«И научите их читать...»

01 марта 1986 года, 00:00

 

Никарагуа — страна молодая, а если точнее сказать — страна молодых. По официальной статистике, больше половины населения Никарагуа — дети и молодежь до двадцати пяти лет.

Рассказывая о времени борьбы с диктатурой, никарагуанцы постоянно употребляют слово «чавалос» — ребята, парни, — и всем слушающим без объяснений ясно, что речь идет о партизанах, о подпольщиках, о революционерах. До сих пор в Никарагуа вспоминают, что национальная гвардия считала своим главным врагом молодых и расценивала молодость как преступление, заслуживающее смертной казни без суда и следствия. Никогда не забудут в Никарагуа те дни, когда озверевшая солдатня в последние часы своего всевластия врывалась в городские кварталы, в селения, устраивала охоту за молодыми.

...У Луисы Флорес было пятеро детей: Рамон, Эрнесто, Хосе, Рауль и Ана. Рамон — старший, ему шел пятнадцатый, Ана — младшая, ей исполнилось пять лет.

Кампания по борьбе с неграмотностью охватила всю страну.Тем июньским утром 1979 года пятеро, как и всегда, полезли на манговое дерево. Луиса могла дать им только по чашке жидкого кофе: муж ее умер, а ей самой разве под силу накормить детей досыта? Вот и «завтракали» они плодами манго.

Тем же утром подразделение национальной гвардии вышло из казарм на «умиротворение» квартала, поддержавшего СФНО. Прежде чем приступить к операции, офицер, снисходительно махнув рукой, позволил солдатам «развлечься». Нужно было поднять боевой дух парней. Они стреляли по живым мишеням и оживленно комментировали каждый удачный выстрел. Выстрел — Рамон... Выстрел — Эрнесто... Выстрел — Хосе... Выстрел — Рауль... Выстрел — Ана...

А коменданте Томас Борхе рассказал мне такой эпизод. Однажды в горах, на партизанской базе, проводили они занятия с крестьянами по военному делу. Объясняли, как стрелять из пулемета, бросать гранаты, разбирать и собирать карабины...

— Вот тут к нам и подошел наш знаменитый Карлос Фонсека (Карлос Фонсека Амадор (1936–1976) — революционер, основатель Сандинистского фронта национального освобождения. Погиб в бою с сомосовцами.). Молча понаблюдал за занятиями, потом отозвал меня в сторону и говорит: «Отлично работаете, молодцы. Но знаете, обязательно научите их читать. Просто так стреляют и в гвардии. Невелика хитрость научиться этому. Я же хочу, чтобы наши бойцы знали, почему и в кого они стреляют, за что воюют. Они должны быть грамотными. Так что учите их не только войне, но и грамоте. Вернее, сначала грамоте, а уж потом войне...»

Представим себе страну, где только что закончилась кровопролитная война против диктатуры. Города и промышленные предприятия лежат в руинах, поля вытоптаны, деревни выжжены, десятки тысяч беженцев, раненых, сирот, инвалидов, людей, оставшихся без крова... И вот на пятнадцатый день новой власти революционное правительство принимает декрет о ликвидации неграмотности, считая эту задачу одной из главных.

Общенациональная кампания по ликвидации неграмотности началась в марте 1980 года. Основная тяжесть этого труднейшего поручения революции легла на плечи молодежи. Студенты, школьники, рабочие, активисты «Сандинистской молодежи 19 июля» — революционной организации юных никарагуанцев — направились на фабрики и в кооперативы, в болотистые, непроходимые джунгли Селайи, в горы Сеговии и Матагальпы, в жаркие равнины запада, неся свет знаний людям. Сто тысяч «бригадистов», как называли этих ребят в Никарагуа, вышли на задание, стали добровольными учителями. Через пять месяцев уровень неграмотности в стране снизился до двенадцати процентов. За этот выдающийся успех Республике Никарагуа была присуждена премия ЮНЕСКО имени Надежды Крупской.

Двести тысяч человек, преимущественно крестьян, учатся сегодня в коллективах народного образования, где преподавателями работают вчерашние «бригадисты».

...С Лейлой Мартинес, энергичной девушкой с милым вздернутым носиком и огромными черными глазами, я познакомился в длинных и извилистых коридорах «Радио Сандино», загроможденных ящиками и аппаратурой. — Ола, компа (1 Компа — сокращение от «компаньеро» — товарищ), — весело сказала она, тряхнув непослушными, завитыми в мелкие кудряшки волосами. — Пошли к нам, в отдел международной информации.

Пока мы двигались по лабиринту коридоров, в котором Лейла неизвестно как находила нужные повороты, она рассказала, что закончила факультет журналистики Когда училась, ездила со студенческими батальонами на уборку хлопка и кофе. А еще раньше учила грамоте крестьян во время Кампании, а до этого была в городской герилье (Герилья — партизанская война в городских условиях).

— Я ведь из «Сандинистской молодежи».

— Где тебе пришлось работать во время Кампании?

— На севере, в департаменте Хинотега...

— Трудно было?

— Трудно, компа. Впрочем, это отдельный разговор, потому что Кампания — особенное время. Было радостно и трудно, иногда даже просто невыносимо. Но никогда я не испытывала большего удовлетворения от того, чем занималась. И ни один из периодов моей жизни, даже герилья, не дал мне большего опыта и знания жизни. Это отдельный разговор, найдешь время — расскажу...

Так я услышал

Рассказ «Бригадиста»

Я родилась и выросла в мелкобуржуазной семье. Мои родители держат небольшой магазинчик здесь, в Манагуа, — пульперию. В герилью я попала из-за ссоры с матерью и сестрой. Надоела их чопорность, надоели «приличия» Ну и решила помогать чавалос. Это уже потом ко мне пришли понимание и сознательность. Думаешь, поначалу я знала, что такое наш народ, какой он, чего ждет от будущего? Мое знакомство с народом началось позже, в марте восьмидесятого.

Напряженно и на северной, и на южной границах Никарагуа. Это подразделение внутренних войск участвовало в ликвидации банды «контрас» на границе с Коста-Рикой.Меня направили в деревню под многообещающим названием Ла Рика — Богатая, — что километрах в сорока к северу от Сан-Себастьяна. Добралась я туда к вечеру. Боже мой, Ла Рика! Ужасающая бедность — десяток бамбуковых и дощатых хижин, пульперия, голые детишки с вздутыми животами, тощий мул у коновязи, женщины-старухи... Такой жизни, такой нищеты я еще не видела. Местечко встретило меня неприветливо. Правда, все со мной здоровались. Потом я узнала, что в деревнях так принято — здороваться со всеми, даже с незнакомыми. Разыскала алькальда. Средних лет крестьянин, жилистый, с глубокими морщинами на лице. Звали его дон Педро Берриос. Представилась, сказала, зачем приехала. Алькальд покрутил головой и вздохнул.

— Я, конечно, вам помогу, раз власти вас прислали, — промолвил он наконец, критически оглядев меня с ног до головы. — Однако, думаю, ничего у вас не выйдет. Лучше вам, сеньорита, завтра поутру обратно в город подаваться. А переночевать я вас устрою, об этом не беспокойтесь...

В хижине, куда меня поместили, был земляной пол, голые стены, очаг за перегородкой. Дикий банан скребет листьями по крыше... Темно, жутко...

— Не бойтесь, сеньорита, — говорит дон Педро. — Ничего с вами не случится. Сейчас гамак принесем, хворост... Лампу я вам свою отдам, керосиновую. Растопите очаг, кофе попьете...

Легко сказать — «растопите очаг»... До полуночи я с ним промучилась, сколько хворосту извела, а растопить так и не сумела.

Утром поднялась по-городскому, часов в восемь. Открыла глаза — вижу, дон Педро на пороге сидит, ждет. И понимаешь, компа, вдруг мне стало отчего-то стыдно, неудобно. Вроде все идет нормально, спокойно, а вот стыдно. И так меня это разозлило, что решила я с алькальдом не церемониться.

— Дон Педро, — говорю как можно строже, — где люди, почему не пришли на занятия? Вы — власть здесь, должны обеспечить явку...

— Где ж им быть, людям? — спокойно и опять насмешливо отвечает он. — В поле уже давно. Как солнце встало, так в поле и ушли, Ну, надумали возвращаться?.. — Нет так нет. Гнать я вас, сеньоритата, не могу, — усмехнулся. — Давайте лучше покажу, как очаг растапливать...

Ополченцы города Халапы после боя.

— Я к зеркалу. Боже! Лицо, шея — все в саже... Ах, компа, сейчас-то я понимаю, какой самонадеянной и глупой девчонкой была. Городская сеньорита, чистенькая, в джинсиках, лак на ноготках — и учительница. Чужой я им была, чужой бы и осталась... Если бы не дон Педро и Виктор, командир нашей бригады добровольцев.

Дон Педро по-отечески опекал меня, помогал, защищал. Но поначалу у меня ничего не ладилось. На первые занятия пришли пять человек: дон Педро с женой и свояченицей да двое взрослых его сыновей. Сколько раз, уйдя за деревню, тайком ревела я от отчаяния и беспомощности. Пожилые крестьянки, когда у них что-то не получалось, вставали и уходили. «Оставьте нас в покое, сеньорита, — говорили они мне, — стары мы учиться, да и вы чересчур молоды нас учить». Так заканчивалось большинство уроков.

Положение спас Виктор. Как-то собрал он всех бригадистов, которые работали по окрестным хуторам, и сказал:

— Ребята, трудности у нас одинаковые. Давайте вместе подумаем, что делать. Мне кажется, чтобы завоевать доверие крестьян, нужно выйти с ними в поле. И не просто работать рядом с ними: работать не хуже них. Будет трудно, может быть, очень трудно. Но это единственный путь к их сердцам.

Наутро я пошла с крестьянами в поле. А вечером едва добрела до своей хижины. Следующим утром болело все тело, все суставы. На третий — с помощью дона Педро сделала почти половину того, что обычно делает крестьянка. На четвертый хотелось все бросить и уехать домой. Но после работы в мою хижину пришли восемь женщин и трое мужчин. Мы долго разговаривали, они расспрашивали меня о революции, о Сандино, о жизни в столице. Следующим вечером пришли уже пятнадцать человек, потом двадцать... Так сложился мой класс.

Пять, месяцев по вечерам я учила их читать и писать, а днем они учили меня крестьянскому труду. Про джинсы и маникюр я и думать забыла. Ходила, как и все крестьянки, в ситцевом выгоревшем платье, веревочных сандалиях. Научилась печь великолепные «тортильяс», топить очаг, обмолачивать кукурузу... Многому научилась. А главное — узнала, как живут крестьяне, о чем думают, о чем мечтают. Разве смогла бы я приобрести такой опыт, оставаясь в Манагуа? Никогда. И представляешь, мои бывшие ученики до сих пор пишут мне письма!..

Мальчишки Манагуа

Разбирая старые дневники, относящиеся к сентябрю 1981 года, к первым месяцам пребывания в Никарагуа, я нашел такую запись:

«Мальчишки... Не знаю, где они ночуют. Наверное, в развалинах, которыми изобилует центр старого Манагуа, разрушенный землетрясением 1972 года. Проезжая мимо этих руин по узким, заросшим бурьяном улицам после наступления сумерек, нет-нет да увидишь слабый огонек костра. Он выхватывает из темноты контуры маленьких человечков. А может быть, они спят в дощатых халупах Восточного рынке, раскинувшего на километры свои убогие навесы...

С первыми лучами еще не жаркого утреннего солнца ребятишки появляются на перекрестках, у ресторанов, кафе, дешевых забегаловок, носятся по улицам с ящиками для чистки обуви за спиной... Грязные, одетые в лохмотья... Дети, которых война и репрессии национальной гвардии оставили без родителей.

— Как тебе живется, приятель? — спрашиваю я чумазого паренька, который протирает тряпкой стекло моей машины, пока горит красный свет.

— Хорошо, только есть очень хочется, — бойко отвечает он и весело улыбается, сверкая черными глазенками. — Готово, сеньор! Пятьдесят сентаво...»

Вот такая запись. Тогда подобные сцены встречались, к сожалению, часто. И не только в Манагуа.

В 1983 году правительство Национального возрождения начало кампанию по борьбе с детской беспризорностью. В ней участвовали министерства внутренних дел, социального обеспечения и здравоохранения. Были организованы три центра, где дети, потерявшие родителей, могли жить, учиться, овладевать ремеслами и профессиями. Словом, детские дома.

В одном из них, «Ла Маскота», я и познакомился с Генри Санчесом. Если быть точным, первая встреча с ним произошла на Восточном рынке.

С Хосефиной Рамос, директором Национального центра по делам детей, мы проезжали по узкой, шумной, извилистой улочке рынка. В открытые окна машины лился запах жареной рыбы, долетали крики торговок, обрывки фраз. Вдруг Хосефина, с неожиданным для ее комплекции и степени доктора юриспруденции проворством, на ходу выскочила из машины и... нырнула под прилавок. Через мгновение, тяжело дыша, она тащила за шиворот чумазое и оборванное существо с копной вьющихся волос. Существо это упиралось, но Хосефине все же удалось втолкнуть его на заднее сиденье и захлопнуть дверцу. Человечек сердито сверкнул темными глазами, шмыгнул носом и произнес:

— Меня зовут Генри Санчес. Донью Хосефину я знаю. А ты кто такой?

Как выяснилось из рассказа Санчеса, из интерната он удирал уже пять раз. Непременно удерет и сейчас, только передохнет и подкормится. Почему? Есть одно очень важное дело. Но вот если бы ему удалось попасть в «Ла Маскота», там бы он остался. Почему? Говорят, там можно выучиться даже на механика, а моторы он любит.

— Ну что с ним прикажете делать? — воскликнула Хосефина Рамос. — Ведь опять удерет. Придется, видно, отправить его в «Ла Маскота». Все туда хотят, а мест в детском доме всего пятьсот...

Когда мы доставили Генри в «Ла Маскота», он дал обещание не пытаться бежать.

Позднее Хосефина дополнила рассказ мальчишки. Генри — круглый сирота. Мать умерла, когда он был еще совсем малышом, отец погиб при освобождении города Масайи. Но Генри не верит в его гибель, ищет отца по всей стране. Это и есть то самое «важное дело».

Генри Санчеса мне увидеть больше не пришлось, но знаю, что жизнь его устроилась и из «Ла Маскота» он не удрал,

Надо сказать, что за три с лишним года, проведенных мной в Никарагуа, судьба многих юных никарагуанцев менялась на глазах. Революция, преобразующая страну, неизбежно меняет и жизнь людей, образ их мыслей, само отношение к действительности...

Впервые я обратил внимание на Маурисио все в том же 1981 году. С утра и до вечера мальчишка вертелся на одном из оживленных перекрестков Манагуа. Очень скоро он подхватил наше словечко «привет» и, завидев мою машину, махал рукой и кричал на всю улицу: «Привет, русо!» Пока горел красный свет, мы успевали поболтать. А его команда — семь-восемь мальчишек перебегали от машины к машине и совали в окна кульки с мандаринами, газеты, жевательную резинку. Они зарабатывали на жизнь. Сам же Маурисио устраивался на крыльце углового кафе, неторопливо раскладывал на деревянном ящике коробочки с ваксой, щетки, бархотки: чистил обувь. Дело уважаемое, и потому именно он «заведовал» перекрестком. Мальчишки безусловно признавали его авторитет.

Однажды в сильный ливень я заскочил в кафе. Маурисио был на посту — сидел на ступенях, накрывшись с головой куском полиэтиленовой пленки. Я пригласил его перекусить. Мальчишка не заставил долго себя уговаривать, но все же решил дать необходимые разъяснения.

Юная жительница Манагуа.

— Вообще-то есть я не хочу, — проговорил он, с удивительной быстротой опустошая тарелку. — Правда, сегодня я не пообедал — некогда было. Вот еще бы кока-колы... Очень нравится кока, а хозяин мне в кредит не верит...

Судьба тринадцатилетнего Маурисио весьма типична для детей его поколения. Жил он с матерью и тремя младшими братишками. Отца убили сомосовцы. Учиться еще не начинал: мать больна и не может работать. Все пятеро живут на его заработок. Нелегко, но что делать? Жизнь получше станет, можно и об учебе подумать.

Через год я встретил Маурисио в маленькой автомастерской. Он обрадовался и как со старым знакомым поделился новостями: учится на механика, ходит в первый класс школы для взрослых.

— Как дела дома, Мауро? — спросил я.

— Мама умерла в августе... — вздохнув, ответил он. — Живем теперь вдвоем с братишкой. Двух младших приняли в «Ла Маскота». Я их навещаю. Сыты, одеты, учатся, играют... Ребята с перекрестка разошлись. Кое-кто работает, как и я... Знаешь, русо, мне читать понравилось. Почему? Кино посмотрел, — и все, а тут читай, сколько хочешь раз. Прочел одну книгу, бери другую... Ты говорил, у тебя книги есть. Дашь?

С тех пор Маурисио не раз забегал ко мне. Возбужденный, радостный, он вечно куда-то торопился, выпаливал новости: «Был с молодежной бригадой на сборе хлопка. Мирные парни. Дружные, веселые...», «Вступил в «Сандинистскую молодежь». Ячейку у себя в мастерской сколачиваю...», «Записался в народную милицию. Карабин изучаем — сборка, разборка...»

Последняя наша встреча произошла незадолго до моего отъезда. Я поехал тогда в командировку на север, в районы боевых действий сандинистской народной армии. Обстановка в те дни накалилась донельзя — приближались первые в истории Никарагуа демократические выборы, и «контрас» особенно усердствовала, отрабатывая полученные от Белого дома доллары... И все в стране понимали, что сомосовские группировки, вторгшиеся в пределы республики, должны быть разбиты. Молниеносно, наголову, одним ударом. Только так можно было удержать американскую администрацию от прямой интервенции.

Бои шли жестокие.

Раньше индейцы мискито относились к чужакам настороженно. Но теперь офицеры сандинистской армии — почетные гости в индейском поселке.

В поселок Эль Хикаро мы приехали под вечер. Было тихо. На горы Сеговии уже наполз туман, укрывая синие леса белой пеленой. Из темных провалов ущелий надвигалась ночь, и лишь вершины, разорвав туман, плыли в призрачных сумерках.

На тесной соборной площади, окруженной кустами и кособокими домишками под черепичными крышами, подмигивал огонек костра. Тихо 5 тенькала гитара.

— О вчерашнем бое лучше Маскоту расспросите. Он у нас отличился, — негромко сказал капитан Сесар Ларгаэспада, помешивая веточкой кофе, булькавший в котелке над костром. Солдаты заулыбались, красные блики плясали по смуглым лицам. — Что смеетесь! Вы-то привычные, а у парня — первый бой...

— Понимаешь, компаньеро. — Капитан приподнялся на локте. — Он мальчишка совсем, Маскота. Недавно в батальоне. И в первом же бою убил сомосовца.

Маскота, сменившись с караула, молча подошел к костру, возле которого дремали солдаты. Мне не спалось, и я взял на себя роль «кочегара» — сидел на куске брезента и подбрасывал в огонь хворост.

Я узнал Маурисио, хотя он раздался в плечах, повзрослел, над верхней губой темнел пушок. Поначалу разговор не задался: Маскота отвечал вяло, как бы нехотя.

— Ничего, Маурисио, понятно. Первый бой... — повторил я слова капитана.

— Компаньеро, тебе приходилось стрелять в человека?

— Нет.

— А сколько тебе лет?

— За тридцать...

— А мне шестнадцать, и я уже убил...

Он замолчал, глядя на огонь.

— Но ведь так нужно, — сказал он, не отрывая взгляда от огня. — И будет нужно, пока они лезут к нам. Значит, стрелял я по справедливости, правда?

— Правда, Маурисио...

Молодежный батальон

Резервные батальоны формировались в те дни на фабриках и в университетских аудиториях, в учреждениях и госхозах. Десять батальонов в первые месяцы 1983 года сформировала «Сандинистская молодежь 19 июля». Они так и назывались — молодежные. Студенты, школьники старших классов, рабочие, шоферы, крестьяне.

Резервный батальон 30-62 создавался в Манагуа. Самому старшему из его бойцов было двадцать два года, самому младшему — пятнадцать...

«Контрас» пришли из Гондураса. Несколько группировок, в совершенстве постигшие науку убийства в тренировочных лагерях под руководством американских инструкторов. Больше тысячи головорезов, готовых на все, вооруженных автоматами, минометами и пулеметами. Кровавый след тянулся за ними по никарагуанской земле. Их потрепали в боях, им перекрыли все пути отхода. Тогда «контрас» сбились в стаю и пришли сюда, в горы, что раскинулись на многие десятки километров в департаментах Матагальпа и Хинотега....В горах третий день лил дождь. В окопах — по щиколотку воды. Размыло тропы, пропитался влагой лес. Третий день отряд ополченцев — два взвода из батальона 30-62 — сидел в двух охотничьих хижинах на перевале.

Провожая отряд, командир батальона, армейский лейтенант, ткнул пальцем в карту и сказал: «Надо оседлать этот перевал. Банда может попытаться прорваться именно там. С перевала ни шагу. Если появятся «контрас», задержите, сколько сможете. Мы подойдем, выручим...»

Комиссаром отряда был Освальдо Мансанарес. Единственный член СФНО в батальоне, участник борьбы против диктатуры с 1976 года, он мечтал стать офицером народной армии, а пока учился в вечерней школе для взрослых.

Командир отряда, Карлос Лакайо, восемнадцатилетний студент медицинского училища и санитар одного из столичных госпиталей, писал своим друзьям в Манагуа: «...Хочу сказать вам, ребята, что настоящим революционером, революционером на деле, а не на словах, быть очень трудно. Нужно пройти через многие испытания, чтобы иметь право называть себя этим словом. Я очень рад, что здесь, в горах, в нелегких условиях борьбы с бандами прохожу одну из таких проверок. Надеюсь с честью выдержать ее. С революционным приветом. Карлос».

Их было пятьдесят — парней, оседлавших перевал.

Дождь прекратился ночью. С вершин сразу пахнуло холодом. Армандо Монтеррей сидел, привалившись спиной к огромному камню на вершине холма. Ледяной ветер пронизывал до костей, забирался под мокрую рубашку. Армандо, поднес часы к глазам: 3.15, до смены еще долго — 45 минут. Он представил себе, как сдаст пост сменщику, как придет и выпьет горячего кофе...

Едва слышный шорох оборвал раздумье. Армандо вгляделся в ночь: ему показалось, что темнота сгустилась и колыхнулась навстречу.

— Стой, кто идет? — крикнул он, вскочив на ноги. В ответ — автоматная очередь и взрыв гранаты...

Авангард банды численностью 150 человек, вооруженный минометами и гранатометами, по планам главарей, именно в этом месте должен был прорвать кольцо.

Бенито Санчес по прозвищу Локо 1 не торопился. Ночь. Неизвестность. Весь немалый военный опыт Санчеса — сначала сержанта национальной гвардии, потом главаря группировки в двести стволов — говорил, что опасности нет. Сандинисты вряд ли могут серьезно противостоять его банде... Ведь, судя по всему, у них только ручные пулеметы...

1 «Loco» — сумасшедший.

...Минометный обстрел сменялся пулеметным. Затем опять вступали минометы. Совсем рассвело. Яркое солнце поднялось над горами. Первых раненых устроили в хижине, но бандиты пристрелялись и к этой цели. Мины рвались все чаще, все ближе. Под огнем раненых перенесли в более безопасное место.

Первая атака сомосовцев захлебнулась. За ней последовали вторая, третья, четвертая...

Братья Габриэль и Альберто Мадригаль сражались в одном окопе, в центре позиции. «Братишка, — вдруг проговорил старший Альберто, взглянув на брата, — ведь у тебя сегодня день рождения! Семнадцать!» Они только что отбили очередную атаку. Габриэль вытер рукой пороховую гарь с лица и улыбнулся. «Ребята!, — крикнул Альберто, высунувшись из окопа, — у Габриэля сегодня день рождения!» — «Поздравляем! — донеслось в ответ. — Вечером отпразднуем!»

Через десять минут в окопе, где были братья, разорвалась мина.

...На четвертом часу боя замолчал правый фланг обороны. Туда, подхватив ручной пулемет, бросился Карлос. Он поспел вовремя — бандиты были в полусотне метров от линии окопов.

Меткие очереди заставили врагов откатиться, оставив несколько неподвижных тел в голубоватой форме. Командир отправил двух бойцов в хижину за боеприпасами. Карлос дождался их возвращения и побежал, низко прижимаясь к земле, держа наготове пулемет. Выстрела вражеского снайпера никто не слышал. Карлос упал. Команду принял Освальдо.

Патроны кончались. Ребята вставляли в автоматические винтовки последние обоймы. Сомосовцы усилили атаки. В ход пошли ножи и гранаты. «Сдавайтесь, сукины дети!» — орали «контрас», поливая окопы свинцом.

«Держаться!» — неслось по цепи. «Держаться!» — шептал Освальдо, сползая по влажной стене окопа.

«Держаться!» — кричал, выскакивая навстречу сомосовцам, Альберто Талавера — огромный, сильный. Ударом приклада карабина он размозжил череп одному бандиту, всадил штык в другого. И упал сам, перерезанный очередью. В контратаку поднялись все ополченцы. Сомосовцы опять побежали.

В 9.30 утра Локо скомандовал отход. Он уже не ждал перелома в ходе боя. Понял, что здесь их не пропустят. Пусть сам майор Федерико Гомес, шеф, ходит на сандинистов в штыковые атаки. С него, Локо, довольно. Не сумасшедший же он, на самом деле!..

Ребята видели, как бандиты скрылись в зарослях.

Из пятидесяти бойцов отряда двадцать погибли в бою. Те, кто выжил, продолжают воевать с «контрас» на севере и юге Никарагуа.

В. Орлов, наш спец. корр. Фото автора

Михаил Белят

Просмотров: 6479