала бравость шестигранная фуражка, с форсом надвинутая на правую бровь... И если бы в это время Иоханнес, слышавший нас, в ответ на подзадоривающие слова Энделя не шепнул мне, что это сам капитан бота, то я по-прежнему считал бы капитаном другого рыбака, того, чьи руки держали штурвал.

Он, третий и последний член экипажа — его звали Роланд, — стоя в дизельном отсеке, по пояс торчал над кормовой надстройкой, и по тому, как с его сухого аскетического лица не сходила ирония, я понял, что он слышал весь палубный разговор. Он лишь изредка оттуда, с высоты своего мостика, подавал какую-нибудь реплику...

Но каждого из них: и Энделя и Роланда — когда они работали у борта, перебирали сеть, — можно было бы принять за родного брата Иоханнеса. Все трое плечистые, на обветренных просоленных лицах маленькие, посеревшие от долгого глядения в море глаза. У всех сильные рабочие руки.

Берег постепенно разбухал, ширился и вдруг стал разделяться на две цветовых полосы: желтая песчаная над водой и еще выше — темная полоса леса. Остров уже не казался плоским, как издали, а в глубине леса открывалось пространство, где виднелись белые башни строений. Стали проступать силуэты судов у причалов, мимо которых мы утром уходили в море. Наш бот несся, высоко задрав нос, и вся выловленная рыба, скатившись к кормовой переборке, обнажила часть палубы.

Хели, невысокая девушка, укутанная в стеганку и затянутая поверх оранжевой штормовкой рыбака, сидела перед Айном, молодым человеком со шкиперской бородкой. Он, с непроницаемым лицом восседая на ящике, держал на вытянутых руках мягкую кожу, сложенную вдвое, в которую Хели осторожно укладывала трепещущую рыбу, да так, чтобы ее спинной плавник оставался открытым. Затем она брала одну из оранжевых пластмассовых бирок, нанизанных на тонкую леску, и пришивала ее к плавнику рыбы. Айн по маркировке на кожаной «обложке» определял ее длину, а Мерле — тоже из группы Хели, — выглядевшая на холодном сыром ветру совсем еще девчонкой, заносила в свою тетрадку данные о рыбе.

Нетрудно было догадаться, что все это делается для изучения путей миграции здешних рыб.

— Хели, — спросил я, — кому-нибудь уже попадалась в сети ваша рыба?

— Попадала. Соседи сообщили о рыбе, которую мы пометили неделю назад, когда первый раз выходили в море.

— Какие соседи? — не понимал я.

— Это с западной стороны Хийумаа, — вступил нехотя в разговор Иоханнес. — Там тоже наши рыбаки есть.

— Но так близко, наверное, неинтересно. — Я решил было разговорить скорее Иоханнеса, чем Хели. Но мое замечание привело в растерянность только ее.

— Ну... — Она напряженно смотрела на палубу, где несколько рыбешек, отбившись от остальных, хватали ртом воздух. — Может быть. Пусть рыба ушла недалеко, но это подтверждает правильность нашей методики... Нам надо знать, куда она идет, чтобы знать, в каких местах исследовать корм, планктон, какие делать прогнозы...

— Но рыба даже не успела вырасти, — упрямо и нелепо настаивал я, чтобы привлечь внимание Иоханнеса.

Старый рыбак, уловив, что вот-вот на него обрушатся мои вопросы, отвел глаза и, иронично оглядев цинковые ванночки и ведерки ученых, побрел по палубе.

Но его странный, снисходительный взгляд заметил не только я. Руки Хели застыли на кромке ведерка: она задумчиво смотрела вслед Иоханнесу, пока тот не скрылся в носовой выгородке бота. «О чем она думала?» — мелькнул вопрос, но в следующую секунду меня уже занимала другая мысль. Вот на боте встретились два разных человека — девушка и старый рыбак. Он смотрит на рыбу как на товар, она же каждый раз с какой-то особой осторожностью выпускает помеченную рыбу в ванночку, и ее лицо светится тихой радостью оттого, что ее рыбы снова уйдут в море.

Я хотел было прямо спросить у нее, как все-таки относится Иоханнес к их делу, но, помня ее смущение, спросил совсем о другом: отчего это она сегодня, охотно поддерживая разговор о Рухну, острове, лежащем в стороне от здешних вод, ни словом не обмолвилась о Хийумаа, у берегов которого мы ходили?

Девушка заметила мое замешательство и, все еще думая о чем-то своем, ответила мне:

— Хийумаа я еще не знаю. Неделю как приехала, сразу попала в Суурсадам к рыбакам... А вы как? — спросила она, принимаясь снова за работу.

Для меня остров Хийумаа оказался настолько велик, что состояние, которое я испытывал в самолете, увидев остров сверху, исчезло тут же, как только мы оказались на земле. А потом, в автобусе, пока долго добирались до Кярдла, «столицы» острова, и вовсе потерял всякую надежду исходить его своими ногами, как это сделал в свое время на Рухну.. В Кярдла я пробыл до вечера и в ожидании поездки в Суурсадам, к рыбакам, коротая время, бродил по городу. Вот тогда-то, глядя на внушительные административные строения, я начал забывать, что нахожусь на острове. Но когда я решил было добраться до Суурсадама пешком и, остановив встречного, спросил, найду ли я в Большой гавани Лййва Иоханнеса, вдруг на меня нахлынуло утерянное чувство: море где-то рядом„.

И вот почему. Человек, напряженно подумав, ответил: «Это далеко. Он живет в теревне». — «В теревне?» — переспросил я, делая так же, как и незнакомец, упор на букву «т», и вдруг осознал: на островах я встречал у эстонцев такое произношение этого слова... Обрадовавшись этому чувству, я не успел удивиться как своему вопросу, так и тому, что Иоханнеса знал весь остров. Ноги снова вернули меня на центральную площадь. Здесь я выбрал новую улицу, но, дойдя до конца, опять оказался в лесу. Прислушался и в который раз поймал себя на мысли, что жду шума моря в верхушках сосен.

Наконец неожиданно одна из петлявших улочек привела меня к берегу моря с крупными валунами. Море, кроткое, тихое, ударило в лицо атласной синевой. Движение воздуха, казалось, едва ли могло погасить пламя зажженной спички...

Что бы там ни было в этот день, на следущее утро, чуть свет, в Суурсадаме мы уже встретились с Иоханнесом. В помещении бывшего портового склада он собирался на промысел: облачался во все рыбацкое. На мои вопросы он отвечал неторопливо, как бы согласуя слова с движениями, которыми совершал привычный обряд экипировки. И эта уверенность в нем привлекала. Натянув на ноги резиновые сапоги, Иоханнес попросил меня подождать его у ворот порта, указал на двухэтажное строение и сказал:

— Пойду будить Хели, она рыбу мерить будет.

Об Айне и Мерле он ничего не сказал. Хотя, как выяснилось, и приехали они сюда, на Хийумаа, вместе с Хели, и жили в одном общежитии. Возможно, думал теперь я, старый рыбак из всех троих молодых людей признавал только Хели.

Как только последняя рыбешка из ведра была отмечена оранжевой биркой и оприходована в тетрадке Мерле, девушки бросились к теплу — в крытую носовую выгородку. Иоханнес сидел в одиночестве у железной печурки, на которой в облаке пара сушились парусиновые рукавицы. И хотя девушки сразу уселись на лавке напротив, рыбак инстинктивно сдвинулся с места в самую узость носа судна, где в плавном лекальном полете встречались доски обшивки. Тепло от жаркой печи быстро оживило девушек, и они, тихо пошептавшись, стали приставать к Иоханнесу, чтобы тот немного порассказал им о Хийумаа.

Иоханнес в смущении прятал глаза. Он перевернул рукавицы и, кажется, только было открыл рот, как в квадрате люка показалось лицо Энделя:

— Пусть он говорит, как жену из Таллина привез.

— Пожалуйста, про это, — ласково сказала Хели. Иоханнес посмотрел снизу вверхна Энделя, потом вдруг откинул голову назад, на борт, прикрыл веки и, сложив руки на широком ремне, заговорил:

— Это случилось очень давно...

— Только не так серьезно, как нам говорил, — опять встрял Эндель. — И товарищ послушает. — Он кивнул в мою сторону.

Белесые брови Иоханнеса в удивлении взлетели высоко на лоб и застыли.

— Это случилось очень давно, — упрямо повторил старый рыбак. — Ее дом сожгла война. Я познакомился с ней уже после освобождения. Но не так скоро... Мы поехали в Хаапсалу, потом на барже пришли сюда, на Хийумаа, в порт Хельтермаа...

Иоханнес говорил медленно. То ли оттого, что он подолгу подбирал русские слова, то ли ему мешало присутствие Энделя, голос его звучал монотонно. Но лицо его светилось добродушием. И то, что до сих пор я принимал в нем за замкнутость души, скорее было озабоченностью.

— Сошли на берег. А она вдруг стала грустная. Тогда я посадил ее в коляску мотоцикла и раньше, чем ехать в наш хутор, повез показать ей остров.

— Откуда же взялся мотоцикл? — спросил я, призывая его к последовательности.

Старый рыбак открыл глаза, словно хотел убедиться, я ли его прервал, и, снова прикрыв веки, ответил:

— Его я оставлял в порту, у бывшей хельтермааской корчмы... Тогда хороших, как теперь, дорог не было. — Он замолчал и, видимо, не найдя нужное слово, скосил полуприкрытые глаза в сторону Энделя. Но тут же, кажется, сам нашел:— Да, да, дорога для лошади...

— Гужевая? — подсказал я, будто переспросил.

— Вот-вот... Она. Мы ехали целый день по этой гужевой дороге. С восточной стороны острова на западное побережье, оттуда на север, на полуостров Тахкуна — снова к морю...

Не знаю. Может, во мне говорило пристрастие к островам, но сейчас, слушая рыбака, я думал о том, что нигде земля так не защищена морем, как на островах. Может, потому-то нигде человек так хорошо не помнит другие острова, как на острове.

Иоханнес снова загрузил печурку аккуратно заготовленными поленьями... Затрещала березовая кора, заметались тени, и запах дыма вплелся в запах старой деревянной обшивки. Все смешалось. И я сижу не в тесноте носовой выгородки, а в рыбацкой усадьбе с открытыми настежь окнами. Вдыхаю запахи копчений, горьковатых можжевеловых дымов. Со всех сторон на остров обрушиваются волны. Слушаю их гулкий рокот, сливающийся с шумом ветра в верхушках сосен.

И печурка трещит, и мотоцикл несется мимо песчаных дюн к мачтовым лесам, которые вдруг сменяют поля высоких трав и можжевельника... дальше — к озерам и уютным, утопающим в садах хуторам со скотными дворами, собачьим лаем... к дворцам и могилам шведских, немецких дворян и баронов с надгробными плитами, саркофагами в древних часовнях...

— Я показал ей даже могилу шведского адмирала, шотландца Лоренса Клейтона, — продолжал свой рассказ хийумааский рыбак Иоханнес. — Его хоронили в пюхалепаской церкви в 1603 году... Да, да. Приехали мы с ней наконец в город Кярдла. И вот, когда она упрекала меня, почему это я не сразу сказал, что остров Хийумаа такой большой и красивый, я понял: пора вести ее в свой дом.

— Ты теперь говори про кяйнаского хозяина, — не унимался Эндель.

Иоханнес улыбнулся. Он видел, как рыбаку хотелось рассмешить девушек.

— Это совсем другая и очень старая история. Очень. — Иоханнес обвел нас взглядом. — Если он сам расскажет, это будет немного смешно.

Эндель уже всем телом налег на кромку переборки, почти закрыл доступ света в нашу уютную каморку. Просунув голову глубоко в выгородку, расплывшись в заговорщической улыбке, повторил слова бригадира:

— Да... а это будет немного смешно. — И принялся рассказывать эту, действительно давнюю, но до сих пор, как он говорил, неувядающую на всем острове историю. — Одна тысяча восемьсот семидесятом году, — со старомодной обстоятельностью начал он, — между Хийумаа и городом Хаапсалу на Большой земле ходил маленький пароход. Его купили, чтобы было сообщение... Назвали «Прогресс». Капитаном сделали одного с нашего острова — Пеэт Кимберг. Тогда один с хутора Кяйна всегда, когда «Прогресс» приходил на остров, приводил в порт Хельтермаа козу и показывал ей пароход и капитана Кимберга, который всегда стоял в кремовом сюртуке на мостике. Капитану это не нравилось, и тогда он подал в волостной суд жалобу на кяйнаского хозяина и на его козу тоже...

Эндель так развеселил девушек, что не сразу мы обнаружили наступившую тишину, и только Иоханнес, сидевший с тенью озабоченности на лице, взяв с печи рукавицы, вернул нас к действительности.

— Надо работать, — сказал он и встал.

Мы выскочили за ним на палубу. Дизель был вырублен, и бот дрейфовал к ставнику.

Иоханнес взял багор, зацепил угол сети, поднял и закрепил его на кормовом кнехте. То же самое сделал Эндель, только на носу бота, и, тут же возвращаясь к Иоханнесу, поднял и закрепил на борту свисающую кромку с поплавками. Рыбаки с нашего бота перешли на малый. Он дрейфовал уже к противоположной кромке «мешка», когда рыбаки в оранжевых штормовках, на ходу подобрав кромку, начали медленно перебирать сеть. Лодка, кренясь, пошла лагом к нашему борту. Какое-то время сеть выбиралась легко, потом труднее, и вдруг она стала рваться. Иоханнес достал иглу с ниткой, и, пока на ходу он наращивал ячеи, остальные смотрели на его быстрые пальцы, тихо переговаривались. Как только пошла работа, малая лодка так накренилась, что казалось, вот-вот черпнет бортом воду. А люди все выбирают и смотрят в ожидании в черную глубину моря. И вдруг тихий рокот прокуренных голосов умолк: заколыхалось в воде что-то похожее на буйные, сносимые сильным течением водоросли. Закипела вода, и стала проступать живая рыба. Иоханнес с Энделём снова перебрались на свой бот... Наступило радостное мгновение — салака с шипением посыпалась на палубу. Трое — Роланд тоже спустился со своего мостика — встали у борта. Иоханнес — посередине, каждому поочередно он помогает поднять черпак и вывалить рыбу на палубу. Только успевает поворачиваться то к одному, то к другому. Рыба пошла. И вроде бы при таком обилии радость притупляет остальные чувства. Но нет. Иоханнес успевал выкинуть обратно в море то форель, то сига или камбалу, приговаривая: «Пусть живет, ее время не настало...»

Первым на голоса со стороны берега среагировал Иоханнес. Он выпрямил спину, повел головой и застыл. В двух милях от нас шла лодка, и мы вдруг услышали гребцов. Я никогда не подозревал, что на таком расстоянии можно слышать людей. Но мое недоумение тут же было рассеяно. Иоханнес, провожая лодку взглядом, что-то тихо проговорил.

— Он сказал, — шепнул мне Эндель, — ветер заходит. Надо вернуться туда, где мы были утром... Немного дальше.

— А куда эти люди гребут? — спросил я.

— Они большие оригиналы. Идут в гости морем. В Кярдла идут.

Линия берега снова сужалась, мы удалялись в море. Постепенно все становилось на свои места. Вроде и рыба пошла, пусть небольшая, но пошла. И солнце выглянуло из-за туч, осветило море, палубу, уже покрытую шелестящей рыбой. А остров не менялся, оставался в моем сознании таким, каким я видел его с самолета: вытянувшимся на все четыре стороны, а вокруг — множество зеленых островков и желтеющих отмелей — банок, будто освещенных из глубины моря. Теперь я был твердо уверен, что видел и запомнил сверху именно эти отмели, на которых стояли сети бригадира Иоханнеса.

Иоханнес по-прежнему был неразговорчив.

Мы уже подходили к следующему ставнику, по нашим с Хели предположениям, к тому, на который он возлагал большие надежды.

— Раз чайки, значит, рыбы здесь много, — сказала Хели. Она видела и чувствовала скрытое волнение Иоханнеса и сейчас, говоря это, сама заволновалась.

— Будем смотреть, — глядя на приближающиеся поплавки, отозвался Иоханнес и взялся за багор...

Приятно было возвращаться на остров на судне, под завязку наполненном рыбой. Теперь, к концу дня, у Иоханнеса были все основания сойти на берег с улыбкой на устах. К нему вернулось прежнее расположение духа, точнее, та уверенность, с какой он сегодня утром собирался в море. И эта посудина тогда казалась ему океанским кораблем, а Суурсадам — самой большой гаванью. Не просто большой по названию или по числу судов, стоящих у причалов, нет, а потому, что именно отсюда уходила основная флотилия колхоза «Хийу калур» на промысел в Атлантику.

— Иоханнес! — крикнул я бригадиру встречь ветру...

— Знаю, знаю, когда вы были на Рухну, кушали жареную салаку с вареньем.

— Нет, я хотел просить вас показать на мотоцикле свой остров.

— Зачем? С самолета видели его? Видели, — говорил старый рыбак, — и с моря смотрели. В Кярдла тоже были. Теперь надо побывать у меня Дома, Тогда будете знать наш остров. — Он повернулся к Хели. — И тебя приглашаю... Сколько рыб ты вернула сегодня в море?

— Двести, — с готовностью ответила она. — А вчера — триста.

Иоханнес тронул одну из пластмассовых бирок в связке, висящей на ее шее подобно ожерелью, стал рассматривать.

— Можно я одну возьму себе?..

Вечером в доме Иоханнеса нас ждала свежезажаренная салака с брусникой.

Хозяин встречал нас у крыльца аккуратного белого дома с красной черепичной крышей. На уложенной плитами дорожке лежали -тени сосен, и предвечернее солнце, цепляясь о верхушку леса, светило над вспаханным полем, освещало косыми лучами обшитые тесом пристройки, гору распиленных дров... Похоже было, мы вступали в дом предков Иоханнеса.

Иоханнес пошел нам навстречу, а крупная осанистая женщина продолжала стоять на крыльце. Мы издали поклонились ей, и она, ответив нам легким движением головы, скрылась в доме. Иоханнес же повел показывать нам свой собственный трактор. Скрипнула тяжелая старая дверь, и в полосе сгущающегося света, в полумраке за трактором, мы с Хели увидели тот самый мотоцикл с коляской из прекрасного путешествия по Хийумаа.

— Если в теревне живешь, — говорил хозяин, вводя нас в дом, — никак нельзя без этой техники...

В уютной гостиной Иоханнес вел себя» странно, двигался молча вокруг накрытого стола и, словно следуя каким-то своим мыслям, переставлял с места на место то тарелку с копченой свининой, то хрустальную вазу с брусникой в сахаре; хитро поглядывал в мою сторону, и я не мог понять: то ли он смущался, то ли это было лукавство, когда приготовлен сюрприз, но до срока ты о нем ничего не узнаешь.

Сели, и хозяйка водрузила на стол гору пышущих жаром красноватых рыбешек. На самом верху лежала большая, хорошо прожаренная салака. Именно ее хозяин положил на тарелку Хели. И тут все мы увидели на ее спинном плавнике пришитую Иоханнесом бирку.

— Это от твоей доброты рыба стала такой крупной и красивой, — сказал он ей.

Надир Сафиев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 3982