«Когда-нибудь это кончится...»

01 января 1986 года, 00:00

Коллаж Г. Комарова

После долгих лет вынужденной эмиграции ему недавно удалось побывать у себя на родине, в Чили. Нас познакомил чилийский журналист Андрее на вечере солидарности, и мы договорились о встрече, чтобы подробно поговорить о том, что он видел во время своей поездки.

Разумеется, пока в Чили сохраняется фашистский режим, его настоящее имя должно оставаться в тайне. Для нас сидящий напротив человек — просто чилийский коммунист Фернандо.

Смуглое лицо худощаво. Высокий, покрытый ранними морщинами лоб и крупный волевой подбородок можно было бы назвать суровыми, но глаза — необыкновенно добрые, лучистые — сразу располагают к себе.

Конечно, Фернандо ездил в Чили не из любопытства. Стоило ему попасть в поле зрения пиночетовской охранки, маскирующейся под благозвучным названием «Национальный информационный центр» — «Сентраль насьональ де информасьон», — а на самом деле ни в чем не уступающей своей зловещей предшественнице ДИНА, и тогда не миновать ареста, застенков, пыток. А могли и просто убить, как уже убили многих товарищей.

Фернандо показывает кипу газет и журналов, лежащих на столе.

— Это я привез оттуда. Официальная пропаганда пытается уверить, что счастливее чилийцев никого нет. Абсолютная чушь! С каждым днем ширится борьба против режима Пиночета. Но понять, почему вопреки жесточайшему террору сопротивление народа становится все решительнее, почувствовать все это можно, лишь побывав там, в Чили.

«Без борьбы нет перемен!»

По приезде в родной Сантьяго Фернандо поселился в центре в недорогой гостинице на улице Кинта-Нормаль, рекомендованной друзьями. Больше всего ему хотелось сразу же отправиться к отцу, которого не видел много лет. Но нужно было осмотреться, чтобы не подставить под удар ни его, ни себя. Поэтому первые дни Фернандо ограничивался неспешными прогулками по центральным улицам.

Внешне здесь все выглядело так же, как и раньше. Зазывно сверкали витрины магазинов, соперничали свежевыкрашенными и подновленными фасадами здания банков и иностранных концернов. Можно было подумать, что процветание и впрямь снизошло на чилийскую столицу, если бы в уличной толпе то и дело не мелькали лотошники с какими-то жалкими поделками и не было такой массы праздно слоняющихся людей с изможденными лицами — безработных.

Наконец, убедившись, что его личность ни у кого не вызвала особого интереса, в один из дней Фернандо сел в автобус, идущий в окраинный рабочий район Гран-Авенида, где жил теперь отец. Пассажиров было мало, но он не удивился, поскольку знал, что после очередного повышения платы за проезд многие предпочитают ходить пешком. На какой-то из остановок в автобусе появился высокий, чуть сутуловатый мужчина в залатанных брюках, старом свитере и стоптанных ботинках. Он не спеша двигался по проходу, по очереди наклонялся к пассажирам и что-то тихо говорил. Прислушавшись, Фернандо понял, что речь идет о нескольких сентаво. Нет, он не нищий, а рабочий-строитель, всю жизнь возводил дома здесь, в Сантьяго. Только уже давно не может найти работу, а видеть, как дети голодают, нет сил. Мужчина смотрел прямо, спокойно, сохраняя непривычное для такой ситуации достоинство. Удивила Фернандо и реакция пассажиров: большинство выслушивали рассказ о бедственном положении с сочувственным вниманием и без лишних слов опускали в протянутую ладонь кто сколько сможет.

Пройдя весь салон, мужчина остановился у двери и сдержанно поблагодарил за участие. Потом с горечью, смешанной с негодованием, добавил:

— Если бы нас не довел Пиночет, разве стал бы я, рабочий человек, с такими вот руками, побираться? Но когда-нибудь это обязательно кончится...

Еще минут двадцать автобус колесил по узким окраинным улицам, прежде чем Фернандо сошел. В этом рабочем районе нищета и запустение бросались в глаза на каждом шагу. Облупившиеся стены, заваленные мусором перекрестки, газетная бумага вместо стекол во многих окнах — как это все не походило на парадный блеск вылизанного центра. Бледные детские лица с голодным блеском в глазах красноречивее всяких слов говорили о том, как трудно живется трудовому люду. И хотя уже наступила зима, многие из встречавшихся ребят были босы. Да, такого здесь раньше не водилось. На стене одного из домов красной краской было написано: «Без борьбы нет перемен! Пиночет, убирайся вон!» И еще на одно обратил внимание Фернандо: на многих дверях — пятна черной краски. Такое же пятно было и на подъезде дома, где жил отец.

Впрочем, радость встречи после долгих лет разлуки поначалу заслонила эту странную деталь. Отец засыпал Фернандо вопросами о его делах, о том, как ему удалось вернуться в Чили, о находящихся в эмиграции товарищах.

Он очень похудел и от этого выглядел еще более постаревшим и усталым. И одет щеголеватый когда-то адвокат был хотя и аккуратно, но более чем скромно: старые вылинявшие брюки, застиранная рубашка, давно вышедший из моды галстук.

Заметив плохо скрытую жалость во взгляде Фернандо, отец грустно усмехнулся:

— Как видишь, похвастаться нечем. Даже нам, юристам, приходится туго. Учителя, врачи, университетская профессура — словом, все, кто раньше принадлежал к обеспеченным средним слоям, теперь едва сводят концы с концами. Кроме, конечно, тех немногих, кто служит диктатуре. О рабочем люде и говорить нечего. Им приходится проявлять чудеса изобретательности, чтобы только не умереть с голоду. Посмотрел бы ты на их лачуги: ни света, ни воды, ни канализации. Земляные полы. Ветер свищет во все дыры, а топить нечем, денег нет. Да что там отопление. На обувку детворе и то не хватает. Купить пару ботинок — значит оставить семью без еды минимум на полмесяца...

Когда пришла с работы Мирейя, на которой отец женился после смерти матери Фернандо, уже смеркалось. Отец вышел на кухню разжечь керосинку. В этом доме давно не пользовались газом: слишком дорого.

Пока отца не было, Мирейя, присев к столу, стала рассказывать о нем.

— Он все такой же. Берется защищать людей, которым адвоката нанять не на что. Вот недавно выиграл один процесс и не заработал ни сентаво. А его противники на суде обозлились до того, что стали по радио угрожать расправой.

— Ты рассказываешь о деле Ригоберто Муньоса? — спросил вошедший отец.— Ничего, пусть грозят. Бессонницей от этого я страдать не буду. Чтобы спокойно спать, мне достаточно, если совесть моя чиста...

Дело Муньоса, как убедился Фернандо, было не совсем обычным. Этот рабочий, отец большого семейства, получил от государства квартиру во времена правительства Сальвадора Альенде. После прихода к власти военных он продолжал исправно вносить прежнюю квартплату, хотя компания, к которой перешли бывшие недорогие государственные квартиры, в несколько раз повысила ее. Кончилось тем, что Муньоса обвинили в неуплате и попытались вышвырнуть на улицу. Дело дошло до суда. Отец взялся защищать рабочего и выиграл процесс.

Поскольку приближался комендантский час, Фернандо решил заночевать у отца: попадаться в руки карабинеров (Военизированная полиция в Чили.) в запретное время было совсем ни к чему. За окном стемнело, комната погрузилась во мрак. «Приходится экономить», — словно извиняясь, пояснила Мирейя. Наконец в соседних домах стали зажигаться редкие огоньки. Отец тоже потянулся к выключателю. Загорелась под потолком тусклая лампочка. Разговор продолжался за скромным ужином. И вдруг все разом погрузилось в темноту.

— Где у вас пробки? — вскочил Фернандо.

— Не суетись, это не пробки, — засмеялся отец.— Просто ребята из Сопротивления рванули высоковольтную опору. Это у нас часто случается. Теперь послушай, что дальше будет.

Стычки с полицией стали обыденным явлением в чилийской столице.

Где-то в темноте звякнула одна кастрюля, затем другая, третья... И вот уже настоящий «кастрюльный оркестр» огласил окрестности. Весь квартал загудел от металлического звона. Под его аккомпанемент послышалось дружное скандирование: «Долой Пиночета!», «Долой диктатуру!», «Единый народ непобедим!»

— А что это у вас за черное пятно у входа? — вспомнил Фернандо.

— Это целая история, — оживился отец.— Вот послушай. Живет тут у нас один, дон Непомусено. Всегда держался особняком, ни во что не вмешивался. А когда к власти пришли военные, он сразу побежал в полицию предлагать свои услуги. Словом, местный «соплон» — филер. Ему поручили доносить на всех подозрительных и недовольных режимом. Ну и он от усердия стал метить двери черной краской. Мы сначала пытались ее соскабливать, но ты бы видел, с каким упоением он снова «метил» нас. А потом посмотрели, посчитали и увидели, что меченых домов у нас больше, чем немеченых, так чего же нам бояться, если нас так много? Полиция, конечно, внесла все «неблагонадежные» дома в свои списки, но на обыски и аресты по этим меткам так и не решилась. А дон Непомусено после этого скис, убедился, что против людей не пойдешь. Теперь дома отсиживается. Боится. Да и не только он.

И отец рассказал о любопытном случае, который произошел с их дальней родственницей, тетей Лаурой. Старушка была доктором философских наук, специалистом по материализму XIX—XX веков. За то, что она упоминала в своих лекциях Маркса и Энгельса, после фашистского переворота ее сразу же вышвырнули из университета, запретив даже появляться в его окрестностях. Лишь недавно нынешний ректор, не разделяющий научных увлечений тети Лауры, но по-человечески симпатизирующий ей с давних пор, пригласил ее на малооплачиваемую должность, кем-то вроде лаборанта, естественно, без права читать лекции.

Ради собственного спокойствия старушка решила убрать из дома все, что в случае обыска могло быть сочтено «подрывными» материалами: собрала в картонную коробку старые газеты, тетради с записями лекций, письма, фотографии. Отец помог ей отнести «архив» на пустырь за городом, и они развели целый костер.

Когда огонь уже догорал, неподалеку остановился грузовик. Четверо приехавших карабинеров стали доставать из кузова пачки книг и сваливать в кучу. Потом облили бензином и подожгли. Заметив, что за ними наблюдают, поспешно сели в машину и умчались.

Тетя Лаура не удержалась: любопытно, что понадобилось жечь, причем с оглядкой, «бесстрашным» карабинерам? Подошли к пылающей куче. Железным прутом отец выковырял одну книгу, загасил тлевшую обложку. Они взглянули на титульный лист, и оба залились смехом.

В таких трущобах живет рабочий в Сантьяго.Это была книга двух американских журналистов, представителей довольно реакционного журнала, посетивших Чили по специальному приглашению Пиночета. Разумеется, им был оказан самый теплый прием. Они смогли побывать где хотели, посмотреть что хотели и встретиться с кем хотели. Заранее был заключен контракт на перевод будущей книги на испанский язык и ее издание в Чили большим тиражом. Власти не сомневались, что американские журналисты не пожалеют красок, расписывая «благоденствие чилийского народа в результате правления Пиночета». Однако увиденное ими настолько не соответствовало официальной версии, что книга фактически стала разоблачением ненавистного чилийцам фашистского режима и его вашингтонских покровителей.

Тетя Лаура окинула взглядом пожарище.

— Тысяч десять экземпляров, не меньше. Выходит, весь тираж.

Она повертела в руках обгоревшую книжку, постояла в нерешительности, затем сунула томик в сумку и заговорщически подмигнула:

— Пусть у меня в доме будет хоть какая-то «подрывная» литература.

...Фернандо помолчал, как бы давая нам время осмыслить этот курьез, потом сказал:

— Случай с этой книгой тоже очень показателен для нынешней атмосферы в Чили. Диктатура все еще карает за хранение так называемой «подрывной» литературы. Но устраивать на улицах костры из книг, как раньше, уже не решается. Это могло бы кончиться градом тухлых яиц и помидоров, а то и еще чем-нибудь похуже.

Песня во имя жизни

Как и всегда, в этот день город с раннего утра наполнился спешащими на работу людьми. Позже, когда открылись магазины, поток пешеходов поредел. Ничего необычного, если не считать притаившиеся в сквериках и переулках бронетранспортеры и автобусы с полицейскими.

Со скамейки в тенистом уголке на Пасео Аумада, где, закрывшись газетой, сидел Фернандо, было хорошо видно, что происходит в одной из стоявших неподалеку полицейских машин. В ней тесно, как фасолины в стручке, сидели карабинеры — здоровенные громилы почти двухметрового роста.

Возле углов домов и в подъездах расположились характерные личности с одинаковыми, упитанными лицами — агенты тайной полиции. Раз они появились на улице, значит, ожидается демонстрация. Ведь их задача — смешаться с толпой, спровоцировать беспорядки, чтобы дать повод полиции начать расправу.

Но сегодня, видимо, произошла осечка. Время близится к полудню, но в городе все спокойно. Карабинеры, сдвинув каски на лица, лениво подремывают. Водитель от нечего делать крутит приемник, то и дело натыкаясь на знакомую всем чилийцам песню Виолетты Парра (Парра Виолетта (1917— 1966) — чилийская фольклористка, композитор и исполнительница песен, известная своей деятельностью в защиту национальных культурных ценностей чилийского народа.) «Спасибо жизни». Но в полицейском автобусе никто не увлекается такого рода лирикой, и водитель механически переводит ручку настройки дальше.

Вдруг среди полицейских возникает растерянная суета. Звучат команды, одна за другой машины срываются с места и уезжают.

Между тем причиной внезапной тревоги, поднявшей на ноги сосредоточенные с вечера полицейские силы, послужила та самая песня «Спасибо жизни». В этот день ее мелодия послужила для тысяч людей своеобразным паролем. Несколько неправительственных радиостанций с утра передавали ее в различном исполнении. В книжных магазинах, газетных киосках и просто на улицах молодые ребята раздавали белые листочки с ее словами. А когда часы пробили полдень, тысячи, десятки тысяч людей, собравшись в заранее условленных местах, запели ее как гимн борьбы. Песню подхватили рабочие на заводах, продавцы магазинов, служащие государственных учреждений. Она неслась из окон банков, министерств, школ, автомобилей. Казалось, сами седые «пикачос» — вершины Анд, взметнувшиеся над Сантьяго, вторят бесчисленным голосам, десятикратно усиливая знакомый мотив. Вторил песне, забыв об осторожности, и Фернандо, покинувший сквер на Пасео Аумада сразу же вслед за полицейскими.

Стражи порядка не были готовы к такому началу ожидавшейся демонстрации протеста и от этого по-настоящему озверели. Разбившись на группы, с карабинами наперевес, они бросались туда, откуда доносилось пение. Но песня звучала отовсюду. И грозная, хорошо отлаженная за годы террора репрессивная машина забуксовала и в конце концов оказалась парализованной. А люди не только смогли допеть до конца «Спасибо жизни», но и спеть десятки других песен борьбы и протеста.

Рейсы Сантьяго — Сантьяго

Рене — страстный популяризатор песен борьбы, песен протеста, унаследовавший и развивающий лучшие национальные традиции чилийского фольклора. Трудно переоценить все то, что он сделал, чтобы песни Виктора Хары, Виолетты Парра, ансамблей «Инти-Иллимани», «Килапаюн» и многих других зазвучали во всех уголках Чили и во всем мире. После фашистского путча Рене всю свою энергию направил на то, чтобы запрещенная диктатурой песня продолжала оставаться спутницей чилийцев в их борьбе. И хотя пиночетовская охранка выдворила его из страны, он не сложил оружия. Сотни музыкальных программ, подготовленных им, пробили стену изоляции с помощью многих зарубежных радиостанций, вещающих на испанском языке.

Не одну полицейскую осаду пришлось выдержать столичному университету.

Проведя долгие годы в эмиграции, он наконец добился разрешения вернуться на родину. И когда 12 июля 1984 года тысячи людей собрались в театре «Кауполикан», чтобы отметить 80-летие со дня рождения Пабло Неруды, Рене был с ними. Долго не смолкали овации, когда публика его узнала. Он пел то, что просили люди, скандировал лозунги, которые были у всех на устах. Пять часов не расходилась публика из театра «Кауполикан».

На следующий день Рене получил распоряжение властей покинуть страну. Вместе с двумя другими товарищами он был доставлен из своей квартиры в аэропорт «Пудауэль» и посажен на рейс Сантьяго — Буэнос-Айрес. Когда воздушный лайнер приземлился в аргентинской столице и подрулил к зданию международного аэропорта «Эсейса», их встретили вежливые представители иммиграционной службы и без задержек проводили в самолет, отправлявшийся обратно. В тот же день трое путешественников поневоле снова оказались в Сантьяго. Одновременно аргентинские власти уведомили режим Пиночета, что отказываются принять у себя высланную без объяснения причин группу чилийских граждан, не просивших у Аргентины политического убежища. Случай по-своему беспрецедентный. Когда-то принять у себя тех, кого высылал Пиночет, считалось актом солидарности. Теперь ссылка на отсутствие формального запроса о политическом убежище помогла чилийским патриотам вернуться.

Из аэропорта, однако, чилийские полицейские их не выпустили, оставив на ночь в зале ожидания. Наутро, не говоря ни слова, сопроводили в первый же самолет, вылетавший в Боготу. Но и в колумбийской столице они не задержались и вскоре опять дышали воздухом родного «Пудауэля».

Телеграфные агентства уже следили за их поединком с диктатурой. Сотни друзей собрались в аэропорту, чтобы выразить восхищение мужественными соотечественниками.

Теперь уже любая попытка тайком расправиться с Рене и его товарищами грозила Пиночету дипломатическими осложнениями. Но позволить трем смельчакам покинуть аэропорт и вернуться домой означало признать свое поражение. Наконец был найден юридический предлог, и высылка из страны была заменена ссылкой в отдаленные районы Чили.

Так Рене оказался в местах, где родился и вырос: в Пуэрто-Кочране, на окраине Патагонии и почти что в двух шагах от Магелланова пролива. Но и ссылка эта обернулась моральным поражением режима: Рене получал там письма со всех концов Чили, из других стран от людей, которые мысленно были с ним все три месяца, пока он находился в изгнании...

Зачем нужны старые покрышки

Как-то, когда Фернандо был в гостях у тети Лауры, раздался звонок в дверь. Старушка вышла в прихожую и тут же вернулась с пареньком лет шестнадцати-семнадцати. Хитрющая физиономия, насмешливый взгляд.

— Вот, познакомься: это Вильфредо. Опять пришел за старыми покрышками.

— Зачем тебе старые покрышки? — удивился Фернандо.

— Я их коллекционирую. Собирают же люди марки и монеты. У каждого свое хобби. У меня — старые автомобильные покрышки.

— Знаешь, Вильфредо, — сказала тетя Лаура, — я уже надоела всем своим знакомым с твоими покрышками. Вон возьми в прихожей одну-единственную...

Со слов тети Лауры выяснилось, зачем на самом деле нужны пареньку эти покрышки. Вильфредо отвозит их в пригород, куда-то в Ла-Гранха, к знакомому сапожнику, занимающемуся по нынешним временам в основном починкой обуви. У того небольшая мастерская, и ни у кого не вызывает подозрений, что там много старых покрышек. Ведь резину для ремонта обуви такую, как нужно, сейчас не достать.

А тем временем в задней комнате мастерской с покрышками проделывались удивительные манипуляции. Они набивались опилками, стружками, углем. Все это пропитывалось бензином или мазутом. Потом подсохшие и готовые к употреблению покрышки складывались в углу до очередного дня протеста...

Как их пускают в дело, Фернандо вскоре пришлось увидеть самому.

Наступил очередной день протеста. Десятки тысяч чилийцев вышли на улицы. Группа демонстрантов, направлявшаяся в сторону центра, подхватила Фернандо на Аламеде и увлекла за собой.

Вскоре впереди раздались взрывы гранат. «Слезоточивый газ», — догадался Фернандо. Потом донеслись выстрелы.

Одна из групп бросилась в улочку, на углу которой пристроился Фернандо.

— Бежим, товарищ! — закричал кто-то, пробегая мимо. Фернандо пробежал вместе со всеми метров сто. И вдруг увидел Вильфредо. Бледное лицо, плотно сжатые губы. Он совсем не походил на того разбитного паренька, что заходил к тете Лауре. В руках Вильфредо держал автомобильную покрышку. Он был не один, вооруженные такими же покрышками, по бокам улицы стояло около десятка ребят.

Вот пробежали последние демонстранты, и в одну секунду улица оказалась перегороженной покрышками, ящиками, кусками досок. Появились карабинеры. Когда до баррикады им оставалось метров двадцать, в нее полетела бутылка с зажигательной смесью. Все сооружение вспыхнуло как факел. Карабинеры остановились, не решаясь штурмовать огненную преграду. Теперь им нужно ждать, пока подойдет бронетранспортер или пожарная машина, а значит, демонстрантам хватит времени, чтобы благополучно скрыться.

Они разойдутся по домам, предприятиям, учреждениям, чтобы вскоре снова выйти на улицы. И с каждым разом их будет становиться все больше и больше.

Мы поднялись, чтобы попрощаться с хозяином.

— Подождите минутку, — сказал Фернандо. Он подошел к полке с книгами, достал одну и протянул мне.

— Возьми на память.

Я недоуменно взглянул на заглавие. Это был «Ежегодник национального сельскохозяйственного общества Чили». Фернандо рассмеялся.

— Дай мне.

Он взял со стола перочинный нож, сделал тонкий надрез на переплете и достал оттуда вымпел: на прямоугольном кусочке грубой светлой материи со скошенной с двух сторон к центру нижней частью была изображена эмблема Коммунистической партии Чили. В разделенном на верхнюю голубую и нижнюю красную части круге, обрамленном густыми пшеничными колосьями, — серп и молот, а над ними — маленькая белая звездочка.

— Не понимаешь? — спрашивает Фернандо.— Это я привез из Чили. А ведь еще недавно нашим товарищам с огромным трудом и риском приходилось доставлять туда подобные вещи из-за границы. На этом же можно поставить марку: «Сделано в Чили, год выпуска — нынешний».

В. Деруга

Просмотров: 5244